Кому ты принадлежишь сегодня?

Хенджин не был бы Хенджином, если бы, почувствовав подступающие слёзы, просто оставил всё как есть. Не то что Хан, который тихо выбрал поплакать дома в подушку и поэтому сразу уехал. А Хенджин остался — сидел в гримёрке и кипел. Настоящий принц Versace, готовящийся к бойне с королём Fendi. Он прекрасно понимал, что сегодня его парень довел его до края. Что своим поведением вывел его так, что никакие оправдания про «фансервис» сейчас бы не сработали. И ещё — это довольное лицо Минхо, когда Чан схватил его за руку на сцене. И их препирательства:  «Твоя задница невероятна — «А твои бёдра вообще моя любимая часть в тебе».  Это вообще что было? — Ты с кем встречаешься, Бан Чан?! — гневно выкрикнул Хенджин в пустоту, снова вспоминая сцену. Пыхтя от злости и усталости, Хван Хенджин зло уселся на холодный стул. Прошло уже полчаса. А его величество так и не появилось. Он глубоко вдохнул, пытаясь не расплакаться в третий раз за час.  Вместо этого схватил телефон и яростно набрал номер старшего. — Хён, ты где вообще?  — Да мы тут с Минхо…  — Где? — перебил он ледяным голосом.  — Да… тут с журналистами. Им сегодня понравилось наше поведение, вот они и поймали нас… Хенджин закрыл глаза, чувствуя, как внутри снова закипает. Гримёрка казалась слишком тихой — и слишком тесной для его эмоций. Хенджин сжал телефон так сильно, что побелели костяшки. — Журналистами, значит… Конечно. Весело вам, да? — бросил он, слыша собственное дрожащее дыхание.  — Джин, не начинай. Мы уже идём, просто—  — Ты сказал “мы”.  Пауза.  — Минхо просто рядом, не накручивай…  — Не накручивай? — Хенджин усмехнулся так горько, что даже сам себя испугался. — Отлично. Замечательно. Тогда иди “мы” дальше. Я подожду. Как всегда. Он оборвал звонок — не нажал кнопку, а буквально врезал ей в экран. Телефон отозвался слишком громким звуком блокировки, будто подчеркивая: «Достаточно». Хенджин наклонился вперёд, уперев локти в колени. Внутри всё дрожало. Злость, обида, усталость, ревность — всё смешалось до тошноты. Он проклинал себя за то, что остался. Проклинал Чана за то, что заставил ждать. Проклинал Минхо за его идиотскую, самодовольную ухмылку. И вот тогда — когда он уже думал, что встанет и просто уйдёт куда подальше — дверь гримёрки резко открылась. На пороге стоял Чан. Лохматый. Уставший. Задыхающийся, как будто бежал. За его плечом маячил Минхо, всё с тем же выражением человека, который осознанно подошёл слишком близко к пламени. — Джин… — начал Чан тихо. Но Хенджин уже поднялся. Медленно. Очень медленно. Как перед штормом. — Значит, весело вам было, да? — спросил он. Голос ровный, почти спокойный — и от этого опасный.  — Не так—  — Тронул руку Минхо?  — Это был фансервис, ты же— — О, да! Конечно! И шутки про задницы — тоже фансервис! А то, как он на тебя смотрел? Это что было? Тоже «фансервис»? — Хенджин шагнул вперёд. — Или ты просто забыл, что у тебя есть парень? Он тяжело выдохнул, голос сорвался: — Это наш финальный аккорд! Наше движение! Там обычно моя рука! Минхо хмыкнул. Плохая идея. — Не делай вид… — пробормотал он. — Это был обычный момент на сцене.  — А ты вообще заткнись, — обернулся Хенджин на Минхо. — Я не с тобой разговариваю. Минхо поднял руки в жесте капитуляции, но усмешка не исчезла. Чан сделал шаг ближе. Очень осторожно. — Джин. Посмотри на меня. — Не хочу.  — Пожалуйста. Хенджин всё-таки поднял взгляд. Глаза покрасневшие, ресницы влажные, челюсть напряжена. Чан выдохнул — и впервые за весь день на его лице появилось настоящее чувство. Боль. Вина. Страх потерять. — Это просто фансервис. Мы с Минхо… У меня же есть ты… Он протянул руку. Тёплую. Осторожную. — И если ты сейчас ударишь меня — я приму. Но только дай мне объяснить. Хенджин сжал кулаки. Полсекунды. Пауза. Тишина. — Один удар, — процедил он. — И слушаю. А ты, хён, — бросил он в сторону Минхо, — вообще вали домой. У тебя там суицидальный хомяк ревёт. Минхо моментально изменился в лице и тут же вышел, явно понимая, что сегодня перегнул. Когда дверь за Ли закрылась, Чан тихо произнёс: — Только… пожалуйста, не слишком сильно.  — Не обещаю. И Хенджин занёс руку...

****

Хотелось провалиться прямо на месте и исчезнуть от всех взглядов. Что он, собственно, и сделал. А теперь — в своей квартире… ну, точнее, в их квартире — Хан сидел на полу у кровати, обхватив колени, и всё ещё не понимал, как позволил себе так сорваться. Надо было стерпеть. Ну правда. Это же просто фансервис… фансервис, Хан! Он же не Хенджин — не драмаквин, который летит в эмоции с разбега и с фейерверком. Он — Хан Джисон. Немного шумный, слегка взвинченный интроверт, который шутками прикрывает собственные панические атаки. Тот самый парень, который всегда улыбается и играет клоуна, потому что по-другому не умеет.  Глупый, неловкий ребёнок, у которого вечные синяки от собственных падений и вечный бардак в голове. Он доверял Минхо. Всегда знал: старший любит привлекать к себе внимание, любит немного переборщить с прикосновениями, любит играть на гранях допустимого. Но… Сегодня всё было иначе. Сегодня что-то в нём треснуло. Хан схватился за голову, пальцы судорожно вцепились в волосы. Он встал, прошёл пару шагов, снова сел, потом упал спиной на матрас — не зная, куда себя деть. Нервно растёр лицо ладонями так сильно, что ощутил тепло. Грудь сжало. Слишком знакомое чувство — то самое предшоковое, когда дыхание начинает сбиваться, а мысли мечутся как испуганные птицы. — Чёрт… — прошептал он почти беззвучно. Это всё Хенджин. Точнее — то, как Хенджин вечно давит своей прямотой. Своей уверенностью. Своим «я не боюсь говорить, что чувствую». И детскими капризами и дурацким самонаркутом. Но, если быть честным… Нет. Не Хенджин. Он устал видеть одно и то же: то, что Минхо  не полностью его. Что этот кот всегда гуляет, где ему вздумается. Ласковый, тёплый, любимый, но такой свободный, что его не удержишь даже руками. И это кололо сильнее любых слов. И он всегда принимал это — глупо, покорно, пытаясь объяснять себе, что иначе не может быть, что такой его любимый Хён, что он сам согласился на эти правила, на эти полутона и вечные компромиссы. Но сейчас слёзы снова подступили — горячие, стыдные, почти детские. А что если… если всё это нужно только ему? Только Джисону? Если он — единственный идиот, который верит, что их «они» вообще существует? — Да, блять… как же заебало… — выдох сорвался на всхлип, больше похожий на короткий вой. Его тошнило — от себя, от своих глупых чувств, от вечного «да всё ок», которым он прикрывал каждую рану, от этого навязчивого желания быть удобным. Он хватался за волосы, будто мог выдернуть из головы хоть одну лишнюю эмоцию. Почему? Чем он вообще заслужил такое? Он настолько плох? Настолько ненужен? Мысли шли кругами, затягивая как воронка. Тревога щёлкнула где-то в груди, знакомая, мерзкая — та самая, из старых времён, когда он не умел дышать и думал, что сердце просто остановится. Он чувствовал, как начинает заносить — резко, стремительно, до головокружения. Пальцы дрожали, он никак не мог поймать воздух, он даже пару раз споткнулся о собственные носки, валяющиеся на полу — каким-то образом только это напомнило ему, насколько он нелепый, растерянный ребёнок, выросший по недоразумению. — Надо… надо успокоиться… — прошептал он, вытирая ладонями мокрое лицо. — Да ничего мне не надо… вообще… Он говорил уже не понимая, что именно произносит. Голос звучал глухо, будто из-под воды. Мир сузился до пульса в висках, до колючего воздуха в лёгких. Он не заметил, как начал вслух повторять какие-то разрозненные фразы — обрывки, оправдания, жалобы, самоироничные шутки, которые уже не звучали смешно. Он не понимал, сколько времени провёл в этом рваном, туманном эмо-режиме — минуты или час. Лишь когда пальцы затекли, а дыхание сбилось окончательно, только тогда до него наконец-то дошёл звук. Тихий, но слишком реальный. Щёлк. Входная дверь. Открылась. И мир, который он тщетно пытался удержать от распада, рухнул окончательно. В его мир снова ворвался Ли Минхо. Джисон замер. Нет — окаменел. Всё внутри одним рывком съёжилось. Он даже не сразу понял, что перестал дышать. — Джисон? — голос Минхо прозвучал из прихожей спокойнее, чем должен был. Слишком спокойный. — Ты дома? Джисон рефлекторно вытер лицо рукавом, промазал, размазал слёзы ещё сильнее. Сердце застучало громко, как будто он стоял под софитами, а не в собственной… в их… гостиной. Как он тут оказался вместо своей комнаты? Ноги под ним подломились, и он почти осел на пол, опершись рукой о край дивана. Не сейчас. Только не сейчас. Пусть бы пришёл кто угодно, даже менеджер. Кто угодно. Только не Минхо, не когда его так накрыло. Шаги приблизились — размеренные, уверенные. Уверенные, как будто он уже знал, что Джисон сломан где-то здесь, между диваном и собственными мыслями. — Я слышал… — Минхо замолчал, делая ещё один шаг. — Ты плакал? Эти слова ударили сильнее, чем если бы он крикнул. Джисон сглотнул — горло саднило, как будто он кричал часами, хотя ни единого слова громче шёпота не произнёс. Он попытался что-то сказать, но вышел только сиплый вдох. — Я… я нормально. Всё… нормально, — привычная мантра, произнесённая так, будто он извинялся. Минхо уже стоял рядом.  — Не ври. Ты даже дышать ровно не можешь, — тихо сказал Минхо. Его тон не был резким или усталым, а наоборот  слишком мягкий, это заставило Джисона сжаться ещё сильнее.  Минхо всегда так делал: когда Джисон был на грани, не давил, не повышал голос. Он становился почти ласковым. Слёзы снова подступили, предательски быстро. Джисон сжал кулаки, царапая ногтями ладони, пытаясь удержать остатки самообладания. — Почему ты… — он закашлялся, снова сглотнув ком в горле. — Почему ты всегда… делаешь так? И вообще почему ты так говоришь? Минхо чуть приподнял бровь. — Потому что, если я тоже развалюсь, кто из нас будет это решать? Ты? — на секунду мелькнула мягкая усмешка. — Джисонни, ты же падаешь, даже когда на носки наступаешь собственные. И это, чёртово это, прозвучало так нежно, что боль резанула по-новому. Смешно. Обидно. Родное. И бесполезное. Джисон опустил голову, тихо выдохнул — и сорвался: — Мне надоело… что я всегда… один всё чувствую! Что я всегда жду, что я всегда терплю! Что ты… — он всхлипнул, так по-детски, как будто ему снова семнадцать. — Что ты всё это делаешь. А потом приходишь и спокоен,а я …я тут терплю! Он поднял взгляд — красные глаза, дрожащие губы, дыхание сорвано. — Мне надоело делать вид, что мне… нормально, — голос дрожал, как струна. — Мне надоело… что ты все делаешь. Чем я хуже Чана?! Тишина упала тяжёлая, как снег на крыше под ночь. Минхо смотрел на него — и впервые за долгие месяцы в глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение, вместо обычного закатывания глаз и попытки закомфортить. Старший шумно выдохнул — дыхание всё ещё сбивалось от спешки, от того, как он буквально рванул сюда всю дорогу, лишь бы оказаться рядом. Но вместо того чтобы сказать «я волновался» или «ты меня напугал», Минхо сорвался в обратную сторону. Он раздражённо щёлкнул языком, почти зло: — Знаешь… мне казалось, что ты вырос. Голос резанул резко, без привычной мягкости. — Что ты перестал быть этим… необузданным подростком, который впадает в эмо-режим из-за каждой тени. Хан вскинул голову, рот приоткрылся — но Минхо не дал ему и секунды. Он шагнул ближе, и слова хлестали, как удары: — Ты серьёзно? Винить меня за рабочие моменты с Чаном? — усмехнулся горько. — Это глупость, Джисон. Мы работаем. Мы профессионалы. Это сцена. Это фан-сервис. Он нервно провёл рукой по волосам — будто пытался остановить себя, но было поздно. — И да, если тебе нужна конкретика… Пауза. Взгляд — прямой, острый. — Мы с Чаном не встречаемся. Никогда не встречались. Губы дрогнули в кривой усмешке: — Мы просто друзья… с привилегиями. И пусть это началось в прошлом — это никак не влияет на сейчас. Когда нужно расслабиться — это удобный способ. Вот и всё. У Джисона перехватило дыхание, будто внутри что-то хрустнуло и распалось. Минхо продолжил, тише, но не мягче: — А ты… устраиваешь бурю в стакане каждый раз, когда тебе страшно или кажется, что тебя заменили. Каждый. Чёртов. Раз. Он резко вдохнул: — Я рванул сюда, как идиот, потому что подумал, что с тобой может что-то случиться. А ты просто снова… сбежал в свои чувства. Как ребёнок. Минхо шагнул почти вплотную. Его голос стал ниже — и честнее, чем когда-либо: — Так скажи, Джисон… ты действительно хочешь правду? Вот эту правду, где я никогда не буду с тобой в отношениях? Где я буду бегать к Чану, если мне так будет удобнее? И что тебе нужно это принять? Джисон побледнел, осознавая что сейчас старший произнес его самый страшный ночной кошмар: — Ты… ты…Чан… я… Хенджин… что ты вообще несёшь? Они же с Хенджином встречаются! Он… вы что творите? Ты как так можешь?! Минхо нахмурился, будто искренне не понимая, что именно сейчас разрушает: — А что такого? Это ни к чему не обязывает, – он пожал плечами, — как и нас с тобой. Подумаешь, пару раз переспали. – Что… – С Чаном я кстати не спал, – между делом произносит Минхо, – возможно, ты это хотел все услышать? Заканчивай истерику и возьми себя в руки. Что хочешь на ужин? Джисон смотрел на него так, будто реальность под ним провалилась. Его Минхо. Его мягкий, внимательный, тёплый Минхо — сейчас стоял перед ним чужой, ледяной, будто выключивший все эмоции. — Ты сейчас… предложил мне поесть? — спросил он не своим голосом, почти шёпотом, будто слова царапали горло. Минхо даже не заметил, насколько сильно он его ранил. Он лишь небрежно кивнул: — Ну да. Ты голодный, злой, уставший. Поешь — и всё нормализуется. — Минхо… ты мудак или как? — голос сорвался, дрогнул. — Какой нахуй ужин?! Старший раздражённо выдохнул, как будто устал от капризов ребёнка: — Джисон, если ты сейчас хочешь продолжать истерику, то я хотя бы хочу сделать это на сытый желудок. Мы оба знаем, что ты голодаешь, когда нервничаешь. — Ты… ты издеваешься? — Хан отступил на шаг назад, будто удар пришёлся физически. — Ты реально думаешь, что это всё — моя истерика? Что я… что я просто голодный?! Он ударил себя ладонью в грудь, где всё кипело, болело, разрывалось. — Я сейчас впервые за… за месяцы наконец-то сказал, что чувствую! А ты… ты предлагаешь мне fucking ужин?! Минхо закатил глаза, как будто это переходит все рамки: — Джисон, ты драматизируешь. Мы же… не в отношениях. Зачем ты накручиваешь себя? Я тебя люблю, ты мне дорог, но— — Но не настолько, чтобы выбрать меня? — перебил Хан, голос дрогнул и сорвался на нервный смешок. — Не настолько, чтобы… хотя бы притормозить, прежде чем говорить, что ты «просто спишь с кем удобно»? Минхо открыл рот, но слова застряли. Он впервые растерялся. А Джисон уже не мог остановиться — слёзы подступали, но ярость не давала им выйти: — Не настолько, чтобы подумать, что я не просто тело рядом? Что я… что я люблю тебя, ты, блядь, понял?! Комната будто вздрогнула от этой фразы. Минхо замер. Ни моргая, ни дыша. А Джисон вдруг понял, что сказал вслух то, что боялся даже мысленно произнести. — Да… — выдохнул он. — Я люблю тебя. И ты разрушаешь меня, даже не замечая.

****

У Хенджина был отлично поставленный удар. Иронично — поставленный самим Чаном. Хван пару раз ходил с ним боксировать. Но ему это быстро наскучило, слишком ритмично, слишком предсказуемо, слишком не его. Но техники он всё же выучил. Правильный свинг, разворот плеч, опора на стопу. И сейчас… он не жалел ни секунды, что когда-то попросил хёна научить его бить правильно. Рука уже была занесена. Плечо поднято. Тело полностью готово вложиться в удар. Но именно в этот момент, за одну жалкую, дерзкую долю секунды шальная мысль промчалась в голове: Этого мало. Удара недостаточно. Он заслужил больше. И глубже. И сильнее. Резко, почти зверски, Хенджин изменил траекторию движения. Вместо прямого удара его ладонь захватила ткани куртки Чана — и всей массой, всем скопившимся за день бешенством он впечатал его в стену. Звук удара спины о гипсокартон разнёсся по гримёрке. Чан даже не успел удивиться. Только вдохнул — резко, как будто воздух выбили из лёгких. А Хенджин уже оказался вплотную. Лицо в нескольких сантиметрах от его так сейчас любимого хена, дыхание горящие, рваное и злое. А глаза блестящие, все еще полные слез и ярости. И прежде чем Чан успел произнести хоть одно слово… Хенджин впился в его губы. Не поцеловал. Не приблизился. Укусил. Жёстко. Больно. Так, что Чан зашипел, попытался отпрянуть — но не смог: Хенджин удерживал его за воротник, вдавливая в стену, прижимая собой и блокирую все ходы к отступлению ногой между разведенных ног старшего.  Губы Чана дрогнули, он попытался что-то сказать, но Хенджин снова прижал его, сжимая ткань сильнее. Воздух между ними стал горячим, как перед пожаром. — Один удар? — прошипел Хенджин сквозь зубы, не отпуская его губ. — Я передумал. Этого недостаточно Он снова почти рывком притянул его ближе, их рты снова столкнулись — в диком, неровном, яростном движении. Пальцы сжались сильнее. Чан выдохнул, уже не сопротивляясь. — Хендж… — начал Чан, но звук потонул — Хенджин снова впился в него зубами прокусывая плотную губу до крови. О последствиях младший явно предпочитал не думать и оставить их решать завтра стилистам. Прошло пару мгновений прежде чем позиция нападающего уже была изменена, и уже Чан сжимал в руках Хенджина, который резко начал всему сопротивляться. Хван оторвался от Криса, посмотрел на него сверху вниз — взгляд холодный, жестокий, обиженный до самого дна. Будто он смотрел на рану, которую хотел бы перестать чувствовать, но уже не может. — С этим, — он коротко кивнул вниз на кожаные штаны, голос звенел ледяной яростью, — разбирайся не со мной. С Минхо. Он, по твоей логике, у тебя по всем вопросам незаменим. Старший дернулся, но слова застряли в горле. — Хенджин… подожди— — Нет. — он произнес это почти спокойно, но спокойствие было страшнее крика. Он оттолкнул старшего от себя, распахнул дверь так, что петли жалобно заскрипели, и вышел, даже не взглянув назад. Только запах его парфюма остался висеть в воздухе, как напоминание о том, что было — и что он сейчас разрушил собственными руками. Чан остался в гримёрке один — ошеломлённый, разъярённый, униженный, с пульсирующей болью в губе и разрывающим душу желанием рвануть за ним. Хенджин ушёл так, будто отрезал их связь одним движением. Это было в его стиле, для всех. Но только не для Чана. Кристофер знал, что сейчас Хенджин, пройдя пару шагов, закроется где-то и начнёт изводить себя, что во всем виноват он и недостаточно хороший для него. И Чан не мог позволить этому случиться.  Не долго думая , он поспешил за ним, не создавая лишнего шума, наблюдая, как Хенджин сжимает кулаки и сжимает зубы, скрывается за поворотом.  Его шаги были быстрыми и напряжёнными, будто он боролся не с дорогой под ногами, а с самим собой. — Хенджин… — голос Чана вырвался тихо, почти шепотом, но этого хватило, чтобы остановить этого глупого хорька. Хенджин обернулся, глаза чуть блестели от внутренней бури, но наружу он выставил привычную маску равнодушия. — Что тебе нужно? — коротко, холодно, с оттенком боли, который он пытался спрятать — я же сказал идти тебе разбираться с этим к Минхо! За ручку еще раз его поддержишь! Он тоже тебя подержит. Хенджин снова был на грани слез, кажется маска надменного принца просто разлеталась на глазах. Чан приблизился ещё на шаг, но старался держась на расстоянии, чтобы не вторгаться, но быть достаточно близко, чтобы Хенджин почувствовал его присутствие. — Джинни… — Не смей, — прервал он его, казалось, максимально не готовый ни к какому диалогу. — Давай я отвезу тебя домой, и мы поговорим там. — Не хочу… Фразу Хенджина прервал звук приходящего сообщения в KakaoTalk, и по привычке парень, не думая, тут же опустил глаза на экран. Начинающиеся слёзы застыли, устремившись на экран в немом шоке. Сообщение было от Хана: "Они друзья с привилегиями уже давно. Ты знал?" Хенджин замер, дыхание застряло в груди. Рука, сжимавшая телефон, дрожала. Его взгляд упёрся в экран, глаза наполнились смесью боли, гнева и предательства. — Что… это значит? — голос дрожал, едва слышно. Чан приблизился, осторожно, пытаясь прочесть сообщение. Воспоминание из прошлого вспышкой пролетела в голове, заставляя старшего потерять на секунду нить разговора: — Я… ничего не скрывал, Джинни. Это не то, что ты подумал. Хенджин дернулся, словно от удара, лицо побелело, глаза заблестели от слёз. Сердце рвалось от ревности и бессилия. — Но ты… с ним?! — вырвалось у него. — С Минхо?! Чан медленно опустил взгляд: — Мы никогда не были… — начал он, но слова застряли где-то между правдой и ложью. Хенджин отвернулся, сжимая телефон, плечи дрожали. Он не мог сразу поверить в происходящее, в то, что его чувства, доверие и вся внутренняя борьба сейчас оказались ничем. — Вы с ним спите?! — вырвалось у него, голос срывался, глаза налились слёзной бурей. — Я… я недостаточно хорош! Я… я никогда не был достаточно хорош для тебя, правда?! Слова сыпались, как град, каждая фраза. Хенджин кидался руками, топал ногами, голос ломался, слёзы текли рекой, а в глазах была смесь ярости и ужаса: «Почему я не могу быть тем, кто нужен тебе полностью?» Чан, стоя рядом, сжал челюсть, бессильно дожидаясь, когда младший успокоиться. И спасибо всему, что сейчас в коридоре не было никого из сотрудников. Его раздражению был пределе, но он позволял Хенджину разражаться именно в такие моменты, когда тот был на пределе, когда весь накопившийся стресс и эмоции вырываются наружу. Потому что только тогда Хенджин настоящий, только тогда его страсть и уязвимость становятся открытыми, и Чан не мог отвести взгляд и любовался им в глубине души. — Джинни! — Чан резко прижал руку к его плечу, удерживая. — Тихо! — Но в голосе сквозила не строгость, а трепетное раздражение. — Слушай… слушай меня, черт возьми! Хенджин взвизгнул, вырывался, а Чан только сжал плечо сильнее, заставляя его замереть. Его глаза блестели смесью недовольства и невероятного желания. — Ты думаешь, что недостаточно хорош? — прохрипел Чан, опуская руку на щёку Хенджина, чтобы встретиться взглядом. — Ты слышишь себя? Я обожаю тебя таким, какой ты есть! Со всей этой бурей, со всей этой истерикой, со всеми твоими страхами! Я хочу видеть, как ты рвёшься! Даже с твоим баз катом! — произнес старший с нежностью. Хенджин замер, грудь трясло, слёзы текли, но внутренний огонь не утихал. Он чувствовал одновременно унижение и невероятное облегчение — потому что кто-то видит его полностью, не закрываясь, не отпуская. Чан наклонился ближе, почти касаясь губами лба Хенджина. — Достаточно уже… Но если… только…ты хочешь выговориться, можешь продолжить. Потому что я хочу видеть тебя любым. И я терплю твою истерику, потому что я люблю всё в тебе. Всё. Понимаешь? Хенджин захлебнулся в слезах, но тихо кивнул, позволяя Чану держать его, позволяя буре быть, потому что теперь это была буря, которую он не боялся показывать.