Кому ты принадлежишь сегодня?

Прошло уже несколько дней с того момента, как Хан решил: хватит. Он перестал пытаться говорить с Минхо, ограничиваясь сухими, деловыми фразами — ровно настолько, насколько требовала работа в группе. Никаких лишних слов, никаких попыток объясниться. И все равно внутри было пусто. Он не понимал, что именно его бесило больше — то, что он вывалил все прямо в лицо Минхо, не собираясь этого делать… или то, что Минхо не сказал в ответ ровным счетом ничего. Просто кивнул, будто Хан сообщил ему расписание их выступлений, и продолжил свои дела. Как будто признание Хана — ничто. Как будто сам Хан — ничто. За что ему вообще достался этот человек? И почему именно он — тот, кого Хан умудрился полюбить? Ответов не было. И он честно пытался не искать их. К счастью, подготовка к выступлению на MAMA забила весь его график настолько плотно, что у него не оставалось ни сил, ни времени на мысли. Репетиции сменялись тренировками, тренировки — обсуждениями, обсуждения — еще одной репетицией. Он двигался на автомате, иногда не понимая, является ли он человеком или дрожащим куском нервов. И он дал себе клятву: когда весь этот кошмар закончится, он пойдет в какой-нибудь клуб и напьется так, что забудет собственное имя, свои позорные чувства и то, что Минхо умеет смотреть так, что хочется спрятаться. Или умереть. Или и то, и другое. Похоже, его настроение полностью разделял еще один человек — Хенджин. У того на лице последние дни стояла такая выраженная усталость, что даже Чан начал пару раз интересоваться, все ли в порядке. Ответ, конечно, был: «все нормально». Но любой, у кого есть глаза, видел — ничего нормального нет. Так что неудивительно, что теперь Хан и Хенджин почти все время шушукались где-то в углу — на репетиции, в коридоре, за кулисами. Уж слишком оба были на грани, чтобы сохранять бодрый вид. Они обменивались тихими комментариями, кривыми усмешками и уколами — терапией для двоих эмоционально нестабильных людей. И группа… ну, группа в основном делала вид, что все это абсолютно нормально. Хотя Чан пару раз бросал взгляд такой, будто готов вмешаться, но не понимал: спорят ли они… или наоборот — держатся друг за друга, пока оба не развалились. Коридор отеля был слишком ярким, слишком узким и слишком шумным для их состояния — после перелета, после репетиций, после недель на иголках. Хан стоял рядом с Минхо, чуть позади общей группы, и пытался выглядеть безразличным. Хотя внутри все кипело — и вовсе не из-за номера. Менджер протягивал ключ-карты, пока Чан проверял список расселения. — Итак, — сказал лидер, устало массируя переносицу. — Хан с Минхо. Хенджин со мной. Феликс — с Чонином. Сынмин – с Чанбином. И вот тогда это началось. — Нет. — Голос Хенджина разрезал воздух, как лезвие. Чан поднял взгляд. — Что — «нет»? — Я не буду с тобой жить. — Хенджин сложил руки на груди, лицо холодное, как сталь. — Я заселяюсь с Феликсом. — Что? — Феликс вздрогнул, глаза округлились. — Я?.. То есть… я…? — он беспомощно перевел взгляд то на Хенджина, то на Чана. Чан медленно повернул голову к «Принцу», и в этом движении было столько раздраженной сдержанности, что Хан ощутил ее кожей. — Хенджин, не начинай. У нас нет времени. — Я сказал. — ровно повторил Принц. — Я — с Феликсом. Чан прищурился, явно считая до десяти про себя. — Ты делаешь это специально. — А ты опять решаешь за всех, — отчеканил Хенджин. — Как всегда. Ох, пошло… — подумал Хан, делая вдох. Он бросил осторожный взгляд на Минхо — тот смотрел на разворачивающийся бардак так, будто готов кого-то ударить, но затем он тихо усмехнулся и качнул головой. — Если бы мой парень так разговаривал со мной на публике, — процедил он негромко, почти лениво, — я бы ему не позволил. Чан слишком разбаловал Хенджина. Внутри Хана что-то дернулось, рванулось наружу — злость, стыд, боль застрявшего куска в горле. Он повернулся к Минхо, и голос стал резким, сорванным, чужим: — Да кто с тобой вообще встречаться-то захочет? Минхо моргнул. Очень медленно. Как кот, которого не то обидели, не то удивили. — …Что? — тихо спросил он. Но Хан уже не слышал. Что-то в нем лопнуло — и он шагнул вперед, прямо в центр зарождающегося скандала. — Хенджин заселяется со мной, — выдохнул он, громче, чем хотел. — Все. Вопрос закрыт. — Чего? — одновременно сказали Чан и Феликс. Феликс в панике задвигался: — Ханни… дружище… не уверен, что это хорошая… — Хан, — Чан нахмурился, — не вмешивайся. — Я уже вмешался, — отрезал Хан. — Хенджин — со мной. Принц повернул голову, медленно, будто впервые увидел Хана. В его глазах мелькнуло что-то мягкое… или благодарное… или просто усталое. Чан задержал дыхание, сжал ключ-карты, плечи напряглись, готовясь кажется порвать Хана на куски за его выходку. Феликс поднял руку, словно сдаваясь: — А можно… чтобы… никто не дрался?.. Я просто… хотел поспать… И в паузе, которая повисла, все вдруг поняли одну простую вещь: Ссора, которая началась как каприз, теперь стала шахматным полем, где каждый шаг может стоить очень дорого. Минхо тихо выдохнул, смотря на Хана со смесью боли и раздражения: — Ты даже не видел номера, а уже съезжаешь от меня. Красиво. Хан отвернулся, не в силах смотреть в его глаза. — Зато честно, — бросил он. — И не надо делать вид, что тебе не все равно. И тишина снова накрыла их, как крышка. Хенджин сделал шаг к Хану — будто подтверждая выбор. Феликс облегченно выдохнул. Чан раздраженно бросил ключ-карту на стойку регистрации отборно ругаясь на английском. А где-то внутри Хана все дрожало. Потому что, возможно… слишком поздно он понял, что сказал Минхо, и что ответил сам. Кристофер наконец собрал себя, глубоко вдохнул и, с явным усилием сдерживая раздражение, подошел к Феликсу, протягивая карточку от номера. — Вот, — сказал он ровно, будто это должно было решить все. Феликс открыл рот, но не успел произнести ни слова. Минхо шагнул вперед и спокойно взял карточку вместо него. — Я поживу с тобой, Чанн~и хен — произнес он, мягко, с той самой бархатной интонацией, которая когда-то сводила Хана с ума. — Как в старые добрые времена. Ты же помнишь. Хан в ужасе вздрогнул, взгляд застывший на происходящем. Его мозг не успевал обработать ситуацию: Хенджин побледнел до серого оттенка, Феликс стоял в ступоре, а Чан… Чан на секунду замер, глаза сужены. А затем хищно улыбнулся. — Конечно, — произнес он тихо, но с той самой ноткой, что могла обжечь любого. В холле повисла пауза, полная напряжения, горячих взглядов и невыраженных эмоций. Казалось, что даже стены коридора отеля ждут, кто сделает следующий шаг. Хенджин слегка сжал руки в кулак. Минхо, держа карточку, посмотрел на него с мягкой, но твердой решимостью. Хан лишь мог понять одно: игра, которую он пытался контролировать, окончательно вышла из-под его контроля. – Как вы заебали, – донесся голос Сынмин, – Бин, пойдем.

***

Хенджин метался по номеру, как загнанный звереныш. Вот же дурак. Зачем он все это спровоцировал? Почему отказался заселяться с Чаном нормально в номер? А теперь… Господи. Там был Минхо вместо него. И черт знает, что они там будут делать. Ведь они же вроде, как все выяснили. Крис уже раньше извинился, буквально неделю назад объяснил, что с Минхо у них ничего нет и то, что они были когда-то возможными друзьями с привилегиями сейчас ничего не значит. Но нет. Надо было Хенджину выделываться до конца. Ждать чего? Сокрушительного падения Кристофера Бана к его ногам? Дурак. Почему он вечно такой глупый? Почему сейчас, как последний идиот, сходил с ума — зато на публике всегда строит из себя холодную стерву. А что если… Нет. Господи. Хенджин, кажется, доводил себя до истерики и вины за поведение. В голове рождались самые жуткие сценарии: Минхо… Минхо может отнять у него Чана. Еще и этот дурацкий «перерыв» в отношениях. А если все испортится? А если… — Господи, блять, какой же я дурак! — сорвалось у него, и он едва не ударился о край кровати. — Гребаный Минхо! И Хан… какого хрена он влез и согласился?! Джисон, блять… Нет, ну Крис же не поддастся Минхо. Он любит меня. …А если нет? А если… Мысли закручивались в спираль, каждая хуже предыдущей. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось. Комната казалась ледяной, воздух — тяжелым. Хенджин едва удерживался от крика. Невнятные слова, тревожные мысли, раздражение, страх и ярость — все смешалось в один тугой, болезненный ком, который невозможно было развязать. — Нет, нахуй! — выдохнул он, схватившись за голову,когда первые слезы подступили говоря о новой истерики. — Не позволю оставлять их там вместе. Никаких Минхо с Чаном. Это недопустимо! Он рванул к двери, почти сбив по пути Хана, который как раз вышел из душа. Хенджин мчался по коридору, пытаясь решить на ходу: что сказать? Извиниться? Кричать? Угрожать? Выкинуть Минхо из номера? Да хоть что-нибудь — лишь бы вернуть контроль. Сердце грохотало так, будто готово было выскочить наружу. Он был готов ко всему: к сцене, к истерике, к попытке исправить то, что сам же и разрушил. Но внутри его разъедала одна-единственная, дикая, парализующая мысль: а что если все уже не исправить? Он замер перед дверью чужого номера. Пальцы задрожали. Страх поднимался к горлу, как у школьника, который только что получил двойку и теперь идет объясняться родителю, уже заранее зная, что его будут ругать — и все равно надеясь на чудо. Он занес руку и коротко постучал — слишком тихо, почти по-детски, будто боялся, что громкий звук только усугубит его вину. Дверь открыли практически сразу. На пороге стоял Минхо — в шортах и толстове Чана. — Чего тебе? — надменно спросил старший. — Что-то случилось? И в эту секунду все то жалкое, запуганное, бегущее сюда от паники существо внутри Хенджина показало себя… Но только на миг. Он максимально быстро стер этот детский испуг из глаз и натянул на лицо маску самоуверенности. Хотя внутри он ощущал себя тем самым подростком, которого необходимо успокоить: губы непроизвольно поджались, плечи чуть втянулись, взгляд дернулся в сторону, будто он искал, кто мог бы его защитить или за что ухватиться, чтобы спрятаться. Но Криса рядом не было, а надменное лицо Минхо заставляло держать и свое — ровное, холодное. Тонкое, как теплая сахарная корочка на горячем кофе, готовая треснуть от одного неловкого слова. — Где Чан? — выдавил Хенджин, стараясь звучать ровно. Минхо медленно облокотился о дверной косяк, словно демонстративно занимая больше пространства, чем нужно. Улыбка чуть тронула угол его губ — едкая, почти лениво-хищная. — А с каких пор ты спрашиваешь? — протянул он. — Разве не ты сам сбежал, оставил его и решил поселиться черт знает с кем? Хенджин почувствовал, как внутри снова сжалось все до болезненного комка. Он упрямо поднял подбородок. — Просто скажи, где он. — Отдыхает, — спокойно ответил Минхо. — Спит. Он сделал паузу, всматриваясь в Хенджина слишком внимательно, словно выискивая трещины под маской. — Тебе-то что? Хенджин почувствовал жар в лице — не от злости, от унижения. Как ребенок, которого поймали в панике и развернули обратно к классу. — Мне нужно с ним поговорить, — процедил он. — Кажется, — Минхо чуть склонил голову, — ты мог сделать это раньше. До того, как начал устраивать цирк в холле. Губы Хенджина дрогнули. Почти незаметно. Но не для Минхо. — Отойди, — тихо, но угрожающе сказал Хенджин. — Даже не подумаю. Их взгляды сцепились. Минхо — старший, уверенный, спокойный, с той властной тяжестью, от которой Хенджин всегда внутренне закипал. Хенджин — с дикой смесью страха, гнева и ревности, все еще не до конца умеющий скрывать, как сильно ему хочется прорваться внутрь. — Хочешь разбудить его? — спросил Минхо. — Только чтобы снова наорать? Снова устроить сцену? Он чуть наклонился вперед. — Или ты боишься, что когда он проснется… ты поймешь, что опоздал? Эти слова ударили в солнечное сплетение. Хенджин дернулся так, будто его ударили физически. — Пошел ты, — выдохнул он почти шепотом. — Уже сходил и именно на чановский , который явно заслужил что-то получше тебя, — усмехнулся Минхо. — А ты… Он медленно распахнул дверь шире, выталкивая Хенджина в коридор. — Если так нужен Чан , нужно было думать головой раньше. А теперь сьебался пока я добрый, не мешай страшим отдыхать. На этих слова Минхо попытался резко захлопнул дверь, оставляла младшего в коридоре. Хенджин сжал руки в кулаки — до белизны костяшек. И уверенно сделал шаг вперед к двери . Минхо точно был сильнее, но сейчас Хенджин явно не собирался ему проигрывать. Младший протиснулся между рук и рванул внутрь в поисках единственного человека, который мозг его сейчас успокоить. Но не успел сделать и шага, как цепкие руки Минхо схватили его за худи и выставили вон из коридора. Минхо был жутко злой: — Пошел спать к себе в номер сейчас 2 ночи. И не смей больше сюда приходить, если кто-то тебя не позовет. На данный момент все. Увидимся завтра на прогоне. И смеряя Хенджина оценивающим взглядом на присутствие мозгов Минхо захлопнул дверь.

***

Хенджин не помнил, как прошел прогон. В голове застряли только картинки: как Минхо, словно кот, вьется вокруг Чана, трется плечом о его плечо, шепчет что-то на ухо с той самой лукавой улыбкой. Как Хан стоит в стороне, скрестив руки на груди, надув губы, и молча сверлит взглядом спину Минхо. И самое главное — как Чан улыбается в ответ Минхо. Мягко, тепло, почти нежно. Как позволяет ему вести себя так, будто Минхо — его парень, а не просто друг и коллега. Хенджин не понимал, что это за чувство разъедает его изнутри. Не хотел понимать. Только жгучая, едкая ревность и желание схватить Минхо за горло. — Так и будешь на это смотреть? — внезапно раздался голос Феликса. Хенджин вздрогнул, жалобно посмотрел на друга. — Ой, не делай такое лицо, — Феликс закатил глаза. — Ты сам виноват. Эта истерика в холле была лишней. Как и неделю назад. И еще неделю назад. И еще. Не понимаю, как Крис тебя до сих пор терпит. А сейчас он просто отыгрывается. Позволяет Минхо делать все то, что тот всегда хотел. А Минхо, между прочим, выносит мозг Хану. Но Хан, как всегда, стерпит и потом простит. Вы все ведете себя как малолетки. Хенджин молча закатил глаза и буркнул: — Пойдем лучше порепетируем. Не хочу это обсуждать.

***

Сцена Kai Tak Stadium в Гонконге утонула в темноте. Только когда заиграли первые тяжелые биты, свет ударил резко, выхватывая из тьмы восемь фигур в черно-серебристых костюмах — без лишних огней, без напоминаний о пламени. Только чистая, тяжелая, почти болезненная энергия. Микс из треков с альбома KARMA: мощный ремикс заглавного трека, где рэп 3RACHA врывался как удар, а потом переходил в эмоциональный бридж, где голоса Феликса и Чана сливались в один надрывный крик. Хенджин двигался так, будто танец — это единственное, что удерживало его от падения. Каждый шаг, каждый поворот — грация, от которой у зрителей перехватывало дыхание. Минхо держался с легкой хромотой — черт бы побрал тех организаторов, что довели его до травмы ноги, — но ни на секунду не сбавлял темп. Он был точен, професионален, как всегда. Чанбин и Хан взрывали стадион своим рэпом, и добавляли ту самую «волчью» агрессию, от которой по спине бежали мурашки. Фанаты скандировали их имена так громко, что заглушали музыку. Камеры ловили моменты: как Хан на секунду закрыл глаза во время высокого тона, как Хенджин улыбнулся в зал — искренне, впервые за последние дни. Как Чан посмотрел на Минхо — и в этом взгляде было все: благодарность, усталость, что-то теплое, чего Хенджин не хотел видеть. После финального удара они встали в линию. Тяжело дыша, с мокрыми от пота волосами. Низко поклонились — сначала зрителям, потом в сторону сектора, где сидели пострадавшие от трагедии, потом друг другу. Зал взорвался овациями. В этот момент не было ничего за кулисами. Не было ревности, не было обид, не было недосказанных слов. Были только они — восемь человек, которые отдали сцене все, что у них осталось. Хенджин поймал взгляд Чана. Тот улыбнулся — устало, но искренне. И Хенджин вдруг понял, что, может быть, впервые за долгое время, ему не хочется отводить глаза. Награда Daesang — была объявлена в самом конце церемонии, когда напряжение в зале уже достигло предела. Ведущая улыбнулась и произнесла: — Stray Kids... KARMA! Стадион Kai Tak взорвался. Крики, слезы, свет прожекторов — все смешалось в один оглушительный рев. Камеры поймали их реакцию в реальном времени: Чан замер, потом резко встал и обнял ближайшего Феликса, который уже ликовал, прыгая на месте. Хенджин прикрыл рот рукой, глаза расширились от шока — они так долго шли к этому, что уже почти не верили. Вместе с Ханом, который тоже не мог вымолвить ни слова, они зашагали к сцене, оставляя позади старших. Минхо, с его травмированной ногой, взволнованно оглянулся, явно прикидывая, как добраться без боли. Но Чан не дал ему и шанса , подхватил под руку, предоставил свое плечо как надежную опору и буквально потащил младшего к микрофонам, шепнув что-то ободряющее на ухо. На сцене стоял огромный трофей — символ всего, через что они прошли. Они выстроились полукругом, все еще не веря своим глазам. Чан взял микрофон первым, но голос сразу предательски дрогнул: — Мы... мы правда не ожидали. Этот альбом... это все, через что мы прошли в этом году. Спасибо STAY. Без вас ничего бы не было. Он замолчал, пытаясь собраться. Глаза заблестели, и он продолжил, явно борясь с комом в горле: — Мы столько раз думали, что дальше некуда. Что сил нет. Но каждый раз... каждый раз, когда мы видели ваши письма, ваши лица на концертах, ваши светящиеся лайтстики... мы вставали снова. Понимали, что это наш путь. И что мы не одни. Феликс заплакал первым — тихо, без всхлипов, просто слезы покатились по щекам, и он даже не пытался их вытереть. Хенджин тут же обнял его за плечи, сам моргая красными глазами. Чонин смотрел в пол, сжимая губы, но слезы все равно капали на блестящий пол сцены. Минхо стоял неподвижно, как всегда сдержанный, но кулаки сжимал так сильно, что костяшки побелели. Чан, почувствовав, что сейчас сорвется, молча протянул микрофон Сынмину , жестом попросил продолжить за него, ему нужно было перевести дух. Сынмин взял микрофон дрожащей рукой. Голос его был тихим, но твердым, он всегда умел держать себя в руках, даже когда внутри все рушилось. — Спасибо всем... — начал он, и зал затих, ловя каждое слово. — Спасибо нашему стаффу, который был с нами каждую секунду. Спасибо родителям, которые верили в нас, даже когда мы сами сомневались. Спасибо нашей команде — вы знаете, о ком я. И главное... спасибо STAY. Вы не просто фанаты. Вы наша семья. Без вас мы бы не стояли здесь. Вы давали нам силы, когда мы падали. Вы напоминали, зачем мы все это делаем. Этот Daesang... он ваш не меньше, чем наш. Он замолчал на миг, глотая слезы, и посмотрел на Чана — тот кивнул, благодарно сжимая его плечо. Сынмин вернул микрофон лидеру, и Чан, уже собравшись, продолжил: — Мы знаем, что в этом зале много боли. Спасибо, что вы пришли сегодня, несмотря ни на что. Мы посвящаем эту награду всем, кто потерял близких в той трагедии. И нашим STAY — вы всегда были нашим светом в темноте. Они поклонились — все восьмеро, глубоко, до самого пола. Когда поднялись, слезы уже текли по лицам почти у всех. Зал рыдал вместе с ними: кто-то в голос, кто-то тихо, но искренне. Камеры поймали, как Чан обнял Хенджина — тот уткнулся ему в плечо, пряча лицо. Феликс прижался к Чану с другой стороны, а Сынмин просто стоял рядом, положив руку на спину Чонину, который все еще не мог поднять глаз. Это был не просто триумф. Это был момент, когда они наконец позволили себе быть уязвимыми — перед миллионами глаз, камер, перед всем миром. После награды они ушли со сцены, держась друг за друга. Хенджин, не раздумывая, подхватил Минхо с другой стороны — помог Чану нести своего «глупого Минхо-хена», и в этот момент все недавние обиды и ревность казались такими мелкими. Почему-то сейчас он прощал все: и улыбки, и прикосновения, и то, как Минхо вился вокруг Чана. В кулуарах, когда камеры уже не снимали и Минхо передали стаффу для осмотра ноги, Хенджин остановился. Повернулся к Чану и тихо, почти шепотом, сказал: — Спасибо, что не сдался. Ни разу. Чан посмотрел на него — долго, внимательно — и просто крепче сжал его руку в ответ. Не нужно было слов. А где-то за кулисами, в толпе STAY, которые все еще скандировали их имена, свет в зале постепенно погас. Но в их сердцах он только зажегся ярче.