По ветру сквозь небо

***

      Ей едва исполнилось девять лет когда она узнала — мир бывает жесток. Жестокость пряталась по углам, клокочущими искрами вспыхивала в темноте, безобразно извергалась кровавой плотью между пальцев. Жестокость приходила тихой поступью, но наступала безжалостно, как будто прятавшийся в затемненном уголке комнаты паук, готовый к атаке в любой момент.       — Бери дочь и убегайте! Скорее, слышишь меня, Саори?! Я их задержу, быстрее!       — Папа! Папочка!       — Хаден… Мы ведь…       — Живо! Вам нужно уходить!       Она цеплялась за отца, не в силах разжать свои пальцы на ткани его рубашки. Она хваталась за него с такой силой что болели ладони, но осознание, что нужно отцепить руки и отпустить отзывалось в душе почти физической болью.       В ушах стоял жутких грохот: бешено пульсировало сердце, ударами гоняя кровь с такой силой, будто в одно мгновение лопнут сосуды; грохотала закрытая дверь их хижины, которую отец подпирал собственной спиной, надежно удерживая и каждый раз он напряженно хмурился, а тело его перенимало тряску ударов, с которой чудовища бились в дверь.       Мама обняла ее, схватила настолько сильно, беря на руки, будто здесь и сейчас собиралась укрыть ее в коконе из своих собственных объятий. Она ощущала как у нее в груди что-то так же отчаянно сильно билось внутри, а ладони мамы впервые на ее памяти были настолько холодными и дрожащими.       С нею на руках они смогли добежать до другой двери, ведущей на задний двор.       А потом был удар.       Дверь отворилась, сбив их с ног.       Не успев и опомнится, мама закрыла ее собой.       Перед глазами так и стояла ее хрупкая изящная фигура: узкие плечи, длинные черные волосы, как ее руки держали в руках нож, которым обычно она нарезала ей фрукты.       — Микаса, беги!       Ее глаза смотрели вокруг, в ужасе и испуге ноги ощущались ватными и до дрожи в коленях слабыми.       Микаса смотрела на двоих чудовищ, которые, злобно скалясь, были похожи на настоящих диких зверей.       Которые лишь каким то чудом оказались людьми.       — Хватай девчонку. С этими сейчас разберёмся.       Крик застыл в ее голове, словно туман над озером: неподвижный и холодный.       Микаса не смогла закричать.       Даже когда ее мать, что бросилась на мужчину с ножом, получила топором по хребту и ее голова почти наполовину отделилась от шеи, повиснув на остатках сухожилий мышц и кожи.       Зрение поплыло в красных оттенках.       В цвет крови ее мамы.       Ей хотелось позвать папу. Папа всегда приходил на помощь когда что-то случилось. Папа всегда был рядом, всегда защищал и оберегал. Папа никогда не давал в обиду. Папа был крепостью и рыцарем одновременно, надежно пряча под собою все горести и печали когда либо их настигавшие.       Но она слышала шаги за своей спиной: громкие, твердые, идущие неотвратимо, с выверенной чёткостью в каждом движении.       И даже когда она обернулась на этот звук, что-то внутри нее оборвалось последней ниточкой теплившейся надежды.       Это был не папа.       Она знала что когда повернется не увидит его.       — Будь послушной и не брыкайся. Не люблю визгливых.       С его ударом мир погрузился во тьму.       Безмятежную и обманчиво спокойную.       Ей даже не было больно.       А темнота ощутилась тихим пристанищем, отделявшим ее от ночного кошмара.       Только в этот раз, проснувшись, кошмар не собирался уходить вместе с ночью, как говорила мама. Все кошмары всегда уходили как только наступило утро.       Ее кошмар был озарен ярким солнечным светом, розовым и ярким закатным небом.

***

      — Женщину все же нужно было оставить. Мы могли ее продать подороже.       — Она налетела на меня с ножом! Что мне еще оставалось делать?!       — Не размахивать топором направо и налево, дурень. Хорошо хоть девчонка почти целая. Нам за нее прилично отвалят.       Мужчина, что был чуть выше его напарника, брезгливо цокнул и подошёл к лежавшей на полу девочке. Пнув ее в бок ногой, он перевернул ее на спину, заглядывая в лицо, не обратив внимания как под ее губой, у челюсти, набухал кровавый синяк.       — Красивая. Не будь мелкой я бы опробовал ее раньше наших господ.       — Держи свою ширинку закрытой, у нас нет на это времени. Когда стемнеет нужно перебраться по лесу в порт.       Микаса лежала на твердом полу, чувствуя как доски больно впиваются в лопатки и позвоночник. Холод, исходивший из-под щелей в полу, впитывался ей под кожу, доходя до самых внутренностей. Своим весом она давила на свои собственные скованные жесткой верёвкой руки.       Больно.       Холодно.       Но совсем не страшно.       Будто внутри нее затушили маленькую свечку, которая горела внутри нее кротким маленьким пламенем. Огонек был слабым, но все же горел ярко и светло. Он был жизнью внутри нее.       И сейчас казался лишь догоревшим дотла угольком.       До нее лишь едва доносились чужие голоса. Будто она укрыла голову подушкой и не могла с точностью услышать о чем говорили чудовища.       Ей бы хотелось так спрятаться.       Под одеялом, с головой зарывшись в подушку. Скрыться, закрыться, как она всегда делала когда боялась монстра под кроватью или когда проснувшись от ночных кошмаров и с тревогой оглядывая свою комнату искала призраков из ее снов. Тогда одеяло и подушка казались самыми надёжными вещами, способными отогнать любые страхи.       Но сейчас под ней был лишь дощатый пол.       Но сейчас она даже не могла пошевелиться чтобы укутаться поплотнее.       Но сейчас кошмары не заканчивались даже когда она проснулась.       И монстры из ее снов стояли в нескольких метрах от нее.       Тихие голоса мужчин казались нелепостью.       Как же могут они разговаривать вот так?       Когда вместо их голосов она все еще слышала крики своих родителей.       Она не хотела слышать.       И, безмолвно взглянув в окно, заприметила улетавшую вдаль птицу. Ее крылья плавно рассекали воздух, а чистое небо было ее домом. Она была свободна.       Вот бы и она могла также расправить крылья и улететь.       В небо. В бескрайние просторы облаков. К маме и папе.              — Мальчишка, что ты тут?..       — Какого хре…       Оглядываясь на свои собственные воспоминания, сейчас Микаса понимала: птица, которую она провожала взглядом лежа на полу в доме чудовищ — не улетела тогда без оглядки в бесконечные небесные дали.       Птица летела прямо к ней.       И подарила ей крылья.