По твоей вине

[......]

Киму удается поспать несколько часов в холодной, стерильной чистоте своей бывшей спальни. Он долго смотрит на стены, вспоминая все проведенные здесь года, проходится от окна к балкону, медленно проводит кончиками пальцев по комоду, скуривает несколько сигарет, бездумно глядя на выплывающее солнце, лишь после этого заваливается спать, даже не сменив одежду. Сон приходит беспокойный, поверхностный, больше похожий на забытье. И выталкивает из него так же грубо, просто нарастает внезапное чувство тревоги — резкое, физическое, будто кто-то бьет его в грудь. Открыв глаза, он встречает только безликий белый потолок. И удушающую тишину. На прикроватной тумбочке телефон сообщает, что время только близится к семи утра. Он медленно откидывает телефон обратно, тот ударяется о брошенный пистолет, Ким на него не смотрит. Принимает сидячее положение, спуская ноги на пол. Взгляд скользит по комнате настороженно, почти враждебно, будто он очнулся в незнакомых краях. Действительно, эта комната ему теперь незнакома. Даже, когда приходилось оставаться в комплексе подольше, менять одежду или приводить себя в порядок после перестрелок, Ким всегда заваливался в одну из гостевых спален, бессознательно не решаясь переступать порог этой обители. Стены здесь кажутся совершенно безжизненными, колючими и в то же время слишком важными. Знающими его, Кима, вдоль и поперек. Столько в них осталось воспоминаний о детстве — обо всех страхах, о мальчишеских слезах после жестоких выговоров отца, о материнском тепле, которого он так рано был лишен, о первых выученных аккордах. О первой написанной песне. К горлу подкатывает комок тошноты, горький и плотный. Воспоминания приходят волной — не связные картины, а обрывки ощущений: холодный паркет под босыми ногами, запах материнских духов, звук гитарного боя, заглушающий собственные мысли, скуренная тайком от братьев первая сигарета в шестнадцать прямо на этом балконе. Ким резко сбрасывает с себя одеяло, встает, прогоняя остатки сна и тяжесть воспоминаний. Ноги сами несут его в душ. И здесь он с сухой благодарностью отмечает, что Кинн не соврал — действительно, комната наполнена необходимыми вещами, которые, видно, прикуплены совсем недавно. Зубная щетка, мыло, шампуни, чистая одежда, все, что только Киму может понадобиться, при этом — ничего лишнего. Сосредотачиваясь на том, что здесь и сейчас, он приводит себя в порядок и, стараясь не задерживаться в этих стенах, спускается на первый этаж. По коридорам шастают телохранители, почтенно склоняя голову, только завидев Кима. Время еще слишком раннее, и атмосфера в комплексе совсем безмятежная. Ноги сами несут его в сторону улицы, через боковую стеклянную дверь в сад. Утренний воздух свеж и прохладен, в траве блестят капли росы. Он направляется к пруду с карпами, к тому самому месту, где Танкхун так часто его находит в последнее время. Ким почти уверен, что найдет и сейчас. Сам не знает, хочет этого или нет, но останавливается у кромки воды в ожидании, рассматривает темную гладь, в которой плавают яркие, неторопливые пятна рыб. Они ему нравятся, милые ребята. Особенно Киму нравится видеть восторг на лице старшего брата, стоит только оказаться с ними рядом. Движения карпов гипнотически плавны, лишены всякой суеты, они плавают друг за другом, друг от друга, туда-сюда. Без конечной цели. Утреннее солнце только начинает пригревать, но воздух еще сохраняет ночную свежесть. Проходит минут десять бесцельного наблюдения, только затем Ким закуривает, не отрывая глаз от воды. — Проныра, я уже начинаю ревновать! — раздается за спиной внезапно бойкий и порывистый голос, что проходится по все еще спящему комплексу, как ударная лавина. Ким не вздрагивает, узнавая эти дребезжащие интонации еще до того, как мозг успевает обработать сами слова. — Ты столько времени семье не уделяешь, сколько моим карпам! Танкхун, вопреки обвинениям, сияет улыбкой, когда подходит ближе по гравийной дорожке, шаги его легкие, пружинистые. Ким оборачивается на него, сразу же врезаясь взглядом в кислотно-розовый пиджак, накинутый на плечи, и оранжевые штаны со стразами. Поистине ужасающее сочетание, от которого слегка рябит в глазах. Весь он выглядит слишком ярко и бодро для человека, что проснулся так рано, слишком живой на контрасте с самим Кимом. Но вместо язвительных комментариев Ким выдыхает дым и растягивает губы в ответной, чуть скомканной улыбке. — Мне просто нравится это место, — говорит, и его голос на фоне шумного галдежа брата просто устрашающе тих и бесцветен, словно выветренный долгой холодной ночью виски. — Здесь спокойно. — Я знал, что ты их любишь! — восклицает Танкхун, сияя еще радостнее и делая широкий жест в сторону пруда. — Ты совсем не такая отмороженная сосулька, какой хочешь казаться, дорогой братец! Ким хмыкает, но ничего не отвечает. К сожалению, должно быть, так оно и есть. Они делят эти секунды утренней тишины, и теперь эта тишина другая — не одинокая, а наполненная присутствием родного человека. Он слышит, как Танкхун переминается с ноги на ногу, пританцовывает, его нелепый пиджак шелестит от движений почти умиротворяюще. Чуть погодя Ким снова оборачивается на шаги — Пол приносит две кружки кофе. — Подумал, что тебе не помешает, — поясняет Танкхун, забирая ношу у телохранителя с торжествующим видом. — Спасибо, Пол! Ну что бы я без тебя делал! Пол улыбается своей спокойной, преданной улыбкой, подавляя зевок, и тут же отходит на почтительное расстояние к дверям здания, растворяясь в тени, как хорошо обученная тень. Ким принимает поданную ему кружку, фарфор горячий, почти обжигающий ладонь, но приятный, тепло просачивается через кожу, добираясь до заледеневших костей. Он чувствует густой, горьковатый аромат дорогого свежесваренного кофе, который перебивает запах табака. Ким благодарно кивает брату, не в силах подобрать слова. — Мне доложили, что ты ночевал в комплексе, — замечает Танкхун, делая глоток из своей кружки. Его тон легкий, но в глазах — пристальное внимание. Ну конечно, Танкхун всегда в курсе всего, что происходит в стенах этого дома. Было бы странно, если бы ему не доложили. Ким подносит кофе к губам, чувствуя, как пар обжигает губы, отпивает совсем чуть-чуть, на пробу — крепкий, без сахара, как он любит. Затем затягивается сигаретой из другой руки, на выдохе позволяет себе надтреснуто рассмеяться. — «Ночевал» — громко сказано. — Вы разбирались с делами, — не спрашивает, а констатирует Танкхун, все следы шутливости на некоторое время сходят с него, заменяясь серьезным, понимающим выражением. — Все в порядке? — Да, — Ким снова отводит взгляд к воде, следя за плавным движением карпа. — Джарт нас больше не побеспокоит. И, будем надеяться, для остальных его участь тоже станет уроком. Танкхун неожиданно подходит ближе, сокращая дистанцию между ними до минимума. Его плечо прижимается к плечу Кима — легкое, но ощутимое давление. Тепло от его тела через тонкую ткань пиджака смешивается с теплом от кружки, и Киму, на удивление, хорошо стоять вот так. Это знакомое, почти наглое вторжение в его личное пространство, от которого Ким когда-то яростно отбивался, на которое он столько лет раздражался, сейчас совсем не вызывает прежних чувств. Ким не отстраняется, напротив — подавляет желание прижаться ближе к брату в ответ. — Ты пахнешь сиренью, — Танкхун внезапно принюхивается и заговорщицки понижает голос. — Вау! Ким закатывает глаза, выбрасывая окурок, и слегка толкает брата в бок бедром. — Ты же сам купил всю эту хрень с запахом сирени. — Сам выбирал! Рад, что пригодилось, — Танкхун говорит это с такой искренним и бесстыдным восторгом, что Ким невольно смотрит на него. Танкхун ловит его взгляд и добавляет: — И тебе очень идет этот запах, Кимми. Последнее слово повисает в воздухе — старое, детское прозвище, которое прежде Кима раздражало тоже. Сейчас — не раздражает. Сейчас это «Кимми» разливается по венам вместе с кровью, приводя сердце в необходимое движение, выдавая нужный такт. Допив кофе, Ким склоняется, чтобы отставить пустую кружку на плоский камень у кромки воды, Танкхун повторяет его движение. Они не расходятся. Ничего не говорят. Время перестает течь, словно утопленное в пруду с карпами, и Ким просто вдыхает свежий утренний воздух, отгоняя от себя лишние мысли, пытаясь не думать о том, что делать дальше. Его взгляд невольно опускается на свои собственные, теперь пустые ладони, пальцы сами собой слегка сжимаются, будто пытаясь удержать что-то невесомое и выскальзывающее. Ким вспоминает, как совсем недавно держал Порче в своих руках, когда тот потерял сознание в кабинете Кинна, тогда единственной целью, единственным желанием, что билось в Киме, было — защитить, не дать упасть и пораниться, ему было совсем не до сентиментальных мыслей. Сейчас же Ким вспоминает, как обхватил обмякшее тело, смягчая удар об пол, и он не может перестать думать о том, каким теплым и удивительно худым Порче был в его руках — совсем невесомый, словно сделанный не из плоти и крови, а из хрусталя и легкого дыма. Сколько дней и месяцев он стыдливо мечтал снова прикоснуться к этому человеку, чтобы вновь ощутить на своей коже его. Это кажется глупым, не достойным внимания, но это все, что сейчас захватывает его, пока он стоит посреди сада в родительском доме и чувствует себя тем же потерянным шестнадцатилетним мальчишкой, что тайком сбегает из родительского дома из-под надзора охраны, не зная даже толком, куда ему податься и зачем. Танкхун, явно заподозрив неладное при виде потемневшего и задумчивого лица брата, решает внести смуту и отвлечь. Он прочищает горло, словно бы собирался произносить важную речь, но вместо этого только щурит слегка взгляд, склоняясь к лицу Кима, и говорит: — Если ты ждешь переговоров, ты выбрал не лучшее время. — Ким слегка озадачено смотрит на него, и Танкхун добавляет: — Малыш Че еще спит. Не то чтобы Ким торопился. Кажется, он готов простоять здесь, у пруда, остаток жизни, только бы не слышать от Порче снова эту вычурную, заученную, вежливость в словах, не видеть, как на лице своем он пытается спрятать страх и боль при виде Кима, как отстранено складывает руки в поклоне. Кажется, что Ким все еще не может даже предположить, что их разговор закончится чем-то приемлемым, Ким с детства не любил верить в сказки, предпочитая надеждам и мечтам холодный расчет. И считал, что всегда нужно быть готовым к самому худшему. Поэтому сейчас он наперед настраивает себя на провал, на то, что после всех неуклюжих объяснений Кима, Порче ответит что-то из разряда: «хорошо, Пи`Ким, давайте забудем. Возможно, когда-нибудь мы снова сможем стать друзьями». Это, конечно, лучше, чем ничего, лучше, чем хлопок двери и вечное молчание. Но Ким даже представить не может, как смириться с этим «когда-нибудь» и этой «дружбой». Вежливой и отстраненной. Поэтому лично ему, с его выверенной логикой саморазрушения, проще не знать вовсе и решать все за двоих в своем воображении, чем теряться в словах, пытаясь вымолить прощение, и после, с замиранием сердца, ожидать вынесения вердикта, который разорвет его на части. Так что Кима не особо огорчают слова брата. — Ничего, — говорит он, пожимая плечом. — Я подожду. Танкхун фыркает, продолжая изучать взглядом, будто пытаясь прочитать между строк его молчания. Даже не будто, а точно пытается. И Киму не нравится принимать тот факт, что Танкхун знает его лучше кого бы то ни было на этом белом свете, но ему приходится с этим просто смириться. — Знаешь, — надувшись, рассуждает Танкхун, — у тебя вид, будто ты на расстрел пришел. — Можно и так сказать. Смех Танкхуна разносится по пустынному саду, звонкий и внезапный, он, кажется, проникает под кожу, под одежду, заставляя Кима почувствовать легкую дрожь. Танкхун отходит на шаг, делая театральную паузу, и говорит с нарочито сожалеющей интонацией, хотя Ким прекрасно видит, как тому сейчас весело от этой мрачной игры: — Не переживай, Че не дают оружие. Тем более, после случившегося пару дней назад. Уголки губ Кима лишь слегка подрагивают, намекая на улыбку, от которой совсем не становится легче. — А ему и не нужно оружие, — отвечает он отрешенно, глядя куда-то сквозь пространство, — чтобы меня пристрелить. — Ох, Кимми, — Танкхун хватается за сердце и раскрывает широко рот. — Недаром ты у нас музыкант. Какие сладкие речи! Ким ничего не отвечает, засовывает руки в карманы кожаной куртки, только бы не болтались и не мельтешили перед глазами. Он и сам знает, что его слова звучат слащаво, как в какой-то песне, как в тех самых песнях, в которых он изливал душу столько времени и продолжает до сих пор. Но ему больше не стыдно говорить нечто подобное брату. Он пытается учиться быть честным. С чего-то же ему нужно начинать. Так что… Хотя бы вот так, между делом, признаваясь в своем страхе перед безоружным мальчишкой, который держит его сердце на прицеле одним лишь своим взглядом, но способен действительно убить. Танкхун тяжело вздыхает — недовольный, почти обиженный звук, когда его остроумные слова не находят отклика. Он отступает на шаг, изучая каменное лицо брата, и решает зайти с другой стороны, и говорит то, что слышать Киму почти физически больно: — Он уже простил тебя. Киму кажется, что он готов отшатнуться в сторону, и только многолетняя выдержка заставляет его стоять на месте, даже не переменившись в лице, даже не моргнув. Танкхун опускает подбородок, бросая серьезный и весомый взгляд исподлобья, Ким выдерживает его, знает, что именно в этот жест брат хочет вложить прямо сейчас. От его слов не становится легче, но от них гулко начинает колотиться сердце, ударяясь в клетку ребер. — Спасибо, — говорит Ким на выдохе, благодарит сразу за все, надеется, что Танкхун сможет считать этот редкий порыв правильно. На всякий случай, он все же поясняет: — И за это, и за… комнату. И за… Но не успевает договорить, излить душу, высказать все, за что он был благодарен старшему брату, ведь Танкхуну это уже не нужно — он и правда понимает его. Танкхун просто хватает его за руку, дергая на себя, и Ким проваливается в объятья, утопает в нем, пока над ними все сильнее разгорается утреннее солнце. Танкхун обнимает его крепко-крепко, как не обнимал больше десяти лет — словно закрывает собой от всего мира, сжимает обеими руками, заставляя Кима уткнуться лицом куда-то в изгиб шеи. Обнимает так, как может только он — старший брат. Заставляя сдаться. И Ким сдается. Порывисто выдыхает, затем втягивает воздух словно бы с опаской, и пропадает окончательно — от Танкхуна пахнет дорогим парфюмом, фруктовой помадой и… домом, тем самым, что он когда-то давно с таким остервенением стремился покинуть. Этот запах — что-то родное, что-то совершенно прекрасное и ужасающе далекое, от чего предательски начинает пощипывать в глазах. Ким зажмуривает их и опускается лбом на его плечо, в этот до ужаса яркий пиджак — теплый и мягкий. Он несмело кладет свои ладони на лопатки Танкхуна и чувствует, как спина под пальцами дрожит от смеха. — Боги, братец, какой ты идиот! — с жаром выдыхает Танкхун в самое ухо. Ким смеется тоже, этот смех становится клапаном, через который вырывается многолетнее напряжение, и он чувствует, как та самая опасная влага в глазах отступает, уступая место чему-то более легкому, хоть и не менее хрупкому. Приподнимает чуть голову, чтобы спросить с наигранным ворчанием: — Это еще почему? — Да не знаю, просто решил напомнить тебе. И обнимает Кима еще сильнее, буквально до хруста позвоночника. Ким давится воздухом, чуть шипит, но не вырывается, даже в мыслях такого нет. И вот так они и стоят — два взрослых человека, два одиноких человека, что столько лет не могли протянуть руку друг другу навстречу, что отмахивались друг от друга, скрывая заботу за скупым долгом, втаптывая самое простое и важное слово «семья» в сырую грязь из обид и непонимания. А теперь они оба ищут утешение в старом забытом жесте, который не требует оправданий и слов, который прощает все заранее. Киму кажется, что в последний раз Танкхун обнимал его так, когда умерла мама, и Ким выплакал на рубашке брата целое море слез, плакал, плакал, плакал до тех самых пор, пока не охрип, и в нем тогда не осталось ни влаги, ни сил, ни слов. С того дня они все слишком изменились. Смерть матери стала трещиной, которая со временем превратилась в пропасть. Они стали другими — Танкхун ушел в свои яркие, театральные миры, Ким — в холодный расчет и музыку, а их семья стала похожа на поле боя, где каждый выживает в одиночку. И, кажется, только сейчас все начинает постепенно налаживаться. Танкхун чуть поворачивает свою голову и кладет одну ладонь на волосы Кима, приглаживая. — Придешь ко мне на вечер дорам? — спрашивает он с искрящейся хитринкой в голосе. Ким снова мягко смеется, и его смех теряется в складках пиджака. Он качает головой. — Еще чего! Обиженный вздох обдает его висок. — Ну Ки-ими-и! — стонет Танкхун с привычными капризными нотками. Ким старательнее зарывается в воротник брата, пряча ранимую улыбку, что все никак не сходит с его губ, зная наверняка, что телохранители у входа, а, возможно, не только они, следят за ними. Это не постыдно и не неловко, просто не хочется, чтобы кто-то, кроме Танкхуна, был свидетелем этого удивительного момента между ними. И тогда он, подумав раз, подумав другой, перебарывая внутреннее сопротивление, все же спрашивает осторожно, почти неслышно: — Ну и когда у тебя следующий марафон? Танкхун в объятьях сжимает его еще крепче и торжественно заявляет: — Для тебя — в любое время. Ким замирает, впитывая эти слова. Они обжигают сильнее, чем любое признание или упрек. «В любое время». Просто. Без условий. Как ключ, который все эти годы ждал его в замочной скважине. Танкхун, что все это время ждал, пока Ким повзрослеет и впустит обратно в свою жизнь. Ким не успевает ответить еще что-то, да и даже не находится с ответом, у него звонит телефон. Он осторожно, почти нехотя, отстраняется. Руки Танкхуна скользят с его спины, но на мгновение задерживаются на плечах. Ким вынимает телефон из кармана кожаной куртки, видит номер его менеджера и вздыхает, ощущая, как реальность снова натягивает на него красивый костюм Wik`a. Что ж, работа обязывает. Он принимает вызов, выслушивает краткую речь. — Да, — говорит он, его голос снова становится ровным и деловым. Он слушает несколько секунд, кивая про себя. — Хорошо, сейчас приеду. Он опускает телефон, и его взгляд встречается с взглядом Танкхуна. Тот, поймав последние слова, резко напрягается и складывает руки на груди в осуждающем, почти материнском жесте. — Только не говори, Кимми, что ты опять сбегаешь, — говорит он, вздернув подбородок, в его голосе — смесь упрека и беспокойства. — Имей в виду, что Че узнает о твоем приезде, даже если ты не покажешься. И это будет еще хуже. Ким не отвечает сразу. Его пальцы быстро пролистывают сообщения. Он находит чат с Бигом и отправляет короткое сообщение, предупреждая о своем отъезде, чтобы не искал. Затем он убирает телефон в карман, и его взгляд падает на две пустые кружки, стоящие рядом на камне. — Мне нужно подписать кое-какие документы на студии, только и всего. — Останься хотя бы на завтрак, — со вздохом просит Танкхун, и его плечи опускаются. Ким медленно качает головой, уже отступая на шаг в сторону входа. — Мне надо быть там к девяти, — поясняет Ким. — Дорога займет время. Чем раньше уеду, тем раньше вернусь. Танкхун прослеживает его взглядом, и на его лице появляется странное выражение — что-то среднее между досадой и удовлетворением. Он почти издевательски вздергивает одну бровь, но в этом движении гораздо больше ласки, чем желания уколоть. Он говорит: — Так необычно слышать от тебя что-то вроде «вернусь», братишка. Ким улыбается словно бы даже чуть удивленно, когда переступает порог дома. И ведь правда.

[......]

Когда Ким возвращается в комплекс, время уже послеобеденное, и солнце настойчиво бьется в глаза, заставляя щуриться. Ким за рулем натягивает на глаза очки с дымчатыми линзами, не затеняющие дорогу слишком сильно, но спасающие от яркого света. Двигатель мурлычит своей тихой мелодией, и обычно Кима это непременно успокаивает, вот только сегодня с каждым преодоленным километром внутри нарастает беспокойство, тихое, но навязчивое, как отдаленный гул, усиливающийся постепенно. Изящным движением кисти, он бросает ключи от машины стоящему у главного входа телохранителю, даже не глядя. Походка его плавная, кошачья, шаги бесшумные, весь он, Ким знает, красивая глянцевая обложка: безупречный крой кожаной куртки, собранные в аккуратный хвостик волосы на затылке, начищенные до блеска ботинки, элегантные серьги и цепочка на шее. Натренированный образ, что притягивает взгляды. Будь он Кимханом, будь он Wik`ом, по его виду никогда нельзя угадать, о чем он думает, что чувствует, что собирается делать. Быть таким ему привычно и даже приятно. Улыбаться снисходительно, по лисьи — нечто, вроде потребности. Поэтому Ким себе не изменяет и сейчас, изображая вальяжную, почти ленивую самоуверенность каждым взглядом и движением. И в это же время внутри него все стынет, когда он открывает дверь комплекса, и про себя думает — а что дальше? Уместно ли будет пойти искать Порче в его комнату? Либо дождаться ужина? Или стоит выловить Бига и дать указания, чтобы отыскал парня за него? Ничего из этого Киму не кажется правильным. Как и не кажется правильным продолжать стоять в холле, но он все же останавливается и размышляет. — Ты что тут изображаешь? — раздается за спиной голос, чуть ворчливый, но лишенный прежней ядовитой остроты. Ким оборачивается на Порша и смотрит из-под темных очков. Тот в деловом костюме поправляет воротник и смотрит в ответ испытующе, пока за его спиной стоят несколько телохранителей. — Изображаю? — переспрашивает безэмоционально Ким, но позволяет себе чуть сдвинуть брови к переносице. — Ты завис посреди комнаты с жутким лицом, — поясняет с издевательской ухмылкой Порш, делая шаг в его сторону. — В текстурах застрял? Зачем так пугать охрану? Ким фыркает на его слова, но к своему собственному удивлению — совершенно беззлобно. Злиться ему сейчас не хочется, да и не на что, ведь в словах Порша он тоже не улавливает враждебности, только игривость, свойственную этому острому на язык человеку. Но затем Порш подходит еще ближе и толкает его в плечо, Ким уже собирается возмутиться, вскинуться в защитном жесте, о чем просят рефлексы, но вовремя понимает: нет, он не толкает, скорее подталкивает. — Ты ведь притащил свою тощую задницу, чтобы, наконец, поговорить с моим братом, — Порш не спрашивает, Порш знает. Он на секунду неприятно сжимает в пальцах плечо Кима — короткое, странное сочетание угрозы и поддержки. А затем Порш грубым, решительным движением разворачивает Кима и направляет к массивным стеклянным дверям, ведущим в сад. — Не смей на этот раз зассать, он в беседке. Ким смотрит на двери, за которыми виднеется уже поблекшая зелень и солнечный свет. Затем взгляд поднимается на Порша — укоряет сам себя за то, что позволяет в эту секунду легкому сомнению просочиться сквозь идеально выглаженную маску. — Я не буду подглядывать и подслушивать, — твердо убеждает его Порш, взгляд его прямой и честный в этот момент. — Обещаю. И Танкхуна не пущу, если начнет порываться. Убирая руки в карманы брюк, Порш не отходит ни на шаг, просто стоит и ждет, всем своим видом показывая, что не сдвинется с места, пока Ким не решится. И Киму ничего другого просто не остается. Он глубоко вдыхает, чувствуя, как воздух наполняет легкие, и делает шаг вперед — навстречу солнцу, саду и своему страху. Стеклянная дверь поддается его легкому толчку, и в лицо ему ударяет чуть прохладный ветер всего на мгновение. Двое телохранителей у дверей склоняют головы, завидев его, но Ким проходит, не глядя на них, осматривается, чтобы убедиться, что двор пуст и тих. Но это только в первую секунду. Стоит Киму сделать один шаг по вымощенной дорожке, как он слышит — перелив гитарных струн. Совсем робкая, тихая мелодия, тоскливая, она ложится Киму на плечи, окутывает, словно дым, подталкивая еще ближе, и Ким, завороженный этим волшебством, идет на этот звук, совсем скоро выходя из-за деревьев. Тогда он видит в конце аллеи ажурную металлическую беседку, выкрашенную в белую краску и увитую уже чуть посеревшими лианами цветов. Даже с этого расстояния Ким может рассмотреть знакомый наклон головы и линию плеч, Порче сидит полубоком с гитарой в руках и полностью поглощен музыкой, которая сейчас льется из-под его пальцев. Его поза выражает такую глубокую сосредоточенность, что кажется, будто весь мир для него исчез. Сердце Кима делает один тяжелый, гулкий удар, замирает, а затем начинает биться с такой силой, что кровь приливает к вискам. Он заставляет себя сделать следующий шаг. Его ноги кажутся ватными, но походка по-прежнему сохраняет свою фирменную, кошачью грацию, он не позволяет себе оступиться или замедлиться, не выдает движениями никак свою панику, как если бы знал, что за ним следят из дома все, кому не лень — он все-таки не может быть уверен в том, что никто из братьев не наблюдает. Да и у охраны всегда очень острый взор. Ким не может себе позволить упасть в грязь лицом сильнее, чем упал уже до этого. Поэтому плавным шагом он подходит к беседке, неосознанно подстраиваясь под бой гитары, и, когда остается лишь несколько шагов, мелодия затихает вовсе. Порче сперва замирает, затем медленно, очень медленно поворачивает голову. Его глаза, большие и темные, находят Кима, но в них нет ни паники, ни гнева, ни той ледяной вежливости, которой Ким так боялся. В них — тихая, глубокая внимательность. Он смотрит на него, словно видя впервые, изучая каждую черту. Ким останавливается в двух шагах от ступеньки. Говорит мягким голосом, снимая солнцезащитные очки: — Привет. — Привет, Пи`Ким, — отзывается Порче тихим эхом без интонаций. Он не встает для поклона, не отшатывается, не сжимается еще больше, просто сидит на скамье в беседке, подогнув под себя одну ногу. Смотрит на Кима, прижимая к себе инструмент — поза одновременно и закрытая, и по-детски уязвимая. И тогда взгляд Кима невольно скользит вниз, на гитару — на ту самую, черт возьми, гитару, что когда-то Ким подарил ему, но не из чистых побуждений, а надеясь втереться в доверие и скорее выведать нужную информацию. Память об этом обжигает, и внутри у Кима что-то поскрипывает, как старый, ненадежный механизм. Но он не может оторвать взгляд от грифа, от знакомых очертаний, когда произносит: — Очень красивая мелодия. Прости, что подслушал. Порче улыбается слабо, на пробу, чуть сильнее сжимая пальцами лакированный корпус гитары. — Все нормально, спасибо. — Ты здесь не замерз? — спрашивает следом Ким, сжимая в руке свои очки. — Нет, совсем нет. Сегодня очень классная погода, — Порче мотает головой в стороны, а затем с легким вздохом делится: — Врач рекомендовал проводить больше времени на свежем воздухе. Балкона в моей комнате нет, поэтому я теперь часто здесь. — Как ты себя чувствуешь? — Уже намного лучше, просто немного перенервничал в ту ночь. Ким, сомневаясь в правдивости сказанного, принимается теперь рассматривать Порче с особой жадностью, буквально вбирая в себя каждую деталь, и их, ему кажется, слишком много, чтобы можно было подметить за один раз и унести с собой. Первое, что бьет по сознанию — подтверждение все той же худобы. Ким видел ее и раньше на фото с отчетов от телохранителей и в те несколько неуклюжих встреч, что были между ними за последние полгода, но Ким трусливо никогда не позволял себе слишком внимательно рассматривать в живую, а снимки совершенно не могли передать реальные краски. Совсем не могут описать то, что Ким видит. А видит Ким так много. Эти плечи, что острыми углами выпирают под тканью светлой кофты, ключицы, что очерчены резкими линиями, как у птицы. Гитара в руках Порче и вовсе кажется массивной, неподъемной ношей, ее корпус выглядит слишком громоздким рядом с его узкой грудной клеткой, а гриф в длинных, тонких пальцах — тяжелым деревом, которое вот-вот выскользнет и упадет. Киму на мгновение кажется, что инструмент, который он когда-то подарил с таким расчетливым намерением, теперь физически перевешивает самого мальчишку. Кожа Порче все еще бледная, почти прозрачная, на щеках нет и намека на здоровый румянец. Но хуже всего — темные тени под глазами, что лежат густыми синяками, говорящими о бессонных ночах, о тихих слезах, о боли, которую Ким принес в его жизнь. Эти тени — немой укор, более красноречивый, чем любые крики, которые бы Порче только смог выдрать из себя. Стоя рядом с ним, Ким видит не того сияющего, полного надежд юношу, которого встретил тогда на дне открытых дверей. Он видит хрупкую тень, измученное существо, в котором едва теплится жизнь. И Киму хочется прямо сейчас достать пистолет и выстрелить себе в голову. А лучше даже не так, придумать себе казнь, что будет куда мучительнее, чтобы пришлось истекать кровью и чувствовать, как из него самого жизнь медленно утекает с каждым биением сердца. Но вместо этого Ким напоминает себе о том, что обещал — он попробует все исправить. Он должен. Хотя бы просто объясниться. И судить он должен не сам себя, это право Порче — Порче сам ведь так сказал в тот вечер, заявил об этом во всеуслышание перед всей семьей. Ты не знаешь его, Хиа! Ты не можешь судить! Это только мое право. Эти слова уже несколько дней отдаются в пульсирующих висках Кима, заставляя вспоминать, чувствовать, бояться. Но Порче прав. Поэтому — захочет ли он Кима ударить, сломать ему что-нибудь из костей, выстрелить в него, Ким совсем не станет мешать. — Я могу составить тебе компанию? — спрашивает Ким совершенно не своим голосом — в нем плещется такая мольба и неуверенность, что, услышь Кинн или Танкхун, повалились бы со смеху. Порче не смеется и даже не бросается с кулаками, напротив, кажется от этого вопроса и этой интонации он несколько смягчается, расслабляет плечи, но вместе с тем говорит все так же осторожно: — Конечно, Пи`Ким, садись. Ким лишь на секунду задумывается — сесть напротив, чтобы разговаривать через весь стол, как на реальных переговорах, либо же занять место по правую руку и тем самым сократить физическую дистанцию, подчеркивая готовность разорвать и эмоциональную. Колебаться слишком долго не выходит, поэтому Ким все же опускается на сиденье рядом с Порче, оставляя их на расстоянии вытянутой руки. Порче чуть растерянно улыбается этому выбору, его пальцы бессознательно перебирают струны гитары, извлекая тихий, нестройный звук, когда он вдруг говорит: — Можешь выпить со мной чаю. Он указывает рукой на стол, где разложено несколько тетрадей и ручек — должно быть, Порче пишет песню. А рядом с ними стоит элегантный чайничек и кружка. Но… — Кружка всего одна, — замечает Ким машинально и переводит взгляд на Порче. Порче поджимает губы не то с досадой, не то в смущении от собственной невнимательности, и Киму самому становится до тошноты стыдно за то, что опять и опять заставляет это нежное существо чувствовать себя рядом с собой не комфортно, поэтому он тут же поднимается со словами: — Я сейчас попрошу принести еще одну. Он совсем не хочет чай, он даже не то чтобы любит чай. Но Ким просто не может отказаться от предложения выпить его вместе с Порче, поэтому, если понадобится, он готов хлестать кипяток прямо из чайника, ему все равно. Так что он уже собирается шагнуть из беседки, но Порче останавливает его неожиданным предложением. — Или ты можешь пить из моей, — говорит он, и, когда Ким оборачивается на него с озадаченным взглядом, добавляет уже с некоторой опаской: — Если тебе… будет так комфортно. Мозг Кима на секунду отключается. Пить из одной кружки? Это слишком… интимно. Слишком близко. Слишком много. Разве это их формат? Разве имеет Ким хоть какое-то право? — А тебе? — спрашивает он. Но Порче, не мешкаясь, отвечает, его голос чист и ясен: — Мне да. И он посылает Киму слабую, но самую настоящую улыбку. Не натянутую, не наполненную вежливой формальностью. Улыбку, от которой у Кима буквально подкашиваются ноги, пока он позорно засматривается на эту красоту. Он падает обратно на лавку — совсем не грациозно и некрасиво, едва не промахивается, инстинктивно хватаясь одной рукой за край стола, чтобы удержать равновесие. И смотрит на Порче внимательным взглядом. — Хорошо, — хрипит Ким на одной силе воли, зная, что молчание между ними нужно обязательно чем-то заполнить, иначе это будет выглядеть странно. — Спасибо. Порче тянется одной рукой, чтобы налить чай, пододвигает к Киму свою кружку, но он не решается к ней прикоснуться, будто боясь очернить своими грязными руками. И хотя руки его физически чисты, он знает и помнит — они запятнаны чужой кровью, он весь измазан во лжи и жестокости, которая так несвойственна человеку, что сидит перед ним. И, на самом деле, сейчас Ким даже не уверен, что будет способен удержать этот тонкий фарфор в своих руках, чтобы не пролить. Поэтому просто наблюдает, как пар тоненькими изломанными линиями уходит вверх от стекла. Неосознанно хочется закурить, заглушить нервы в себе, но Ким не посмеет этого сделать, разумеется — курить рядом с таким прекрасным существом просто кощунство, тем более, когда у них только начинается первый нормальный диалог за последние полгода. Порче же явно ожидает действий от Кима, затаив дыхание, как ребенок, наблюдающий за клоуном, который вот-вот начнет свое представление. Но Ким подмечает слегка подрагивающие мелко пальцы Порче и внезапно для себя понимает, что предложить свою кружку для Порче тоже волнительный шаг. Он сделал это не из безразличия или по наивности, нет, это предложение, хотя и было порывистым, возможно, необдуманным, но кажется абсолютно искренним и важным. Как удивительно трогательный жест доверия. Как намек на то, что Порче готов допустить Кима в свое личное пространство, и пытается сейчас настроить самого Кима на контакт. Порче готов протянуть ему ниточку, за которую можно ухватиться. Но только Ким совершенно не понимает, как он может быть таким спокойным и приветливым после того, что Ким сделал? После того, во что он сам же Порче превратил? Это сбивает с толку, практически парализует на время. Но, так или иначе, Ким понимает — Порче ждет. Поэтому усилием воли он все же возвращает контроль над телом, откидывает очки куда-то на край стола и берет вместо них кружку, медленно поднося к губам — крепкий зеленый чай с нотками жасмина тут же оседает на языке, горло обволакивает тепло. Вполне даже вкусно, ничего особенного, но этот глоток чая кажется сейчас самым отважным решением Кима за последнее время. Когда он ставит кружку обратно, замечает, как пальцы Порче перестают дрожать — значит, он все сделал верно. Этого все еще слишком мало, чтобы наладить все между ними, но эта мысль немного воодушевляет. — Я послушал твой новый альбом, — сообщает вдруг Порче намеренно будничным тоном, но Ким улавливает в его взгляде тоску. — О, — только и может издать Ким. Он опять удивляется, все-таки, премьера состоялась только вчера. Да, Ким знает, что уже сейчас альбом взорвал чарты, а менеджер сегодня утром наседал на него радостными причитаниями. Но сам Ким даже как-то и не успел задуматься, послушает ли Порче. Знает ли он вообще о том, что у Кима планируется выход альбома, о том, как строится дальше его карьера. В конце концов, Ким запрещал себе столько времени думать о том, что вообще имеет право являться частью жизни Порче даже в облике когда-то обожаемого Wik`а. — Твоя музыка стала такая… Порче поджимает губы, словно подбирая нужное слово, и инстинктивно обнимает гитару покрепче, как бы ища в ней защиту. Он укладывает голову на ее глянцевый черный корпус, и его взгляд становится потерянным, устремленным куда-то в сторону деревьев, в прошлое, которое они больше не могут вернуть. — Тебе не правилось? — срывается у Кима с губ, и он сам поражается тому, насколько боится услышать ответ на этот вопрос. Он всегда легко переносил критику. В последние полгода ему и вовсе стало на нее плевать, да и не то чтобы критики в его жизни было слишком много. Так или иначе, Ким привык прислушиваться к словам людей, но не принимать их слишком всерьез, полагаясь в первую очередь на себя и свое мнение. Музыка для Кима с детства стала отдушиной, спасением, где можно было оголить чувства и ничего не бояться. Тот факт, что ему удалось добиться известности и завоевать столько сердец с помощью пронзительно мелодичных песен и обаятельных улыбок — просто стечение обстоятельств. Так он всегда считал. Ким никогда не цеплялся за этот успех слишком сильно и не переживал, как именно будет встречено публикой то или иное его действие, насколько успешными или нет будут его новые работы. И поэтому ему легко было принять решение о полной смене репертуара — от лиричных мелодий с тоскливым подтекстом он перешел теперь к откровенно мрачным образам, резким, тяжелым. Что-то, больше напоминающее рок — едкий, местами злой. Но именно это было ему нужно. Менеджер в ужасе отговаривал, предупреждал, что такой резкий переход может уничтожить их многолетний труд, разочаровать фанатов и оставить Кима ни с чем. Но Киму действительно плевать. Только теперь не плевать, когда он смотрит на худой образ Порче, ждет и не знает совершенно, что тот скажет. Как он отнесся к таким переменам? Как он понял их? — Не в этом дело, — наконец, отвечает Порче, тихо и задумчиво, гладит рукой изящный гриф, кажется, даже не осознанно, продолжая подбирать слова и анализировать. — Она все еще очень красивая, правда. Но я был удивлен. Твоя музыка стала… агрессивнее. Ким нехотя усмехается, не издав ни единого звука, но Порче, будто ощутив этот жест, поднимает голову, встречается с его взглядом. Смотрит долго, и его глаза темнеют, словно над ними сгущаются сумерки. И тогда он говорит: — Раньше твои песни были как… как тихий дождь за окном. Их можно было слушать и мечтать. — Порче слабо улыбается, словно бы вспоминая, как влюблялся в песни Wik`а, будучи еще наивным школьником. — А эти, — Порче резко поджимает губы и отводит взгляд, и в его следующих словах Ким слышит неприкрытую горечь: — Эта музыка похожа на ураган. Как будто кто-то разбивает стекло. Красиво, но… больно. До чего же обворожительное и точное описание. Только Порче мог найти такое сравнение, и только его слова могли вызвать в душе Кима столь мощный отклик. Ким смотрит на Порче и думает о том, что каждую песню из этого альбома он посвятил ему и только ему. И назвал альбом «Insurmountability». В нем он рассказывал всему миру о своей самой главной слабости и своей самой невероятной, болезненной, чарующей любви. О своей разрушенной им же самим жизни, которая теперь ничего не стоит. Без Порче. Первое время Ким не мог взяться за музыку совершенно — ноты не складывались в мелодию, буквы никак не находили друг друга, чтобы превратиться в куплеты. После той песни, что он написал и отправил Порче, Киму вообще казалось, что ни одного звука больше не сможет выдавить из себя — старые песни уже никак в нем не откликались, новых попросту не было. Ким задумывался о том, чтобы завязать с карьерой. Но проходили недели, они переваливались в месяца тишины и бесконтрольного самоистязания, и в какой-то момент, в одну пронизанную грозой ночь, когда Ким не мог ни спать, ни есть, ни занять себя какими-то делами, он все же несмело взял в руки гитару и внезапно для себя почувствовал, что готов — рассказать себе и всему миру, во что он теперь превратился. Сперва аккорды выходили ломанными, Киму не нравилось, но затем он понял, что так и должно быть, что как раз эти ломаные звуки, эти горькие строчки — то, чем он теперь был и что у него осталось. Поэтому он решился на этот шаг, он изменил себя и свою музыку, сделал ее настолько честной и грубой, что самому иногда страшно ее слушать, не то что исполнять. Но именно это позволило ему идти дальше, продержаться так долго. И вот теперь он сидит рядом с человеком, которому посвятил столько ужасных строк, перед которым так виноват, что это не облечь ни в одну тоскливую балладу. Он сидит рядом ним и не может вымолвить такое банальное, но в то же время неуместное «прости». Ему кажется, что тишину между ними можно потрогать рукой — она упругая, натянутая, как кожа на барабане. — Порче, я, — говорит Ким, словно бы осмелившись, но тут же осекается, сглатывает ком в горле. Он медленно втягивает воздух через нос, все еще ощущая запах жасмина, парящий над ними. Вдох получается неровным, прерывистым, и он ловит этот цветочный аромат, пытаясь найти в нем точку опоры, но он лишь напоминает ему о хрупкости всего, что его сейчас окружает — о тонких пальцах Порче на грифе гитары, о прозрачной коже его подрагивающих век, о зыбкой надежде, что вот-вот рассыплется окончательно. — Я очень… Он смотрит на Порче, тот стойко выдерживает этот взгляд и совсем не торопит, не меняется в лице, всем видом показывает, что готов дать еще немного времени. Но, на самом деле, времени у Кима и без того было предостаточно, поэтому из него вырываются нестройные, оголенные мысли: — Не было ни дня, чтобы я не думал о тебе. И о том, как… ужасно я с тобой обошелся. У меня нет оправданий. Я был подлым, трусливым ублюдком. Я… Но это «думал» кажется Киму слишком бесцветным и невесомым в сравнении с тем, что он испытывал тогда. Он сгорал и в то же время гнил изнутри. Каждое утро просыпался с чувством тяжести в груди, и первое, что видел внутренним взором — это лицо Порче. То самое — ошеломленное, полное боли и непонимания, когда он смотрел на Кима в тот день у дверей комплекса и ждал ответ на вопрос: «Ты когда-нибудь любил меня?». Голос Кима попеременно то стихает, то срывается, он сам чувствует себя натянутой до предела струной, что должна вот-вот порваться, но даже так заставляет себя продолжить, заставляет смотреть в глаза Порче, не отворачиваясь от последствий своих поступков. — Я не прошу тебя ни о чем, просто хочу, чтобы ты знал, как сильно я сожалею. — Но как я могу доверять тебе и этим словам после всего? — спрашивает тихо и надсадно Порче. Он упорно держит лицо, держит спину прямо, только подбородок его подрагивает от напряжения. Он не плачет, но эта дрожь выдает всю глубину страданий Порче, всю тяжесть нанесенного урона. Ким замирает. Этот вопрос он задавал себе тысячу раз. И ответ на него всегда был один. — Ты… можешь не доверять, — произносит Ким тихо, но четко. — Ты можешь ненавидеть меня. Я это принимаю. Ким не пытается убедить, не пытается что-то выпросить, не бросает пустых обещаний. Напротив, подчеркивает свою покорность, дает Порче полное право на любые чувства — на ненависть, на гнев, на презрение. И не собирается оспаривать это право — склоняет голову перед любым его вердиктом. — Я не ненавижу тебя, — отвечает Порче спустя время, тяжело выговаривая каждый слог. — Знаю, что могу, но я не ненавижу. Слова Порче обрушиваются на Кимa с неожиданной силой. Они не несут облегчения, нет, обнажают другую, более сложную и мучительную правду: от того, что Порче не возненавидел Кима, самому Порче сносить произошедшее еще сложнее. Он видит, какую цену платит Порче за это отсутствие ненависти. В ней можно было бы найти отдушину, упиться ею всласть, чтобы быстрее перегореть, но Порче этого не делает, не дает себе такого выхода. Вместо этого продолжает нести в себе эту сложную гамму чувств, что сейчас заставляют его искажать лицо и напрягать челюсть, как от реальной физической боли. — Но, — Порче заговаривает на вдохе, отчего голос меняется, — я должен знать, почему ты так обошелся со мной? Его тон, до этого тихий и надломленный, набирает новую, повелительную мощь. В нем слышится не просто боль, а накопившийся за месяцы гнев от непонимания, от этой душевной загадки, которую ему подло подкинули и заставили разгадывать в одиночку. Ким судорожным движением откидывает челку со лба и отклоняется немного в сторону, словно желая скрыться от собственной немощности. — Я… был слепым идиотом. — Но ведь ты после этого пришел меня защищать в баре Йок, — с глухим смешком припоминает Порче, и этот звук больше похож на хрип. — Тебя никто не просил. У тебя не было поручений от семьи. Это было твоим решением. Значит, тебе было не все равно? Или это просто, чтобы загладить вину перед самим собой? — Нет, — внезапно обретая твердость, Ким отвечает громко и быстро. — Я даже не пытался, это… Я просто не мог иначе. Порче, словно бы осознав только сейчас, как крепко цеплялся все это время за гитару в своих руках, ослабляет хватку с тихим вздохом. Он отставляет инструмент на пол, прислоняя декой к ребру лавки, и вместо гитары пододвигает к себе кружку с недопитым чаем. Выпивает содержимое в несколько жадных глотков, как если бы хлестал вместо чая коньяк, запивая всю горечь и всю скопившуюся в нем усталость от лжи. И, когда он с решительным стуком отставляет кружку обратно на столешницу, Ким вздрагивает, как от выстрела. Это звук обрыва. Подтверждение того, что терпение Порче подходит к концу. — То, что ты бросил меня, как-то связано с твоим отцом? — задает вопрос Порче, сосредоточенно выискивая правду. Ким нехотя кивает, говорит: — Отчасти. Порче снова вздыхает — не усталый, а полный сдержанного раздражения звук. — Пи`Ким, — имя срывается с его уст тихим сердитым шипением. — Кто из нас, в конце концов, старше и опытнее? Почему я должен вытягивать из тебя по слову? Порче не повышает голос, но каждую букву чеканит с особым усердием, смотрит на Кима прямым, строгим взглядом, в котором нет и тени прежнего благоговения перед недостижимым и желанным Wik`ом. Глаза Кима на секунду расширяются, но затем он против воли улыбается. Порче ставит его на место, и делает это так, как сумел бы только лишь он один. Просто деликатно напоминает Киму, что перестал быть тем наивным мальчиком, которого можно обманывать и от которого можно отмахиваться. Порче всем видом показывает, что повзрослел, изменился и теперь требует разговора на равных, потому что устал от этой игры, где он — вечный проситель, вымаливающий крупицы внимания и правды. Он требует, чтобы Ким, наконец, и сам повел себя как взрослый. Взял на себя ответственность. Эта смелость, эта сила поражают Кима, в груди у него все сжимается — не от страха, а от гордости и чего-то горячего, щемящего. Он видит перед собой не жертву, не влюбленного поклонника, а сильного человека, и это заставляет его собственную скованность казаться попросту жалкой. Поэтому он поспешно кивает, придвигаясь чуть ближе, но все еще не решается прикоснуться, хотя так хочется взять за руку и почувствовать тепло этих красивых пальцев на своей коже еще хотя бы раз. — Прости, да, ты прав, — виновато склонив голову, кается Ким. — Мне плохо даются подобного рода высказывания. — А то я не заметил, — хмыкает Порче с намеком на издевку, и Ким ловит себя на очередном восхищении — до чего же это звучит дерзко. Околдовывает. — Это не только из-за Корна, — говорит он, ускоряя темп речи, подгоняемый необходимостью выложить все разом, пока хватает храбрости. — Это из-за всего положения семьи, В целом. Мне правда, не хотелось впутывать тебя во все это. Видеть тебя одним из клана. — Как бы ты ни старался, я все равно здесь. Спасибо Хиа, — парирует Порче сухо и безжалостно, он не обвиняет Порша, просто констатирует факт. Факт, перед которым Ким оказался бессильным. Напоминание о жестокой иронии судьбы: попытка брата подарить Порче безопасность и роскошь привела его прямо в самое сердце опасного пекла, из которого Ким так отчаянно хотел его выдернуть. И теперь это правда: Порче все равно здесь. Он уже часть клана. — Да, я понимаю, — соглашается Ким с горечью, все еще не имея возможности думать об этом со спокойным расчетом. Поэтому сейчас он решает не цепляться за эту тему, и продолжает, видя, что Порче не получил необходимых для себя ответов: — Но еще, честно, я просто… испугался. Когда ты написал мне песню, я понял, и я… Я не был готов к такому. Ким сидит близко к Порче, но отводит взгляд, смотрит куда-то в пространство между ними, снова вспоминая те строки, ту мелодию, что обнажили перед ним хрупкое, настоящее чувство, которое он так старательно игнорировал. Он давится собственной откровенностью, этим неприкрытым покаянием в своем малодушии. — Я не был готов впускать тебя в такую жизнь. Его голос — всего лишь хриплый выдох, царапающий тишину. Он чувствует, как ком, горячий и колючий, снова подкатывает к горлу, и с силой проглатывает его. — И я знал, что не должен, — продолжает Ким, уже совершенно теряясь в мыслях и чувствах — Не имею права даже думать о тебе. Ведь я тебя обманывал, Порче. Я тебя использовал. Я не заслужил ни одного твоего взгляда, не то что прощения. Ким чувствует, что его несет, что он уже совсем не контролирует, что говорит, но Порче обрывает его настойчивым, но в то же время мягким заявлением, облаченным в просьбу: — Позволь мне решать, Пи`Ким. Это моя жизнь. И мои чувства, — заканчивает все тверже Порче, в очередной раз напоминая о границах, о том, что он живой и взрослый человек. Ким снова поднимает на него взгляд и просто тихо поражается: каким слабым и незначительным он сам себе кажется рядом с этим человеком. Как же Порче изменился. И как же прекрасен он был в этих своих переменах, несмотря на все полосующие его душевные шрамы. Эта сила, прорастающая сквозь боль, завораживает и уничтожает Кима одновременно. Он жмурится на несколько секунд, отчаянно кусая внутреннюю сторону щеки, и пытается выровнять дыхание. — Ты видел меня, Порче, — говорит он следом, и голос его чужой, надломанный, как вырванная из книги страница. — Не Wik`а, а меня. Что ты думаешь на этот счет? Это самый страшный вопрос, который он может задать, потому что годами Ким бежал и отрекался от этой части своей жизни, что испещрена трупами и увечьями. Надеялся однажды полностью стать только Wik`ом, зная при этом прекрасно в глубине души, что это попросту невозможно. Не когда тебе по праву рождения дано носить звание третьего сына главной семьи Тирапаньякун. Порче не отвечает сразу. Тень пробегает по лицу, взгляд тяжелеет, как если бы он видел что-то неприятное перед собой, и Ким понимает: Порче вспоминает то, каким Ким предстал перед ним в тот вечер — с чужой кровью на руках, с заряженным пистолетом, из которого была выпущена не одна пуля, с жестким колючим взглядом убийцы. С готовностью оборвать еще одну жизнь, даже не моргнув. — Я… — говорит Порче, но замолкает. Ему не хватает слов. Или он боится тех слов, что просятся наружу. Кима пробирает холод до костей в ожидании, он уже до крови прокусывает щеку изнутри, совершенно не ощущая боли. — Тебе противно? — шепотом спрашивает он, пытаясь подтолкнуть к нужному островку истины. Порче мотает головой. — Нет. — Тебе… страшно? Из Порче разом выходит весь воздух. Ким понимает. — Немного, — понизив голос до минимума, все же отвечает Порче, и его кадык нервно дрожит. — Пи`Ким, я таким тебя никогда не видел, я… не знаю, что и думать. Но, — Порче стискивает ткань джинсов в кулаки и заставляет себя шевелить губами: — это не меняет моих чувств к тебе. В сердце Кима входит пуля и напрочь разрывает его изнутри. Он зависает, не моргая. Признание Порче тихое, но честное. Оно не унижает Кима, а, наоборот, выравнивает их, напоминая обоим о том, что они все еще люди. Да, Порче сильный. Да, он изменился. Но он человек, и может бояться. А признаться, что ты боишься того, кого любишь… должно быть, это особая форма пытки. — Я хочу, чтобы ты понял это, и чтобы ты услышал меня, — Порче наклоняется чуть вперед, от чего прядь волос красивой волной покачивается в такт движению, его взгляд становится пристальным, требовательным. — А теперь — чтобы ты ответил мне честно и прямо, что чувствуешь сам. Без мыслей о том, что хочешь меня от чего-то оградить, без мыслей о том, что чего-то не заслуживаешь. Если тебе действительно не все равно на меня, будь со мной честен, пожалуйста. Это «пожалуйста» звучит не как мольба, а жесткий приказ в котором читается: это твой последний шанс. Иначе я попросту не подпущу тебя больше к своему сердцу. Он смотрит на Порче, и вспоминает его лицо, полное слез, когда он поднял пистолет в кабинете Кинна и направил его сперва на Кима, затем и на собственного брата. Вспоминает, как Порче из напуганного ребенка мгновенно перевоплотился в главную стремительную силу, что заткнула рты всем и остановила все споры. Силу, которая оказалась могущественнее всех пистолетов и всей ярости в той комнате. Ким думает о том, что ему никогда не стать таким смелым, как Порче. Смелость Кима — в действии, в расчете, в умении пережить физическую боль, стиснув зубы. Но смелость Порче — в умении оставаться собой, в умении быть честным, любить, несмотря ни на что, и стерпеть боль эмоциональную. Это другой, непостижимый для Кима, уровень отваги. И Кима попросту охватывает благоговейный трепет в эту секунду, пока он смотрит на Порче и не может оторвать от него своего взгляда. Ким думает о том, что у него не было ни единого шанса не полюбить этого человека. Это осознание приходит не как мысль, а как физическое ощущение — удар под дых, перехватывающий дыхание. Это не случайность, не прихоть. Дело даже не в написанной тогда мальчишкой песне. Это чувство внутри Кима — самая настоящая неизбежность. Поэтому впервые в своей жизни Ким произносит эти слова, обращая их к кому-то, помимо семьи: — Я тебя так люблю, — на выдохе, пропуская каждый слог по венам вместе с кровью. Порче издает надсадный смешок — то ли не верит, то ли боится, что неправильно расслышал. Он смотрит на Кима во все глаза, зрачки его расширяются, хотя, казалось бы, Ким уже несколькими днями ранее в кабинете брата вполне ясно дал понять, что к чему. Для всего клана прояснил, что творится у него на душе. Но, должно быть, услышать именно эти слова вслух — для Порче невероятно важно. Потому что в прошлый раз вместо «я тебя люблю» Ким только бездарно смог сказать ему: «прости». То брошенное «прости» — это о прошлом, где была только ложь и тонко выстроенная манипуляция. Его выстраданное теперь «люблю» — это о настоящем и будущем, о котором Ким не смеет молить, но все же в глубине души молит. Поэтому Ким набирается смелости — ворует эту смелость нагло из красивых глаз напротив, чтобы решиться повторить еще раз, громче, тверже: — Я люблю тебя, Порче. — На этот раз голос не дрожит, звучит клятва. — Я должен был сказать это еще тогда, — Ким кривится в подобие насмешки над самим собой, когда говорит: — Но я просто трус. И этого оказывается достаточно. Он видит отклик этих слов в лице Порче, и Порче больше не спрашивает ничего, не собирается больше слушать нелепые оправдания Кима, его отговорки и извинения. Ким еще не успевает осмыслить, прийти в себя, как Порче тянет его на себя, обхватывая шею ладонью — пальцы впиваются в кожу под воротником. И целует. Всего на несколько мгновений. Просто прикосновение, что припечатывает признание Кима тихим и неоспоримым согласием. Ким чувствует тепло его дыхания, сладость жасмина, осевшую на губах, слышит колотящееся суматошно сердце — свое или Порче, он не разбирает. Но запоминает каждую секунду этого поцелуя. Затем Порче медленно отстраняется на сантиметр, его рука лежит на затылке Кима, удерживая его в этом близком, интимном пространстве, и Ким чувствует, как вес ладони становится тяжелее, как пальцы жестче зарываются в его волосы. Ким медленно открывает глаза, которые он сам не помнил, когда закрыл. Он смотрит на Порче, и видит в его распахнутых глазах слезы — беззвучные, но устрашающе ранимые. Ким вздрагивает. — Нет, нет, нет, — бормочет он, как в бреду, придвигаясь вплотную, обнимает обеими руками за плечи. Порче дрожит в его руках мелко и тихо — словно лист на ветру, что вот-вот сорвется и упадет на землю. — Пожалуйста, не плачь. Пожалуйста. Голос Кима срывается на шепот, полный паники и отчаяния. Он повторяет это снова и снова, бессмысленную мантру, в то время как Порче трясет головой несколько раз, и его волосы щекочут лицо Кима. Ким в полном замешательстве хаотично перебирает мысли, надеясь придумать правильные слова, чтобы остановить это беззвучное рыдание. Но Порче в очередной раз оказывается смелее, когда, зажмурив глаза, снова находит губы Кима и врезается поцелуем уже совсем иначе — с разлету, словно бы поддавшись чьему-то толчку. Ким прижимается в ответ с не меньшей силой, но все еще не чувствует в себе смелости сделать шаг дальше. Разве имел он право? Разве?.. И тогда Порче, переждав нахлынувшую волну истерики, начинает двигать губами, совсем неумело, несколько робко, будто спрашивая разрешения, и Ким, уже не пытаясь себя оправдать, отвечает со всей имеющейся в нем лаской и страстью. Целует в ответ так, как хотелось столько ночей подряд, целует так, как, конечно же, не имел никакого права после всей той боли, что принес в жизнь этого самого прекрасного существа на планете. Но целует. Порче всхлипывает, но не отстраняется ни на секунду, подстраивается под медленный, чувственный темп, повторяет движения за Кимом, обучаясь. Поцелуй становится глубже, порывистее, совсем дурманит, и Ким гладит Порче по плечам в попытке унять дрожь, его пальцы скользят по тонкой ткани кофты, чувствуя под ней выпирающие кости. За столько месяцев это первое их осознанное прикосновение, о котором оба будут помнить. В последний раз прикосновение было между ними в ту ночь, когда Киму доложили, что Порче пошел в клуб с какими-то сомнительными друзьями, и Ким подоспел как раз вовремя, выбивая таблетку с наркотиком прямо из рук у какого-то мудака, что настойчиво протягивал ее Порче. Тогда между ними все разрушилось окончательно — не было места словам о любви, нежности, трепету. Ким ощущал ярость, в нем бушевал природный инстинкт защитить, пусть и таким грубым методом, побив друга Порче, накричав на него самого. Порче же смотрел на Кима волком, поджимал губы и просил Кима больше никогда не лезть в его жизнь. Контраст оглушает. Теперь же они прикасаются друг к другу, нет, они буквально хватаются друг за друга, как искалеченные люди, выжившие после кораблекрушения и нашедшие единственную опору посреди бушующего моря. Дистанция между ними исчезает совершенно, растворяется в этом сцеплении, в смешении дыхания и слез. Ким обеими руками впивается в тонкую ткань кофты на плечах Порче, будто пытается удержать саму материю реальности, чтобы она не расползалась. Порче пальцами одной руки зарывается в темные волосы Кима у основания хвоста, второй продолжает обнимать за шею — одновременно и трепетно, и до головокружения решительно. И у Кима проскальзывает судорожная мысль: это их первый поцелуй, первый поцелуй, первый поцелуй. О боги. Осознание бьет с новой силой. Их первый поцелуй совсем не романтичный и не милый, не такой, какой заслуживал Порче. Он рожден не из нежности, а из отчаяния, как следствие катастрофы. Их поцелуй на вкус как слезы Порче, что стекают по его лицу, как кровь Кима из прокусанной щеки. Соленый, металлический, болезненный. И, как иронично, все же с привкусом жасмина. И даже так Ким ни на что бы не променял это. Если бы у Кима было последнее желание перед смертью, он бы целовал Порче снова и снова. Порче отстраняется первым, не отшатывается, не вырывается, лишь ослабляет хватку, его ладонь скользит с затылка на щеку Кима, теплая и твердая. Он опускает немного голову, и губы Кима касаются его носа. Он смотрит на Кима — серьезно, глубоко, словно видя его всего, до самой испорченной, темной сути. И в его глазах ни следа на отвращение, злость или сожаление о том, что только что произошло. Лишь принятие. Трепет. Он больше не плачет, и Ким, робко улыбаясь, тянется, чтобы тыльной стороной ладони стереть прозрачные мокрые следы с его худых щек. Киму страшно даже моргать, словно, стоит закрыть глаза лишь на мгновение, этот мираж рассыплется, все исчезнет, и он останется абсолютно один. Но Порче не исчезает, он остается в его руках, обнимает сам и выдыхает горячий воздух из легких, обдавая рваным дыханием подбородок Кима. Это самый реальный и самый невероятный факт во вселенной. — Порче, прошу, — шепчет Ким на грани слышимости, — позволь мне показать тебе, что я не тот человек, каким был тогда. Что я могу быть… лучше. Честнее. Порче усмехается, улыбка эта выходит красивой, но все еще несколько болезненной. Он отвечает: — Тебе придется постараться. Ким стискивает пальцы на его плечах сильнее и, не отодвигаясь даже на миллиметр, позволяет себе поцеловать Порче в переносицу. — Я буду, — клянется Ким, не сомневаясь теперь в собственных словах. Звук собственного голоса, твердого и ясного, отдается в его груди эхом. Это не просто обещание. Это новый фундамент, на котором он начинает строить себя заново. Порче прикрывает глаза и, не отвечая словами, отвечает действиями — опускает голову на плечо Киму, прижимаясь ближе, он потирается лбом о жесткую кожу черной куртки совершенно по-кошачьи, руками обнимает поперек лопаток. Они молчат, тишина между ними льется сквозь пальцы, мягкая и уставшая, но пока Порче здесь, пока он рядом и позволяет Киму стараться — ему больше не страшно. — Твоя песня, которую ты тогда прислал, — говорит Порче, не поднимая головы, — знаешь, я так злился на тебя. Я ненавидел ее. Но не мог перестать слушать ее. Ким чувствует, как губы Порче мажут по шее, пока он выговаривает звуки, и Ким, ежась от продравших кожу мурашек, запрокидывает голову к потолку беседки, сгорая одновременно от счастья за тот шанс, что ему был подарен, и от стыда за свои прошлые ошибки. — Прости, что я поступил так эгоистично, — отвечает Ким, едва находя в себе силы шевелить губами, язык словно бы вообще не слушается, присыхая к небу, из-за чего слова выходят из него нестройным роем. — Я знаю, что должен был набраться мужества и поговорить лично, но я смог только… ее. Смог только выплеснуть эту боль в музыке и швырнуть ее в Порче, как оружие. Порче доверительно жмется ближе, пальцы его впиваются в одежду на спине Кима. — Я слушал ее каждый день, — сознается Порче таким голосом, будто удивляясь сам же этому страшному открытию. — Каждый раз обещал себе, что этот будет последним, но не смог. Ким чувствует кожей его улыбку, но это не радость. Это — признание абсурдности и неотвратимости всего, что между ними происходит. И это — их общая слабость, неспособность отпустить, даже когда это причиняет боль. Неспособность вычеркнуть друг друга из своей жизни. — Она очень красивая, знаешь, — продолжает Порче так мягко-мягко. будто пытаясь убаюкать. — Сыграй мне ее сейчас. Ким зависает, продолжая смотреть в потолок, его руки, все это время поглаживающие плечи Порче, останавливаются, пока он пытается осознать и разобрать услышанное. — Ты уверен, что это не будет?.. — Да, — Порче поднимает голову, ненавязчиво выпутываясь из чужих рук, и смотрит Киму прямо в глаза. — Я хочу послушать ее лично. Пожалуйста. В этих темных глазах — вызов, доверие и готовность пройти через это вместе. Он хочет переписать память, стереть ассоциацию с холодным экраном телефона, с одиночеством и болью. Он хочет, чтобы эта песня впервые прозвучала по-настоящему — от человека к человеку, здесь, в этом саду, где только что произошло их примирение. Ким понимает, что не может отказать, что не посмеет сказать «нет», даже если бы это стоило слишком многого. Поэтому он лишь на мгновение поджимает губы, собираясь с мыслями, и говорит: — Давай гитару. Ким принимает дрожащими пальцами инструмент из его рук и укладывает себе на колени, оглаживает задумчиво корпус, проходится вдоль грифа. Он помнит эту гитару, он ее знает, он сам ее выбирал. Когда-то она ничего не значила и не стоила, теперь же эта гитара — якорь между ними, как напоминание о том, что было прежде, но и надежда на то, что все еще можно из этих струн извлечь что-то, кроме рыданий. Вместе. Первые аккорды рождаются не звуком, а вздохом, тихим и надтреснутым. Ким не играл эту песню ни разу с тех пор, как отправил Порче то видео, но руки все еще прекрасно помнят каждый бой, каждый перебор. Он поет ту самую песню, но сейчас — это не послание издалека, не запись, он смотрит на Порче и чувствует, как каждое слово проходит сквозь него и врезается в человека напротив. И это похоже на операцию без наркоза. Ким вскрывает свою грудную клетку прямо здесь, на холодном осеннем воздухе, и показывает Порче все гниющее, все искалеченное, что бьется у него внутри. Показывает собственное разбитое сердце, которое сейчас вложено в каждую ноту. Ким поет сперва тихо, голос его — это не голос Wik`а, уверенного обольстительного музыканта, его голос сейчас грубее, ниже, дрожит от чувств, дрожит от того реального и настоящего, что было у них и почти погибло. Порче смотрит внимательно, глаза его широко раскрыты, в них нет ни намека на слезы, но они темные, полные тоски и боли, он обхватывает руками край лавки, стискивает пальцами до белеющих костяшек, но не отводит взгляд в ответ на оголенные чувства Кима. Он слушает со всем вниманием. Принимает эти чувства. На припеве палец соскальзывает со струны, издавая ломаный звук. Ошибка. Но Ким не поправляется, не стихает, умело вплетает этот диссонанс в мелодию, потому что в их истории не было безупречной гармонии. Их прежняя история как раз и состояла из сломанных нот и фальшивых аккордов. Голос крепчает, набирает силу — не красоты, а боли. Он вкладывает в слова все, что копил месяцами: ярость на себя, отчаяние одиночества в пустой квартире, немую мольбу, которую отправлял в стену обиды, глядя на их полароидные нежные снимки. И сейчас Ким играет эту песню здесь, смотрит в глаза тому человеку, кому полгода назад и была адресована каждая строчка, как пытка, когда Ким не мог набраться смелости, чтобы сказать напрямую «люблю», но отчаянно просил Порче остаться. И только теперь Порче, наконец, остается. Когда Ким допевает последнюю строчку, когда в последний раз проходится пальцами по струнам и затихает на выдохе — Порче здесь, остается с ним. Смотрит внимательно, почти завороженно во все глаза, и мягкая, чуть грустная улыбка ластится к его губам. — Правда, очень красиво, — шепчет Порче, и голос его наполнен любовью. Киму одновременно так радостно и неловко, словно он снова вернулся в те времена, когда впервые пробовал выступать на сцене перед слушателями. Но теперь в его вселенной существует только один слушатель, признания которого хочется добиться. Человек, чье восхищение во взгляде — самая великая награда, о какой он не посмел бы и мечтать.