По твоей вине

[......]

Они задерживаются вдвоем в беседке еще на несколько часов, не в силах отлипнуть друг от друга и вернуться в реальность, где есть кто-то еще, кроме них. Ким пьет остывший чай, Порче забирает гитару себе и соглашается сыграть для Кима тоже что-нибудь из своей музыки. Он сознается чуть виновато, что в последние полгода совсем не мог написать ни одной полноценной песни, только набрасывал строчки и мелодии раз за разом, не в силах собрать их во что-то цельное и достойное. В этот момент он бросает быстрый взгляд на Кима из-под ресниц — не упрек, а простая горькая констатация. И все равно Ким чувствует удар под ребра, тупой и точный. Ким знает, что это все тоже — из-за него. Один из оставленных отпечатков предательства. Но Порче его не обвиняет. Он спокойно перебирает струны и играет свои старые, самые первые песни, написанные еще наивным мальчишкой. Те самые сладкие, местами еще нескладные песни, что играл Киму на их первых уроках. Мелодии простые, тексты — прямолинейные и трогательные в своей открытости. Отражение его души. Затем он исполняет несколько зарубежных каверов, меняет их ритм до неузнаваемости, ломает гармонию. Порче не просто повторяет чью-то чужую музыку, он делает ее своей. Вплетает в известную мелодию свои собственные, тоскливые пассажи, превращая эти песни во что-то совершенно новое и до мурашек красивое. Его голос, обычно мягкий и светлый, становится другим — более низким, более пронзительным. Порче поет ему о любви, и в этот момент Киму так нравится все это — и его старые песни, и переделанные чужие; нравится, как Порче поет, как смотрятся его длинные пальцы на упругих струнах, как он проживает мелодию. Ким слушает, и сейчас он, наконец, слышит. Не как учитель, оценивающий технику, а как человек, который наконец-то способен разглядеть и оценить драгоценность, которую прежде держал в руках, не видя ее блеска. В этой простоте — все. Искра настоящего чувства. И наконец, Порче замолкает. Пальцы замирают на грифе. Он долго смотрит на струны в задумчивости, а потом начинает наигрывать что-то новое, сырое. Ким понимает, что это что-то из тех набросков, которые он сочинял в эти полгода, что-то, что он так и не сумел пока превратить в настоящую песню. Эти обрывки музыки Кима скорее пугают, чем восхищают, но он не говорит ни слова, ощущая всю горечь на своей коже, пока Порче перебирает струны, и голос его срывается, превращается в болезненный шепот. Он то и дело не допевает, останавливается время от времени и просто водит пальцами по грифу, извлекая резкие, отрывистые звуки. То, что Порче пытался сочинить — это не музыка даже, это шрамы, положенные на ноты. Киму не нужно подтверждение, чтобы знать — это все о нем. Каждая из этих недописанных строк, каждая диссонирующая гармония — это осколок их катастрофы. Боль Порче, вывернутая наружу в робкой попытке стать настоящей музыкой. Ощущается, как зеркало его собственных, мрачных треков. И тогда Ким понимает: они творили одно и то же — каждый в своем одиночестве, каждый, посвящая это друг другу. Это одновременно до стыдного смешно, и трепетно. Какой же он идиот. Ким слушает, не перебивает, не комментирует, но впитывает в себя каждый аккорд, каждое слово, ощущая, как воздух все тяжелее входит в легкие. Но он слушает. Не может, чтобы не. Когда Порче доигрывает и заглушает струны пальцами, он поднимает смущенный взгляд на Кима и, покачивая гитару в своих руках, как младенца, робко сообщает: — Это пока все, что есть. — Ты прекрасен, — на выдохе говорит Ким, даже не осознавая сходу, что говорит это вслух. И что говорит не только про музыку. Лицо Порче освещается до визга милым румянцем. Он вздрагивает, вжимая голову в плечи и мотает головой, пряча глаза. — Да ладно, Пи`Ким, это глупости, — поспешно отмахивается он тихим голосом. — Совсем не твой уровень. Ким хмыкает и, придвинувшись ближе, оглаживает ладонью худое плечо, все еще поражаясь, что вот так вот просто может это сделать. Его не отталкивают, от него не отшатываются. Ему можно. — В твоем возрасте я таким похвастаться не мог, — делиться доверительно Ким, голос его убежденный, лишенный чрезмерной сладости. — Ты допишешь эти песни, если захочешь. Обещаю. Или лучше, — Ким улыбается, пытаясь сбросить с себя горечь услышанных строк, — напишешь новые. Порче поднимает на него взгляд с тенью сомнения, но губы растягиваются в ответной улыбке — открытой и преданной, в той улыбке, что прежде он дарил Киму, когда был влюблен в него, зная только, как доброго Wik`а. В этих глазах зарождается надежда, и Ким со всей страстью отвечает на этот взгляд, сжимая его плечо в своих пальцах — подтверждение своего обещания, негласная печать. Они не развивают эту тему, возвращаются к гитаре. Играют теперь по очереди все, что придет в голову. Ким показывает сложный, виртуозный перебор, который выучил на днях. Порче наблюдает, широко раскрыв глаза, забыв на мгновение дышать. Затем они обсуждают аппликатуры, тональности, строение бриджа. Говорят о музыке — на единственном безопасном языке, который у них на данный момент есть, с которого у них все и начиналось. И теперь хочется, чтобы началось заново, но с правильных нот. Все это время на самом дне сознания Кима роится мысль: Порче не сыграл и даже не упомянул ту нежную и трогательную песню, что когда-то написал самому Киму в начале их знакомства. Песня, которая была рождения под предлогом домашнего задания от наставника Кима, когда сам Ким, уже зная о чувствах мальчишки, так нагло и мнимо невинно говорил: «напиши песню о любви, думая об этом человеке». Песня, которую Порче сыграл для него прямо на улице около пентхауса Кима, выловив его в один из солнечных дней; спел ее, не скрывая смущенной улыбки, но сверкая от решимости. Спел смело и от самой души, в тот момент навсегда выкрав сердце самого Кима, хотя сам Ким тогда еще не отдавал себе в этом отчета совершенно и не был готов с этим смириться. Ким хочет попросить его сыграть эту песню еще раз. Он так хочет услышать ее снова, думает с сожалением о том, что в тот день, когда Порче ему спел, он так и не нашел слов, чтобы ответить хоть что-то. Даже не выдавил из себя банальной, но мягкой похвалы. Ким хочет исправиться, услышать еще раз, почувствовать себя особенным и воздушным, зная, что эта песня, ласковая, как сам Порче, посвящена ему, как самое первое и робкое признание в любви. Ким почти набирается храбрости, но Порче в этот момент смеется над какой-то своей неудачной попыткой повторить сложный аккорд. Смех у него тихий, стеснительный, но настоящий. Воздух застревает в горле. И Ким закрывает рот. Он понимает, что должен заслужить право снова ее услышать. Думает, что, возможно, попросит когда-нибудь позже. Когда-нибудь, когда доверие между ними станет прочнее, когда смех Порче будет звучать чаще, а тени под его глазами окончательно пропадут. А пока что Ким просто протягивает руку и мягко поправляет сбившуюся прядь на лбу у Порче. Палец задевает теплую кожу. Порче замирает, не ожидая, но не отстраняется, напротив, наклоняет неожиданно голову, чуть прижимаясь к этому касанию. И они играют дальше. Солнце постепенно смещается, отбрасывая длинные, косые тени от деревьев, золотистый свет теперь падает в беседку лишь краем, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Мир за пределами резных перил перестает существовать совершенно. Они теряют счет времени, забывают обо всем на свете, просто переплетаясь душами в уютной тени, обмениваются редкими прикосновениями и бесконечно много смотрят друг на друга. Улыбаются. Тонут в тепле друг друга, в музыке, в обретенном, наконец, успокоении. Киму кажется, что он готов так остаться до конца своих дней, все еще удивляется всему происходящему, не может до конца поверить, что ему дали шанс, что Порче действительно, черт возьми, остался и позволяет остаться самому Киму. Ким больше никогда его не покинет. У Кима чувства под ребрами колотятся, распирают изнутри, и ему так дурно от всего, что кружится голова, но он боится признаться себе в том, что в эти самые минуты мелодичного единения — он просто счастлив. Думает о том, что на самом деле единолично едва не разрушил все между ними, ведомый эгоизмом и самоуверенностью — как только у него могла подняться рука, — но ему правда дают шанс все исправить, и Ким сделает все, чтобы не разочаровать. Чтобы Порче не проснулся однажды с мыслью, что все было зря, что Ким — зря. О том, что они не единственные выжившие в этой планете, они вспоминают только с вибрацией телефона на краю лавки. Порче моргает, словно выныривая из глубокой воды, оборачивается назад, прижимая ладонь к струнам и заглушая разом звук. — Это Хиа. Ким кивает немного растерянно, пьяно, тоже словно бы только проснувшись. Осознание того, что они все еще находятся в комплексе, полном людей, обрушивается на него как-то неожиданное. Удивительно, но за все время, что они были здесь, Ким не видел ни телохранителей, ни кого-нибудь еще, должно быть, Порш действительно постарался создать для их разговора благоприятную почву, заботясь о брате. Но теперь сам возвращает их реальность своим звонком, напоминая, что все же Порче не может принадлежать только лишь одному Киму — его придется делить с другими людьми, как бы досадно это ни было, как бы ни хотелось собственически забрать его всего себе навсегда, закрыть в своем пентхаусе и остаться единственным, кому он будет улыбаться, петь, кого будет обнимать. Разумеется, Ким никогда так не поступит. Но именно сейчас подавить раздражение выходит с трудом. Выслушав брата, Порче чуть смущенно улыбается и отвечает в трубку: — Да все хорошо, ладно. — Затем он убирает телефон и говорит, обращаясь уже к Киму: — Хиа беспокоился. Он знает, что мы здесь вместе. — Мы встретились по дороге сюда, — вспоминает отстранено Ким. — Говорит, что, если мы не вернемся, то он лично придет за нами. Ким закатывает глаза, но ничего не отвечает. Проверяет свой телефон, бывший все это время на беззвучном режиме, и, конечно, первое, что он видит — сообщение от Танкхуна, отправленное полчаса назад: «эй, Проныра, вы что-то слишком долго там. надеюсь, малыш Че тебя убил!!! Порш, зараза, не разрешает, мне идти подсматривать, поэтому немедленно возвращайтесь. Я ХОЧУ ВСЕ ЗНАТЬ» — Нам пора, — тихо говорит Порче, и это не вопрос. Ким считывает сожаление в его голосе, и ему самому становится отрадно — Порче, как и он сам, тоже не хочет расставаться, не хочет возвращаться, а это значит, что им обязательно нужно будет повторить эти трогательные посиделки, возможно, превратить в традицию. Поэтому Ким не спорит и не противится, точно зная, что, стоит еще немного помедлить, и Порш спустит на них Танкхуна, которому, конечно, как всегда неймется больше других, а следом за ним сюда сбежится весь комплекс. Поэтому Ким кивает, вставая на ноги. Он протягивает руку, не задумываясь даже о фривольности этого жеста, но Порче принимает ее так же без сомнений, позволяя помочь себе подняться. Их пальцы сплетаются — крепко, неслучайно. Они стоят так некоторое время, глядя друг на друга, и в этом молчании — столько еще невысказанного, столько ранимого, но теперь, наконец — их общего. Прощение. Принятие. Любовь. Напоследок, сжав теплые пальцы Порче, он отпускает его, цепляет очки на лоб у линии роста волос, а затем подхватывает гитару, пока сам Порче собирает свои тетради. Телохранители на входе смотрят на них с тенью удивления — Киму даже не хочется знать, о чем эти двое думают. Спидометр сплетен в этом доме всегда зашкаливал, даже Чану не удавалось это пресечь. Так что специфика его отношений с Порче уже давно не раз была обмусолена и вывернута наизнанку за праздными разговорами работников, а оттого и удивление телохранителей, когда они видят, как третий сын и младший Киттисават так мило идут вместе, совсем близко друг к другу, вполне обосновано. Разумеется, они ничего не говорят, отводят взгляды, только опомнившись, но Ким замечает это замешательство, и чувствует безграничную усталость. Еще больше он ее чувствует, стоит подойти к самой двери, через стекло он сразу замечает их — Порша и Танкхуна. Эти черти трутся у лифта, словно декорации к плохой комедии, и о чем-то переговариваются, оба дерганные от напряжения. Как только Ким дергает за ручку, придерживая дверь для Порче, они синхронно оборачиваются. По глазам видно — ждали их. Даже не ждали, буквально взращивали нетерпение. О господи. Как же Ким заебался. — Проныра! Ну сколько можно? — восклицает Танкхун, его яркая шуба топорщится, как оперение взъерошенной птицы. Он подлетает к ним буквально за мгновение, и эхо его каблуков бьет по перепонкам с пулеметной скоростью. — Малыш Че, неужели ты пощадил этого недостойного? Порш тоже оказывается рядом и хватает Порче за плечи, едва не приподнимая над полом — у Кима челюсти сжимаются от желания вырвать мальчишку из его рук, но он терпит. Порче поворачивает брата на свет и начинает быстрый дотошный осмотр, словно опасаясь увидеть ранения, и Киму искренне обидно за такое отношение — за кого он вообще его принимает? Ким же не совсем чудовище. Об этом хочется заявить во всеуслышание, но он просто с мрачным видом держит гитару в руке, ощущая гладкий лак под пальцами, и наблюдает. Порче, чувствуя себя еще более не комфортно, весь съеживается и говорит: — Вы можете хотя бы не смотреть на нас, как на животных в зоопарке? — Вы реально бесите, — соглашается Ким, сдвигая брови к переносице, но Танкхун только шлепает его по лбу сложенной салфеткой, заставляя голову рефлекторно отклониться, что солнцезащитные очки скатываются с головы, и Киму приходится ловким движением их ловить. — Ишь ты, — цыкает брат в родительском тоне, отголоски того самого голоса, который он использовал, когда они были детьми, и Ким вытворял что-то особенно глупое — бросался на охрану с деревянным мечом или воровал отцовские документы, чтобы разжечь на заднем дворе костер. Ким закатывает глаза и помещает очки на макушку изящным движением руки. — Че, ты, — начинает Порш после своего сканирующего осмотра. — Я в порядке, Хиа, — перебивает несколько ворчливо Порче и самостоятельно выпутывается из капкана, отступает на шаг назад, глядя на брата с откровенным укором. — Вы что, все это время нас тут ждали? — Нет, конечно! — Танкхун отмахивается в фальшивом возмущении, демонстрируя ровный нежный маникюр. — Но когда время перевалило за два часа, мы реально начали нервничать. — Он тебя не обидел? — спрашивает требовательно Порш, бросая грозный взгляд исподлобья на Кима. Порче издает громкий, протяжный вздох, полный такого отчаяния, что это почти смешно. Он прижимает к груди тетради с набросками, и в этот момент так похож на обиженного ежа, и Киму удивительно легко становится на душе, когда он смотрит на это прекрасное зрелище, что даже раздражение сходит с него просто за одно мгновение. Он засматривается на его красоту и совсем теряет голову. Уголки губ сами собой тянутся вверх. — Хиа, я же говорю, я в порядке, — сердито чеканит Порче, прожигая брата взглядом. — Мы, — он замолкает, оборачиваясь на Кима, но, поймав его улыбку, сразу копирует ее на собственном лице и отвечает уже с трепетом в голосе: — все обсудили. Все хорошо. Порш и Танкхун синхронно вздыхают — удивленно, но вместе с тем с невероятным облегчением. Порш опускает руки, которые еще секунду назад тянул обратно к Порче, и просто бестолково открывает рот, не издав ни звука. А Танкхун, чьи реакции всегда были на грани карнавала, срабатывает мгновенно: подпрыгивает на месте, и его взгляд, цепкий и любопытный, начинает метаться между Кимом и Порче, как луч прожектора на сцене. В цирке. — И теперь вы?.. — Танкхун многозначительно выгибает бровь, рисуя в воздухе целую историю одним лишь изгибом, в глазах его пляшут черти, веселые и яркие, как он сам. Порче кривится, явно смущаясь от таких серьезных вопросов, и явно не желая обсуждать это вот так, посреди холла. Ким тоже чувствует этот укол, все-таки, для него откровенность никогда не была подругой, демонстрировать свои чувства открыто — то, чему ему еще предстоит научиться. Сейчас хочется только отмахнуться от всех да сбежать — желательно вместе с Порче. Но он видит ожидание в двух парах глаз напротив, и он знает этих людей, а это значит — они не отстанут. Не позволят просто так уйти, потому что Поршу слишком важно знать, что брат в порядке, Танкхун же — просто королева сплетен, он не может такое пропустить, конечно же, как иначе. Так что тут все понятно. Поэтому Ким, набрасывая на свое лицо самую спокойную маску, только говорит: — Если Порче позволит. И затем смотрит на Порче, демонстрируя всю преданность, плещущуюся в нем. Взглядом задает вопрос, который еще не решается озвучить вслух. Танкхун издает звук, средний между вздохом и сдавленным визгом. Он прижимает обе руки к груди, и его лицо озаряется такой лучезарной, неподдельной радостью, что даже мраморные стены будто светлеют. Ким пропускает мимо несколько реплик брата, потому что наблюдает только за тем, как Порче вспыхивает, словно спичка, как его тело дергается одним резким, неконтролируемым движением. Спина выгибается, а плечи вжимаются так высоко, что они почти касаются мочек ушей. И тогда он шипит одновременно раздраженно и стыдливо: — Боже, мы можем это не обсуждать так официально? Что вообще творится в этой семье? Танкхун, не в силах сдержаться, взрывается раскатистым, беззастенчивым смехом, тянется потрепать мальчишку за щеку, как первоклассника. Порче пытается ускользнуть от прикосновений, но каждый, кто хоть раз имел дело с Танкхуном, знает — убежать от его проявлений заботы практически невозможно. Он настойчив, как сама судьба, и быстр, как мысль. Поэтому Порче не остается ничего, кроме как смириться. Он просто сопит обиженным зверем, пока его щеки краснеют уже не только от смущения, но и от этих раздражающе ласковых щипков. Порш, придя в себя и осмыслив услышанное, нависает теперь к Киму, изображая на лице настоящую угрозу, челка его падает на глаза, но даже так Ким видит всю серьезность намерений, ощущает вес каждого слова: — Имей в виду, смазливая морда, если еще хоть раз обидишь мне брата, я реально от тебя живого места не оставлю. Сжимает кулак — большой, покрытый шрамами, — и выставляет его прямо перед лицом. Расстояние между костяшками и переносицей Кима — сантиметры. Но Ким даже не моргает, глядя с явным скепсисом, поэтому Порш добавляет еще более зловеще: — И тогда не скакать тебе больше красиво по сцене, уяснил? Ким хмыкает, ощущая зарождающееся внутри веселье — несколько истеричное, как следствие долгого стресса. — Значит, я красиво скачу по сцене? — уточняет он, тон нарочито задумчивый, даже самодовольный. Он поднимает бровь, зеркаля Танкхуна, но с совершенно другим, язвительным оттенком. Порш застывает с приоткрытым ртом. Его лицо выражает такую чистую, немую ярость от этой дерзости, что, кажется, вот-вот из ушей пойдет пар. Затем взгляд заостряется, он набирает побольше воздуха в легкие, уже намереваясь сбросить на Кима с десяток новых угроз, каждая изобретательнее предыдущей, но этот фарс пресекает Порче. Решительно и крепко он перехватывает брата за руку, заставляя отшатнуться от Кима на шаг. — Хиа, не вмешивайся, — требует Порче, не просит, а действительно требует, совершенно не стесняясь повышать голос. — Я же сказал, что разберусь сам. Мы ведь теперь вместе. В воздухе повисает новая тишина. Ким застывает с восхищением во взгляде, старается не терять самообладание от озвученного очевидного, но все равно по спине проходятся волной мурашки. Как же это «вместе» правильно и уверенно звучит. И то, как этот мальчишка уже в который раз за него заступается… Конечно, Киму совершенно не нужна защита, он даже не боится Порша, но эта смелость, боже, эта смелость Порче, перед ней хочется прямо сейчас попросту склонить колени. А Порш смотрит на брата, и в его глазах мелькает шок, быстро сменяющийся горьким, сложным принятием. Ким его понимает — им обоим приходится признавать взросление Порче и узнавать его с новых сторон. Только бы поспеть за ним. Тяжело вздыхая, словно складывая оружие, Порш смягчает черты лица. — Хорошо-хорошо, извини, Че, — тараторит он, сам смущаясь подобной сменой ролей. — Просто, если… Порче и здесь не дает ему закончить мысль, вдоволь насытившись устроенным представлением. Он отпускает руку брата, и на его лице, еще секунду назад таком суровом, расцветает улыбка. Не робкая, не смущенная, с явным оттенком на хитрое веселье. — Если Пи`Ким меня обидит, — говорит он спокойно, но бросает загадочный взгляд на Кима, — я сам его побью. Танкхун, наблюдавший за этой сценой, зажав кулаки у рта, вдруг с восторгом подпрыгивает и начинает скакать вокруг них, вздымая полы своей объемной шубы мягкими облачками. — Ну? Вы видали? — визжит он, делая вид, что вытирает несуществующие слезинки счастья. — Горжусь тобой! Порш, глядя на улыбающегося брата, сам взрывается смехом — неожиданным, полным удивления. — Что же ты раньше этого не сделал? — спрашивает он без упрека. Порче пожимает плечом совершенно буднично, когда говорит: — Тогда ты отказывался учить меня драться. — А сейчас? — А сейчас мой наставник Пи`Вегас. И вот это уже не то, что ожидаешь и захочешь услышать. Ким и Порш одновременно замирают, переглядываясь с ужасом на лице, будто связанные одной веревкой. — О боги, — комментируют они так же в один голос. Их голоса сплетаются — стон, полный отчаяния и неверия, больше похожий на предсмертный хрип. Танкхун на фоне хохочет еще громче, отбивая мрамор пола каблуками. — Че, это с каких пор? — вырывается у Порша испуганное. Он делает шаг к брату, широко раскрыв глаза, в которых читается немой вопрос: «Ты сошел с ума?». Ким в этом вопросе очень солидарен. А Порче, словно не замечая их реакции, задумывается а несколько секунд, прикладывая палец к губам, и Ким позорно засматривается на этот невинный жест. Затем, подсчитав что-то в своей голове, он отвечает вполне невинно: — Месяца два. Когда я остаюсь у них дома, мы иногда тренируемся. Пи`Вегас показывает разные приемы. — Чему он только может тебя научить? — бормочет в панике Порш. — Выбивать зубы зажигалкой? — в тон ему предполагает Ким. Порш издает нечленораздельный звук и хватается за голову, сжимая пальцами волосы с такой силой, что Киму кажется — несколько волосков он точно вырвал. Конечно, Ким не выказывает эмоции так открыто, но понимает и разделяет этот шок — кузен никогда не отличался душевным равновесием, подпускать его близко к Порче хотелось меньше всего, даже несмотря на все заверения Кинна и Пита о том, что Вегас исправился и начал новую жизнь почти что порядочного семьянина. — Какой кошмар! — продолжает сокрушаться Порш. — Да там ничего такого, — успокаивает его Порче, — просто базовые приемы самообороны, мы… Порш вскидывается, хлопая себя по груди, облаченной в белую рубашку. — Я лучше сам буду тебя тренировать! Тогда Ким, поддавшись внезапному порыву, подтягивает Порче ближе к себе властным движением, обхватывая за локоть. Смотрит на Порша с вызовом. — Теперь у него есть я! — заявляет он во всеуслышание. — Я могу этим заняться! Внешне Ким тверд, как скала, глаза горят, но внутри все еще ощущает некоторое сомнение, произнося такие самоуверенные слова, не до конца знающий, имеет ли он реальное на это право. — Еще чего! — Порш снова надвигается на него мрачной фигурой, едва не выдыхая пар изо рта. — Он мой брат! Пространство между ними сгущается, заряжается статикой противостояния. Они испепеляют друг друга взглядами, каждый не желая отступать, но вот уже между ними резко встает Порче, вырываясь из хватки Кима. Он отталкивает их обеими ладонями в сторону друг от друга, Поршу удар приходится в солнечное сплетение, Киму — в плечо, и он смягчается зажатыми в пальцах тетрадями. Порче, в целом, не вкладывает особую силу, но заставляет увеличить дистанцию между друг другом. Пламя конфликта, едва разгоревшееся, гаснет под этим холодным дуновением реальности. Порче с осуждением смотрит на них по очереди, в его глазах — разочарование родителя, наблюдающего за детской перепалкой. Затем заявляет, четко выговаривая слова по буквам: — Я, вообще-то, все еще здесь. Я буду сам решать. Он выдерживает паузу, еще раз осматривая их в предупредительном жесте, складывает руки за спину, а затем добавляет с легким, почти неуловимым сарказмом, глядя на их ошеломленные лица: — И над вашими словами тоже подумаю. — Правильно, малыш Че! — оглушительно провозглашает Танкхун, вырастая снова рядом с ними. Его рука, быстрая и цепкая, как щупальце, проскальзывает под локоть Порче. В одно плавное движение он разворачивает мальчишку и начинает уводить прочь, к лифтам, словно воруя ценный трофей с поля боя. Его шаги пружинисты, полны торжествующей энергии. — Нужно почаще ставить этих оболтусов на место, — назидательно вещает он, и его голос, полный сладкого злорадства, пока Ким и Порш бестолково смотрят им вслед. — Вообще, давай признаем, что они оба тебя не достойны. Выскочки какие-то. Пойдем лучше покормим Элизабетт и Себастьяна вторых. Порче не сопротивляется, напротив, подхватывает темп Танкхуна вполне резво, а затем — смеется чистым, звонким и беззастенчивым смехом. Звук, похожий на разбитый хрусталь, отскакивает от холодного мрамора стен и высоких потолков, заполняя собой все пространство, смывая остатки напряжения. Ким не видит его лица, но он чувствует эту улыбку — широкую, ослепительную, полную того самого озорного веселья, которого не было так долго. И его собственные губы, против воли, отзываются на это, растягиваясь в ответную, удивленную и до боли нежную улыбку. — Нет, ну вы представляете, Пи, — доносится до них голос Порче, уже обращенный к Танкхуну, и в нем слышны и возмущение, и легкое недоумение. — Значит, раньше никому будто дела до меня не было, а теперь эти двое готовы драться за право меня учить? Он делает небольшую паузу, будто давая им обоим в полной мере ощутить всю абсурдность ситуации, а затем выпаливает с искренним, почти детским торжеством: — До чего же я нарасхват! Его смех снова раскатывается по холлу, наполненный таким чистым, ничем не омраченным весельем, что даже у Порша разглаживается лоб, пока он недоуменно продолжает смотреть то на Кима, то в спину брата. Это смех человека, который внезапно — вот прямо сейчас, в эту секунду — обнаружил, что он не на обочине жизни. Это смех человека, который внезапно обнаружил, что он, напротив — в центре вселенной. И вселенная из-за него сошла с ума. — Еще бы! — подхватывает Танкхун, и его собственный смех сливается со смехом Порче в жизнерадостный дуэт, пока они подходят к лифту. — Абсолютно нарасхват, солнышко мое! И правильно! Глянь на них! Одаривая Кима и Порша косым, полным брезгливой капризности, взглядом, он тычет пальцем, и под этот королевский жест Порче тоже поворачивается к ним, прыская со смеху и игриво выгибая брови. — Такие все из себя, — продолжает распинаться Танхук, — оба мачо, весь клан от них, значит, дрожит, представь! А сейчас стоят совсем как пеньки, потому что кое-кто перестал с ними церемониться! По-моему, их нужно просто почаще ставить в тупик. Раздается тихий, металлический звон. Матовые двери лифта беззвучно разъезжаются в стороны, открывая путь в уютные верхние этажи, подальше от этой сумасшедшей мужской дуэли. Танкхун поднимает руку над головой и торжественно, с пафосом оперной дивы, размахивает ею в прощальном жесте. — До свидания, дорогуши! Затем, все так же придерживая Порче, он делает шаг, чтобы войти, но в последний момент, опомнившись, резко оборачивается. На лице Танкхуна цветет улыбка, полная хитрого, всезнающего удовольствия. Он сверкает глазами, ловя взгляд брата, и спрашивает, смакуя слова на языке: — Ах да, кстати, Кимми, останешься, наконец, на ужин? И Ким впервые за, наверное, два года — остается.

[......]

Ким не ночует в стенах комплекса, но весь месяц приезжает почти ежедневно — ловит каждый раз хитрую улыбку Кинна, отбивается от назойливых комментариев Танкхуна и строгих предостережений Порша, но приезжает. Потому что к Порче. Иногда они остаются в комплексе, и тогда устраиваются в саду, на веранде или в стенах гостиной, ужинают всей семьей, с подачи Танкхуна даже проводят все вместе время после ужина, рассаживаясь на диванах у камина, и выпивают под музыку или праздную болтовню — Порче, конечно, к его разочарованию, не наливают ничего, крепче сока. Иногда Ким, напротив, забирает Порче вообще у всех, увозит, куда тот только захочет. Потому что Ким задолжал ему слишком много. Слишком много пропущенных улыбок, слишком много несказанных комплиментов, слишком много свиданий — нормальных, честных. И теперь, когда ему дали шанс доказать, что он достоин второго шанса — Ким доказывает. Всеми силами. Он окружает Порче вниманием. Водит его в театры на закрытые показы, в кино на последние ряды, где можно шептаться и держаться за руки, не боясь чужих взглядов. Они прогуливаются по разным выставкам, оба не слишком разбираясь в искусстве, кроме музыки, но с живым интересом впитывающие новую информацию. Ким кормит его в тех самых ресторанах, куда раньше приходил один, чтобы отгородиться от мира за бокалом вина и видом на ночной город. Теперь он смотрит не на город, только на Порче и находит гораздо больше красоты. Еще Ким приводит время от времени Порче на свою музыкальную студию и даже знакомит с командой, зная точно, что, так или иначе, придет время, и он спалится где-нибудь на улице вместе с Порче под руку, поэтому менеджер уже сейчас готовит план. План «А», план «Б», заявление для прессы, стратегия соц.сетей. Как объявить миру, что звездный, непостижимый Wik, сменивший репертуар, наконец, нашел свою музу. Но пока что этот день — это когда-то где-то, в будущем. Сейчас есть только они. Порче все больше улыбается, постепенно будто бы даже начинает возвращаться к своему нормальному весу, хотя черты его лица уже окончательно заостряются. Скулы стали выше и четче, линия челюсти — более выраженной, твердой. Это уже не лицо мальчика. Это лицо юноши, почти мужчины. Детская невинность сходит с него, как старая кожа, и Ким с замиранием сердца наблюдает, как ей на смену приходит новая красота — острая, смелая, обворожительная. Он взрослеет, меняется. И это зрелище захватывает дух. Ким не устает восхищаться. Ким не устает засматриваться. Ким не устает осыпать комплиментами. Ким вообще не устает. Кажется, внутри него завелся вечный двигатель, работающий на этом новом, головокружительном чувстве. Адреналин от опасных заданий, кайф от аплодисментов на сцене — все это меркнет перед простым, ясным ощущением: ему до одури хорошо. И еще ему начинает казаться, что только сейчас он впервые начинает жить — не просто выживать в перестрелках кланов, не существовать, как музыкант на сцене. Ким начинает жить, как человек, и это самое прекрасное, о чем он только мог бы мечтать. Порче уделяет Киму столько времени, сколько он попросит, и, хотя Ким хотел бы попросить все имеющееся у мальчишки время, все двадцать четыре часа в сутки, он ограничивается пока только несколькими часами в день — иногда, конечно, они могут не отлпивать друг от друга и по полдня, вместе играя на гитаре или прогуливаясь где-нибудь в парке, болтают без умолку, узнавая друг друга заново, стирая старые, искаженные образы. Не как наставник и ученик. Не как жертва и манипулятор. По-настоящему. Ким иногда просыпается по ночам в стенах своей квартиры, и ему страшно, что все, что с ними случилось — ему только приснилось. Но он хватает телефон в руки, видит очередное сообщение от Порче — пожелание доброй ночи или какую-то смазанную фотографию, перелистывает их разростающуюся с каждым днем переписку в лайне, и у него падает с плеч камень. Иногда он ходит по своей квартире и с тоской думает, как было бы замечательно, забери он Порче жить сюда, как бы эти стены зажили и засверкали уютом, окажись здесь именно он. Как они могли бы вместе что-то смотреть по вечерам по телевизору и вместе же засыпать в одной постели, а по утрам обниматься под одеялом, прячась от солнечного света за шторами. Как могли бы вместе готовить ужин — Киму стоит, конечно, этому делу еще поучиться, но это не проблема. Как могли бы вместе сидеть за музыкой на этом диване, как могли бы смотреть на ночной город с этого балкона. Как могли бы дурачиться в выходные и заказывать вредную еду, объедаясь до отвала. Как вещи Порче гармонично и даже идеально вписались бы в это бездушное на данный момент пространство. Как все было бы проще. Ким все хочет предложить, но подавляет порывы, понимает — слишком рано. Они только настраивают контакт, они только исцеляются от последствий долгой разлуки и предательства Кима. Хрупкий мостик доверия крепчает с каждым днем, выстроенный по кирпичику, но этого все еще слишком мало. Нужно время. Нужно больше проведенных вместе дней. Нужно стараться. Поэтому Ким старается. Все свободное время он посвящает Порче, появляясь в стенах комплекса с такой завидной постоянностью, что уже ни один телохранитель не удивляется при встрече с ним. Биг многозначительно покачивает головой, но комментариев не дает, будучи довольным участившимися выходными, которые выдает ему Ким, когда они хотят побыть с Порче совсем-совсем наедине. Ничего преступного они, разумеется, не делают. В их прогулках по уединенным уголкам парка или в тихих посиделках на верандах кафе, в стенах комплекса или в поездках на машине — во всем их совместном времяпрепровождении царит почти невинная сдержанность. Вернее, сдержанность исходит от Кима. В нем внезапно проявляется несвойственная ему, почти болезненная деликатность, и он ей следует. Боится надавить. Боится показаться слишком требовательным. Боится перейти черту, которую сам же и провел у себя в голове — черту между возрождающейся нежностью и той всепоглощающей страстью, что клокочет у него внутри и просится наружу. Боится спугнуть. Порче, впрочем, не выглядит ни капли напуганным, даже напротив, требует поцелуев, требует держаться за руки, такой он тактильный и ласковый, что иногда действительно кажется, что Ким завел не парня, а кота, который теперь ластится к руке и подставляет макушку для ленивых почесываний. Ким выполняет любые прихоти Порче, ведется на все его «а давай» с удивительной легкостью и энтузиазмом, но в плане физической близости все еще действует осторожно. И дело не в угрозах Порша, ставших уже чем-то вроде «доброго утра» всякий раз, когда он видит, как Порче кладет голову Киму на плечо при всей семье за вечерними посиделками, либо когда застает их целующимися где-то в саду. Нет, не из страха перед ним совершенно. Его осторожность — это что-то воде внутреннего долга перед собственной совестью. Ким знает, что должен сделать все правильно. Потому что Порче все еще обучается. Он пробует этот новый мир чувств, отношений, близости. И какие бы чудеса храбрости этот мальчишка не проявлял в последнее время, поражая всех своей дерзостью, своей рассудительностью, Ким понимает — теперь они вместе по-настоящему, и должны двигаться плавно, чтобы переходить на новый уровень постепенно, обдуманно, чтобы каждый следующий шаг был желанным и безопасным для обоих. Держать себя в руках иногда становится чертовски проблематично. Самоконтроль Кима, отточенный годами в опаснейших ситуациях, дает сбой в самых простых ситуациях. Стоит Порче во время поцелуя прикусить в игривом жесте его губу, как у Кима едет крыша. Порче достаточно провести кончиками пальцев вдоль позвоночника, и у Кима волосы по всему телу встают дыбом. К сожалению, не только волосы. И тогда ему приходится с силой включать сознание, переводить дыхание и мысленно повторять мантру о выдержке. Он напоминает себе о том, что он взрослый человек, он вполне может с этим справиться, он вполне может выстроить четкие границы. Они не спят в одной комнате, они вообще не ночуют под одной крышей, Ким привозит Порче обратно в комплекс не позже одиннадцати вечера. И самое главное и самое сложное правило: Ким останавливает их обоих ровно в тот момент, когда поцелуи перестают быть нежными и начинают приобретать характер жаркий, требовательный, голодный. Когда дыхание сбивается, а руки начинают искать не просто объятий, а чего-то большего. Он отстраняется первым. Всегда. Даже если это причиняет ему почти физическую боль. Даже если в глазах Порче мелькает легкое разочарование или вопрос. Это сложно. Невероятно сложно. Но в такие моменты Ким напоминает себе о том, что ничего этого вообще не могло бы быть в его руках, если бы Порче не дал ему шанса. Тогда все, что у Кима осталось бы — это уже потертый, но все еще дорогой сердцу, самодельный медиатор с их именами (единственный во всем мире экземпляр), несколько фотографий, что хранятся в шкатулке на комоде, и воспоминания. Много воспоминаний — об украденном поцелуе в щеку в стенах студии, о приготовленном для него завтраке в родительском доме Киттисават, об уютных занятиях музыкой, о песне Порче, написанной, как признание, о его песне Кима, брошенной к ногам Порче, как мольба и раскаяние. Но Порче дал ему шанс, и теперь это далеко не все, что остается Киму. Теперь он может вспоминать вес руки на собственной шее, когда Порче притягивает его для поцелуя, пьянящий вкус его мягких губ, на которых все еще остались следы только что съеденного мороженного, тихий смех в полумраке кинозала, обдающий шею, когда Порче склоняется, чтобы что-то сказать, сонный беззащитный взгляд, когда он засыпает на пассажирском сидении его машины по пути в комплекс поздно вечером. Все их настоящие и искренние, наконец, свидания. Все их разделенные на двоих чувства. Поэтому Ким выбирает плавный и размеренный темп. Радуется каждому дню, впитывает в себя каждый взгляд и прикосновение Порче. Любит его так, как не смог полюбить в первый раз. И получает любовь в ответ теперь без опаски и защитных масок. Дни эти воздушно-легкие, но насыщенные и даже загруженные, складываются в полноценный месяц. Жизнь Кима всегда состояла из ярких красок, хотел он того или нет. Его жизнь — пестрый, шумный калейдоскоп. Поэтому сейчас он занят съемками нового клипа — мрачного, атмосферного, отражающего ту внутреннюю бурю, что он, наконец-то, выпустил наружу. Кипит подготовка к зимнему туру: репетиции, переговоры, бесконечные совещания с менеджером, который теперь вкрапляет в деловые разговоры осторожные вопросы о «твоем молодом человеке». Ким все так же поддерживает форму, но теперь не изнуряет себя до седьмого пота в одиночку. Вместо этого он теперь предпочитает заниматься в спортзале комплекса и, на удивление, на пару с Поршем. Их спарринги изначально были чистой формальностью, но затем вместо желания нанести вред в Порше стала просыпаться настоящая соревновательная искра, Ким это заметил. И тогда все стало меняться. Они начали обмениваться парой фраз до и после: о тренировках охраны, о новых угрозах клану, о глупостях. Задерживаться на совместные перекуры. И Ким, к своему удивлению, обнаружил, что проводит это время если не с удовольствием, то с растущим чувством… легкости. С каждым днем было все приятнее и проще. Порш постепенно принимал его. Сначала как неизбежное зло, потом как союзника по защите семьи, и наконец — как члена семьи. Как парня своего младшего брата. Все его ворчания и угрозы по поводу их с Порче отношений — уже просто как дань привычке, слушается, как радио на фоне. Знакомо и скучно, но не раздражает. Порче, в свою очередь, тоже не сидел без дела. Он занят тем, что пишет новые песни, снова врываясь в этот прекрасный мир творчества и музыки. Развлекает Танкхуна своей компанией, становясь для того не просто объектом заботы и беспокойства, а настоящим другом, с которым можно болтать о дорамах и глупостях часами. Порче размышляет о поступлении на следующий год. Навещает регулярно свою мать, обещая, что вот-вот, когда ее моральное состояние чуть стабилизируется, Порче обязательно приведет Кима с ней познакомиться официально. А еще Порче переписывается с Макао. Едва ли не сутки напролет. Их чат — это поток глупых мемов, фотографий, видео, обсуждения игр, жалоб на учебу и братьев. Ким, наблюдая за тем, как лицо Порче озаряется улыбкой при новом сообщении, мог бы и приревновать, конечно, но их общение, оно настолько дурашливое, невинное и лишенным какого-либо подтекста, что ревность казалась просто абсурдной. Напротив, Киму спокойно и хорошо от осознания, что у Порче есть такой близкий друг. Сверстник, союзник по безумию их семей, свой человек в этом сумасшедшем мире. Так что месяц этот проходит почти незаметно, полный дел, новых впечатлений и забытого за годы семейного взаимодействия — семьи в жизни Кима становится разом как-то слишком много, слишком много голосов (особенно голоса Танкхуна), слишком много взглядов, неожиданных совместных ужинов, советов от Кинна и спаррингов с Поршем. Раньше это все, эта шумная близость довели бы его до белого каления, заставляли юы искать убежища в тишине своей квартиры. Но сейчас он почему-то уже не хочет на это злиться, бывает, конечно, что ему все же нужно побыть одному, отъехать, помолчать. Но общее раздражение сменяется чем-то вроде терпимой, даже слегка забавной досады. Как на привычный, немного надоевший, но в целом милый беспорядок в собственном доме. Возможно, когда-нибудь Ким признается сам себе, что ему это даже нравится. Возможно, Ким когда-нибудь признается сам себе, что скучал — и по крикам Танкхуна, не умеющего держать рот на замке, и по снисходительному осторожному вниманию Кинна, и по всей этой странной безалаберной атмосфере в стенах комплекса, полных людьми, сплетнями и хаосом. Но вот по чему Ким не скучает, так это по делам клана. Они — часть его ДНК, неизбежное, как отражение в зеркале. Он умеет их вести, он в них блестящ. Но это не значит, что он их любит. Это грязь, холод металла, запах пороха, смешанный с запахом чужих страхов. Это математика предательства и превентивных ударов. Это тот мир, из которого он когда-то сбежал в музыку и в который теперь вернулся, но уже не как претендент на наследие и власть, а скорее как наемный специалист. Эксперт по темным делам. Поэтому когда Кинн звонит в один из вечеров и просит подъехать на одну сделку, он не то чтобы сильно удивляется, только утомленно вздыхает. Этого следовало ожидать. На самом деле, как только дела клана пошли в гору, как они и обуславливались, Ким снова ушел в тень и теперь следил за происходящим со стороны. Все это приняли. Но Кинн все еще знает, что может рассчитывать на его помощь. И время от времени, конечно, будет ею пользоваться. Ким не осуждает. Ким больше не противится, как делал в свои девятнадцать. Выслушивает брата по телефону без особых эмоций и просто подхватывает свою куртку со спинки кресла, выключая в студии свет. Биг у двери уже ждет, чуть удивляется на слова о деле, но проявляет ту самую привычную, железную готовность ко всему, что Ким в нем так ценит. Дело, как объясняет позже уже в машине Кинн (связь шифрованная, голос монотонный), простое. Привыкший проявлять осторожность во всем Кинн, теперь предпочитает быть вдвойне, втройне осторожным. Партнеры отца, старые, проверенные поставщики оружия. Сделка стандартная, рутинная, место встречи, как и зачастую — удаленный, заброшенный складской район на окраине. Задача Кима — сопровождать Порша, точно нянька. Быть второй парой глаз. Находиться на месте не как активный участник, а как… сдерживающий фактор. Присутствие человека, носящего фамилию Тирапаньякун, всегда приносит особый эффект. Присутствие непредсказуемого третьего сына Главной семьи — лучший устрашитель. Так что Киму достается скучная работа наблюдателя и телохранителя, чтобы в случае, если что-то пойдет не по плану — прикрыть Порша и обеспечить отход. Прикрывать, в итоге, не приходится. Сделка проходит с скучно. Грузовик, несколько крепких, молчаливых мужчин с каменными лицами. Порш, деловой и собранный, ведет переговоры. Ким стоит в тени, прислонившись к стене разваливающегося кирпичного здания. Взгляд скользит по лицам поставщиков, по их рукам, по тому, как они расставлены, как смотрят. Ким проверяет готовность их людей, стоящих поодаль, находит взглядом Бига. Все вполне мирно. Ким мимолетно думает о том, успеет ли он увидеться с Порче, если сразу после сделки поедет в комплекс. Хотя бы на двадцать минут, хотя бы пожелать ему хороших снов. Хочется нестерпимо, но в итоге он торчит здесь почти целый час. И в итоге, никто даже не достает оружие — Ким почти разочарован. Деньги меняют владельца, груз перегружают, бумаги подписывают. Все чисто, быстро, профессионально. Но хотя Ким и выглядит скучающим, он все же подмечает детали. И Киму не слишком нравятся взгляды этих людей. Не открытая угроза, нет. Что-то более тонкое. Слишком оценивающее. Слишком… любопытное. Поэтому, когда они, наконец, заканчивают с формальностями и расходятся, Ким все же едет в комплекс — но в первую очередь, чтобы переговорить с Кинном. Он высказывает свои сомнения, распивая виски в кожаном кресле, пока Кинн перебирает бумаги, а Порш развлекается, выделывая барменские фокусы. — Корн держал их в ежовых рукавицах, — уже под конец делится своими мыслями Ким без тени эмоции и нагло ворует сигарету из кармана пиджака Порша, тот подмечает, но молчит. — Они боялись его. Нас… пока только присматриваются. Старые партнеры после смерти старого босса — самые ненадежные. У них может возникнуть соблазн… пересмотреть условия. — Тогда, думаю, лучше будет найти других поставщиков, — подытоживает, наконец, Кинн, подпирая подбородок. — Пока понаблюдайте за ними, — говорит Ким, отпивая из стакана. — Чтобы понимать, действительно ли от них можно ожидать проблем. Разрывать деловые связи просто так — тоже не лучшее решение. Его интуиция, выточенная годами выживания, сегодня кричала беззвучным, но ясным предостережением. Доверять этим людям нельзя. Но рубить вот так тоже может быть опасно. — Распоряжусь, — охотно заверяет Порш и теперь потягивает со своего кресла какую-то намешанную им же алкогольную бурду — выглядит откровенно сомнительно, но Поршу, кажется, нравится. Кинн поднимает взгляд от документов и кивает. Курить Ким стал куда меньше, постоянное присутствие Порче не позволяет давиться табаком, ведь вонять на него совершенно не хочется. И когда Ким закуривает первую за четыре дня сигарету в кабинете Кинна, он чувствует, как пустеет голова, а по телу расползается нега. Диалог уже можно считать завершенным. Время почти двенадцать — не слишком поздно. Ким собирается докурить и подняться к Порче ненадолго, а затем поехать к себе, вымотанный этим днем на ногах, мышцы ноют после долгой съемки клипа, где он изображал из себя блестящего, небрежного Wik'а. Он проверяет телефон — Порче не писал, что странно, обычно он регулярно что-то отправляет. — Завтра возвращаются Вегас, Пит и Макао, — напоминает Кинн непонятно для чего. Нет, возможно, он и хотел бы пояснить это дальше, но попросту не успевает сказать что-нибудь еще. Потому что именно в этот момент мир будто взрывается. Дверь кабинета не открывается — ее вышибают с оглушительным, дребезжащим стуком, от которого вздрагивает воздух и звенят бокалы на столе. Рефлексы срабатывают быстрее мысли. Биг у стены, до этого момента бывший неподвижной статуей, взрывается движением. Его пистолет оказывается в руке, ствол мгновенно наводится на распахнутый проем. Но уже через секунду его тело полностью расслабляется, а на лице появляется не испуг, а что-то вроде панического смущения. Он так же быстро прячет оружие обратно в кобуру, прикрывая глаза. Ким, Порш и Кинн — все трое синхронно срываются с мест, кожа кресел издает протестующий скрип. В руках у каждого — холодная сталь, готовая подстрелить нарушителя. Ким даже не бросает сигарету — слишком она желанна сейчас. Она зажата между пальцами, и тонкая струйка дыма тянется к потолку, пока он пальцем тянется к предохранителю. Их взгляды, острые и смертоносные, впиваются в дверной проем. И замирают. Сердце Кима пропускает удар, а затем начинает колотиться с новой, странной силой — не от адреналина опасности, а от чистой, необработанной неожиданности. На пороге стоит Порче. За его спиной маячит знакомый силуэт Танкхуна, прислонившегося к косяку с видом заговорщика, наблюдающего за самой увлекательной сценой в своей дораме. Его появление предсказуемо. Он, как мотылек на огонь, всегда слетается туда, где кипят страсти или хотя бы пахнет скандалом. Значит, раз он здесь, то грядет скандал или какой-то цирк. А вот вид Порче даже пугает. Нет, на нем, к счастью, совершенно нет ни ссадин, ни каких-либо еще повреждений, но прямо сейчас он, одетый в простую свободную одежду — буря, воплощенная в худощавом, дышащем гневом теле. Взъерошенные волосы, будто он не раз бегал сквозь них пальцами, напряженные плечи, злые глаза, мечущиеся по пространству до тех пор, пока не находят Кима. И тогда Порче шумно, с силой выдыхает, но звук, вырывающийся из его груди, — не вздох даже. Это низкий, сдавленный рык, полный накопившейся ярости и чего-то еще, отдаленно похожего на страх. — Че, что сл… — начинает Порш с явственной встревоженностью, он уже откидывает пистолет на подлокотник кресла, делая шаг к брату. Но Порче его не слушает, только бросает беглый взгляд, осматривая. Затем весь его фокус, вся энергия, сосредотачиваются снова на одной точке — на Киме. Он стремительно приближается, и шаги его — это движения обвинителя, выходящего к судейскому столбу. Остановившись в двух шагах от него, Порче выдергивает зажатую в вытянутой руке сигарету и со злостью вдавливает в стекло пепельницы, даже не глядя. Выпаливает слова с ледяной, режущей злостью: — Какого черта я узнаю от Пи`Кхуна, что ты опять поехал на какие-то дурацкие разборки?! Ким пораженно застывает, пальцы разжимаются сами собой, и пистолет, до этого момента бывший продолжением его правой руки, с глухим стуком падает на толстый персидский ковер. Он даже не смотрит вниз. Его взгляд прикован к Порче, к этим горящим глазам, к этому лицу, искаженному гневом, который направлен исключительно на него. — Я… Че… — собственный голос звучит хрипло, чужой и незнакомый. Он пытается собраться, найти слова, объяснить. Но объяснить что? Что он делал то, что делал всегда? Что это тоже часть его работы, к сожалению, его долг перед семьей? И в этой секунде Ким, мастер маскировки, хладнокровный стратег, убийца собственного отца, — совершенно теряется. В голове только помехи и нелепые оправдания. — Почему ты заставляешь меня переживать? — наседает Порче все так же яростно и громко. — Я совсем не хотел, — вырывается из Кима предательским шепотом. Порш за спиной брата падает обратно в кресло, усаживаясь прямо но собственное оружие, и, раскинув руки, с фальшивой обидой, вклинивается: — Очень сильно приятно, братишка, что ты побеспокоился обо мне. Я, кстати, в порядке. Порче даже не оборачивается на него, продолжая сканировать Кима на предмет возможных повреждений, порезов, синяков, но, когда он ничего не находит, уже спокойнее, но все с той же сталью в голосе сообщает: — О тебе побеспокоится Пи`Кинн, я это знаю и доверяю ему. — Порче сужает взгляд, стискивая зубы. — А Пи`Ким — моя забота. Кинн пораженно вздыхает и медленно тоже опускает свое оружие на стол, совершенно позабыв до этого момента, что вообще схватился за него. Звук металла о дерево кажется невероятно громким, и заставляет всех вздрогнуть. Тогда Порш со своего места говорит: — Это была просто сделка. Все прошло гладко. Никаких… — Гладко? — вот теперь Порче резко оборачивается к брату, и его взгляд не менее ярок. — Вы оба считаете, что мне не нужно знать? Что я снова должен сидеть в своей комнате и гадать, вернется ли кто-нибудь из вас целым? Голос срывается на высокой ноте. Он не плачет. Он кипит. Он задыхается от этой беспомощной ярости, которую копил, должно быть, с того самого дня, как увидел Кима с окровавленными руками в холле во время нападения на комплекс. Кинн проводит рукой по лицу, и его усталость теперь граничит с виной. — Порче, — говорит он тихо, но властно, пытаясь вернуть контроль. — Это стандартная операция. Ким был там как наблюдатель, поскольку Вегаса пока нет, а мне нужен доверенный человек. Мы не скрываем от тебя… — Но и не рассказываете! — выкрикивает Порче, обращаясь теперь и к Кинну. Кинн вздыхает, увидев, что только подлил масла в огонь. — Я узнаю все последним! Со стороны! От того, кто подслушал разговор у дверей! Танкхун на пороге кокетливо поправляет прядь волос. — Подслушивание — это искусство, малыш Че. Я им делюсь. Ким посылает ему гневный взгляд, на что Танкхун только задирает голову. — Танкхун, закрой двери, — велит Кинн тоном, не терпящим возражений. — Выйди или останься, но закрой. Танкхун, ничуть не смутившись, лишь плавной походкой вплывает в кабинет, захлопывая за собой массивные дубовые двери, и тут же прислоняется копчиком к ближайшему свободному креслу, складывая руки на груди. Несмотря на то, что Танкхун выглядит привычно бодрым и насмешливым, облаченный в яркие воздушные одежды, несложно заметить и его взволнованный взгляд — разумеется, брат тоже переживает за них. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы подобных опасностей ни обрушилось на их головы, он всегда будет за них переживать. Потому что все они — люди, каждый из них, к сожалению или к счастью — не бессмертен. Ким, наконец, находит в себе силы пошевелиться. Он делает шаг вперед, минуя лежащий пистолет. Поднимает руки в умиротворяющем жесте, не прикасается к Порче, опасаясь раззадорить только сильнее, но встает совсем близко, глядя в глаза с преданной честностью. — Порче, послушай, — говорит он, чувствуя при этом абсолютно беспомощным в данный момент. — Сегодня действительно не было никакой опасности. Я… я просто там был. Для подстраховки. — «Просто там», — передразнивает его Порче, и в его голосе звучит ледяная, горькая насмешка. Он склоняет голову к плечу. — Ты всегда «просто там», где стреляют! Или где могут выстрелить! Или где ты сам… — он обрывается, сжав кулаки. Ким видит эту не озвученную фразу в его глазах, оно бьет оплеухой, и он чуть отшатывается, опуская руки. — Я не хотел тебя пугать, — говорит он, и это самая чистая правда, которую он может выжать из себя сейчас. — Я пытаюсь быть осторожнее. — Осторожнее? — Порче смотрит на него, и его гнев начинает уступать место чему-то измученному, усталому. — Осторожнее — это не ездить! Осторожнее — это не быть тем, на кого смотрят, как на… на палача. Ким снова замирает, сердце пропускает удар, а затем сжимается болезненно и грубо. Палач. Да. Таким его сделали, таким он вырос. Таким его видят эти люди. Таким, наверное, до сих пор видит его Порче где-то в самых темных уголках памяти, несмотря на все произошедшее между ними за этот удивительно мягкий и счастливый месяц. И это простое слово, вырвавшееся из глотки Порче в гневе, ранит глубже любой пули. Палачом, монстром, ублюдком — так его мог видеть кто угодно, и Киму плевать. Но только не Порче. — А что будет в следующий раз? — спрашивает Порче следом, и его взгляд уже не такой яростный, а полный той самой, знакомой Киму, щемящей тоски. — В следующий раз ты вернешься «просто» с пулевым? Или не вернешься? А я опять буду ждать и не знать, потому что ты даже не удосужился мне сказать? Ким не находит что ответить. Потому что гарантий нет. Никогда не было и не будет. Это их жизнь. И теперь она — и жизнь Порче. Именно поэтому Ким не хотел, чтобы Порче был частью клана, именно поэтому в прошлом малодушно считал, что им двоим лучше никогда не быть вместе. Но теперь они уже преодолели эти грани, теперь они уже вместе, и Ким снова заставляет Порче страдать, хотя так старался сделать все правильно, старался стать для него идеальным парнем. Но у Кима много недостатков. Один из главных — его принадлежность к этой семье, к этому громкому имени Тирапаньякун. Принадлежность к опасности. Поэтому Ким просто молчит, глядя в глаза напротив, и сам ощущает, как кулаки медленно сжимаются, впивая ногти в кожу, сгорая от тихого бессилия перед этими фактами. В этом густом, наполненном отчаянием молчании, первым приходит в себя Кинн. Как новый глава, как старший брат он обязан что-то сделать. Тогда он вздыхает, отодвигая стул, выходит полностью из-за стола и останавливается на доверительном, но все еще безопасном расстоянии. Он смотрит на Порче не с гневом, а скорее с братским сожалением, что еще больше оттеняет его усталое лицо. — Хорошо, — говорит он решительно. — Я понимаю твое беспокойство. Для справки, мы и так почти не впутываем Кима в дела клана, но с этого дня его причастность будет сведена совсем к минимуму. Только по самой острой необходимости. И обо всех подобных вылазках, где есть хоть малейший намек на риск для кого-то из членов семьи, мы будем сообщать. Всем, кого это касается, — заканчивает он, попеременно глядя то на Порче, то на Танкхуна. Танкхун взмахивает рукавом и согласно склоняет голову на бок. Порче молча смотрит на Кинна долгим испытующим взглядом, словно пытаясь найти намек на ложь, но затем переводит глаза на Кима. Гнев схлынул, оставив после себя дрожь в руках и влажный блеск в глазах, который он яростно пытается сдержать. — Ладно? — тихо спрашивает Кинн, обращаясь именно к Порче. Порче молчит, его грудь тяжело вздымается. Но затем он все же нехотя кивает, голова двигается медленно, как если бы тело не слушалось. Как если бы победа далась ему слишком дорогой ценой — ценой осознания, что опасность — это не абстракция, а часть повседневности тех, кто рядом с ним. — Ладно, — эхом откликается Порче и поджимает губы. — Вот и хорошо, — с облегчением подытоживает Кинн. Ким не знает, что сказать и куда себя деть, все еще продолжая бестолково стоять посреди комнаты, и тут Порче снова сдвигает брови к переносице и требовательно говорит, глядя все еще на Кима: — Ты идешь со мной. И, не дожидаясь ответа, он на пятках разворачивается к двери и делает несколько грузных шагов. Ким задерживается на секунду, чтобы поднять с пола пистолет. Его пальцы обхватывают холодную рукоять — привычно, уверенно, но сейчас это оружие кажется ему непомерно тяжелым, и он просто молча убирает его за пояс. Смотрит на Порша, который мрачно провожает уходящую спину брата, на Кинна, снова опустившегося в кресло с видом человека, уставшего разгребать последствия чужих эмоций, на Танкхуна, что, отбивая ногой неясный ритм, покачивает с сожалением головой. В дверях Порче останавливается и смотрит на застывшего в сдержанной официальной позе Бига. — Иди отдыхать, Пи`Биг, — велит Порче без злости, но вполне требовательно. — Он никуда не едет. Порче всегда общался со всеми телохранителями с должным почтением, не позволял себе ни прикрикнуть, ни вставить повелительные нотки в голос. Напротив, все ругался, когда кто-то называл его «Кхун». С Бигом они и вовсе сильно сдружились, как успел заметить не без удивления Ким. Поэтому слышать от него столь ледяной приказной тон непривычно абсолютно всем. Кажется, даже Кинн задерживает дыхание, поражаясь. Биг уже хочет что-то сказать, должно быть, согласиться, но замечает подошедшего к ним Кима и застывает в сомнениях. В конце концов, он подчиняется напрямую приказам Кима и именно на него теперь работает. Поэтому Биг приподнимает вопросительно брови, глядя на Кима и ждет распоряжений. — Делай, как он говорит, — со вздохом соглашается Ким, полностью смиряясь с тем, какие веревки способен этот человек вить из него. Ким не смотрит, но может поклясться, что Биг, расслабившись, издает нечто наподобие веселого смешка. Он не остается отчитать или оправдаться, просто идет покорно за Порче, закрывая за собой двери. Весь его мир сейчас сужается до спины, уходящей вглубь коридора. Спины Порче — прямой, напряженной, с острыми лопатками, что сейчас полностью скрыты под тонкой тканью огромной футболки. Та самая спина, что только что дрожала от ярости, а сейчас кажется хрупкой, как стекло, которое вот-вот рассыплется от любого неверного слова. Порче не оглядывается, идет быстро, почти бежит, его шаги отдаются нервными, отрывистыми ударами. Он не направляется к лифтам, ведущим в жилые комнаты. Вместо этого резко сворачивает в боковой коридор — тот, что ведет в старую гостиную, всегда пустующую и погруженную во мрак. Ким следует за ним, не сокращая дистанцию, но и не отставая. Его собственные мысли — беспорядочный рой. Он перебирает в уме возможные слова: объяснения, оправдания, обещания. Все они кажутся пустыми, дешевыми на фоне того искреннего, животного ужаса, что он только что видел в глазах Порче. Ужаса не перед абстрактной опасностью, а перед конкретной возможностью потерять его. Дверь в гостиную распахивается под резким толчком Порче. Он заходит внутрь и останавливается посреди комнаты, спиной к Киму, уставившись в огромное, темное окно, за которым уже давно опустилась ночь. В отражении стекла Ким видит его бледное, искаженное лицо. Ким останавливается на пороге, не решаясь переступить невидимую черту. Воздух в комнате спертый, пахнет пылью и ветхой мебелью. — Че, — начинает он тихо, не зная, что хочет сказать. — Заткнись. Порче не оборачивается. Просто продолжает смотреть на улицу, все его тело напряжено, как струна. Ким медленно, стараясь не нарушить хрупкую тишину, закрывает дверь. Звук щелчка замка кажется оглушительным. И даже тогда он не подходит ближе. Прислоняется спиной к холодной поверхности двери, складывает руки на груди, но это не защитная поза — это попытка сдержать ту бурю, что бушует у него внутри. Вину. Стыд. Желание все исправить, зная, что это невозможно. Комната погружается во мрак, освещенный только огнями из окон и тонкой полоской света из коридора, что пробивается под дверью. На некоторое время Ким перестает видеть силуэт Порче, но, когда глаза привыкают к темноте, он замечает, что тот так и не сдвинулся с места. Проходит минута. Другая. Единственный звук — прерывистое, сдавленное дыхание Порче и настенные часы в дальней части комнаты. — Я не могу, — наконец, говорит Порче, и у Кима обрывается сердце от его голоса и от его слов. — Я не могу так, Ким. Я сижу там… в своей комнате, или с Пи`Кхуном, или… неважно. Я пытаюсь жить и не думать об этом. — Он останавливается, чтобы набрать побольше воздуха, но вдох выходит обрывистым, судорожным, и тогда он бормочет уже словно в бреду: — А потом я узнаю, что ты уехал «по делам». И я знаю, что это значит. Я не идиот. И у меня… Я просто не могу. Ким молчит, стиснув зубы. — И я начинаю гадать, — продолжает Порче, сбиваясь на тревожный шепот. — Считать минуты. Прислушиваться к каждому звуку за дверью. Ждать, что вот-вот прибежит кто-то и скажет… — он не договаривает, но шумно сглатывает. — А потом ты возвращаешься и делаешь вид, что ничего не случилось. Как будто я сошел с ума из-за какой-то ерунды. — Это не ерунда, — тихо, но четко говорит Ким, отталкиваясь с силой от двери и делая несколько шагов навстречу. Порче резко разворачивается всем телом к нему. Лицо его в полумраке комнаты едва видно, но Ким замечает, какое оно осунувшееся, измученное. Глаза кажутся огромными, темными впадинами. Слез нет, но они блестят влажным, болезненным блеском. — Тогда почему ты не сказал? Хоть слово! «Еду со Поршем, все будет нормально». Ты мог мне написать. Хоть что-то! Ким отводит взгляд. Смотрит на узор паркета в луче слабого света из коридора, пробивающегося под дверью. — Я… не подумал, что это так важно, — признается он, и это звучит ужасно глупо даже в его собственных ушах. — Важно? — Порче издает звук, средний между смехом и захлебывающимся рыданием. — Ты для меня… Ты… — он снова замирает, слова застревают в горле, слишком большие, слишком тяжелые, чтобы их вытащить. — Значит, и я тебе не важен? Ким против воли издает рваный шумный выдох, и тогда он, наконец, бросается к нему на подбитых ногах, с разлету оплетая руками поперек лопаток, обнимает, ожидая возможное сопротивление, но Порче не отстраняется. — Нет, — это слово рвется из груди Кима с такой силой, что обдирают гортань, он сжимает пальцами одежду Порче, водит руками по позвонкам и выдыхает ему в висок. — Порче. Ты… — он лихорадочно подбирает нужное определение, но все они разбегаются, как насекомые, оставляя его один на один с ужасом, с болью, с любовью, и поэтому Ким может сказать только: — Ты — мое все. Ты очень важен. Ты важнее всех. Поэтому я думал, что тебе лучше не знать, чтобы не… — Лучше не знать? — каркающим звуком обрывает его Порче. Ким не видит, только чувствует — как тело в его объятиях вздрагивает, как напрягаются мышцы плеч под его ладонями. Порче делает резкое движение, рывок, будто хочет вырваться, оттолкнуть, уйти — от этой хватки, от этих слов, от этой невыносимой правды. Ким инстинктивно сжимает пальцы, готовясь удержать, не дать сбежать. Но Порче не сбегает. Вместо этого его руки, до этого беспомощно висевшие по бокам, поднимаются. Они обвивают спину Кима, смыкаются в тугой, неровный узел на его позвоночнике. Ладони впиваются в ткань футболки с такой силой, что Ким чувствует давление каждой фаланги. Порче качает головой медленно, но долго, поглаживая волосами щеку Кима, и после некоторого молчания спрашивает: — Ты действительно так думаешь? — слова выходят теперь не криком, а сдавленным, горьким шепотом прямо в кожу его шеи. — Но ведь это еще хуже. Я за полгода уже сошел с ума от «незнания», Пи`Ким. — Порче прижимается лбом к его плечу, и шепот становится еще тише, почти неслышным, но от этого еще более страшным: — Я не хочу снова туда. Сказанное бьет точнее любого обвинения. Ким вспоминает того сломанного мальчишку, которого подхватил в кабинете Кинна, когда тот потерял сознание. Вспоминает эхо рыданий за спиной, когда оставил Порче у дверей комплекса с сухим «прости» на вопрос о любви. Он хотел защитить. Всегда хотел. И каждый раз, пытаясь защитить, он лишь глубже загонял Порче в ту самую ловушку, из которой сам же его когда-то вытащил. Ловушку неведения. Ловушку одиночества в толпе людей. Ловушку страха. Ким отводит голову назад, прерывая этот мучительно приятный контакт щека к щеке. Ему нужно видеть его лицо. Нужно встретиться с этим взглядом. В полумраке он ловит его глаза. Они огромные, темные, полные того самого затравленного ужаса, который он видел у раненых животных, и в этом взгляде — вся его хрупкость и вся его невероятная, испепеляющая сила. Губы его подрагивают мелкой, неконтролируемой дрожью. — Ты прав, — говорит Ким, и его голос низкий, но твердый. В нем нет колебаний. — Я был эгоистом. Глупым. Я привык… быть один. Привык, что его решения, его риски, его возможная смерть — касаются только его. И, может быть, семьи, как абстрактной единицы. Но не конкретного человека, чье дыхание сейчас смешивается с его собственным, чье сердце бьется так близко. — Теперь ты не один. — произносит Порче тихо, и это не упрек, а удивительное, но простое открытие. Чувствуя, как от этих слов внутри все переворачивается, Ким кивает. Порче делает небольшой вдох, и его голос крепнет, становится яснее, хотя и не громче: — И я не прошу отчетов. Я прошу… просто держи меня в курсе того, что происходит. Дай мне хотя бы возможность мысленно подготовиться. Сказать «будь осторожен». — Его пальцы разжимают свою хватку на спине Кима, одна ладонь скользит вверх, к его затылку, нежно, почти несмело. — Или просто… знать, что с тобой и где ты. Не после того, как уже все случится. Не от Пи`Кхуна. А от тебя. Он смотрит Киму прямо в глаза, и в его взгляде теперь — чистая, незамутненная просьба. Не каприз слабого, а условие равного. Ким чувствует, как что-то смыкается у него внутри. Старый, ржавый замок на двери, за которой он хранил все свои страхи и дела. С щелчком. Он снова медленно, очень медленно кивает. Движение дается с трудом, как будто голова становится свинцовой. — Хорошо, — соглашается, припечатывая слова быстрым, но мягким поцелуем в линию челюсти. — Обещаю. — И целует в уголок губ. Порче смотрит серьезно. — И возвращайся. Всегда возвращайся. Теперь это приказ. Условие. Новый закон, который Ким не имеет права нарушить. Самый важный в его жизни. Ким никогда не задумывался об этом. Вернется он или нет — не особо важно. Его возвращение было функцией, фактором в уравнении безопасности семьи. Подстрелят ли его, сломают ли ему что-то, будет ли смерть к нему настолько близка, что можно будет ощутить ее пробирающий до костей холод. Пустые заботы. Но теперь Ким понимает. Страх — это не слабость. Это цена. Цена за то, чтобы иметь кого-то, кого можно потерять. И иметь кого-то, кому ты нужен настолько, что твое возвращение становится самым важным событием в его вселенной. Ким смотрит в темные глаза напротив и видит в них отражение этой цены. И своей готовности ее платить. Он снова решительно кивает, не моргая, смотрит на Порче. — Всегда буду. Тогда Порче выдыхает — долгим, глубоким выдохом, в котором, кажется, растворяется и уносится прочь все напряжение, вся ярость, весь страх последних часов. Его плечи опускаются, тело немного обмякает в объятиях Кима, но не падает — просто находит, наконец, точку покоя. Он выглядит опустошенным. Высушенным до дна, но уже не сломанным. Запрокидывает голову к потолку, закрывая глаза и просто стоит в руках Кима во мраке осенней ночи, а Ким прижимает его к себе и не хочет отпускать никогда в своей жизни. — Не смей забывать про меня, — говорит Порче, не открывая глаз. Ким снова прижимает губы к его виску. Ответ приходит сам собой, тихий и абсолютно искренний: — Ни за что не смогу.