По твоей вине

[......]

Конечно, Ким слишком сильно переоценил свою удачу, когда решил, что им дадут выспаться в стенах этого дома. Он просыпается от пинка в дверь и интуитивно тянется за оружием под подушку. Пистолета там нет, и Ким запоздало вспоминает, что убрал его вчера в дальний ящик. Сонным сознанием он сразу улавливает взволнованные бормотания телохранителей, спокойный голос Бига, явно пытающийся держать ситуацию под контролем, но следом за ним раздается визгливый вопль старшего брата, и вот это уже заставляет конкретно напрячься. Только не это. Когда Ким резко принимает сидячее положение и распахивает глаза, на пороге стоит Танкхун — бодрый, веселый, в розовом воздушном наряде. Свет из коридора подсвечивает его со всех сторон, из-за чего в этот момент брат похож на написанную икону в ореоле святого свечения. Только святого в этом человеке было не так много, думает Ким. А как иначе, ведь он совершенно не обращает внимания на царившую в комнате спящую атмосферу, только упирает руки в бока и широким шагом проходит внутрь. — Ах, вы только посмотрите! — восклицает, обращаясь не то к столпившейся на пороге охране, не то к самим небесам. — Ну что за демон, совратил моего мальчика! Биг в дверях бросает на Кима извиняющийся взгляд, поспешно кланяется и выталкивает остальных зазевавшихся телохранителей. Дверь за ними захлопывается чересчур громко. Порче, тоже явно разбуженный таким громким представлением, обиженно сопит и зарывается в подушку сильнее, прижимаясь к Киму сбоку, из-под одеяла торчат только уши и волосы. Ким кладет ладонь на его бедро, поглаживая успокаивающе и ласково, но смиряет брата убийственным взглядом. — Черт, да что тебе нужно в такую рань? — страдальчески шипит он, чувствуя, как начинает болеть голова. Танкхун изящно дефилирует по комнате, размахивая длинными полами своего кардигана, и теперь в полумраке комнаты он напоминает на летучую мышь. Очень громкую, эпатажную летучую мышь. И, конечно, Кхуна никогда нельзя было пронять ни угрозами, ни тяжелыми взглядами, поэтому он, совершенно не стесняясь вторгаться в чужое пространство, распахивает шторы одним пафосным рывком — явно доволен собой. — Да какая рань? — вопрошает он, разворачиваясь на каблуках к ним лицом и всплескивая руками. — Время уже девять, Проныра. Скоро завтрак! От яркого света, что тут же хлынул в комнату из окон, Ким красочно морщится и прикрывает глаза рукой. У него нет никакого желания спорить, пререкаться и в чем-то брата обвинять, поэтому он только валится обратно на подушку и гаркает: — Ну и валите на свой завтрак. Танкхун хмыкает, явно неудовлетворенный ответом. Ким с закипающим раздражением слушает его шаги, подбирающиеся к кровати, цепляется обеими руками в одеяло покрепче, готовый к тому, что брат захочет его стянуть. Но Танкхун, очевидно, решил сегодня быть лапочкой, не пытается их раскутать. Вместо этого просто нависает над Кимом, сияя хитрой улыбкой, в нос тут же ударяет запах фруктов и эфирных масел. — Сегодня воскресенье, — кокетливо сообщает Танкхун, словно это важное событие, на которое Киму должно быть не плевать. — По воскресеньям общий завтрак — нерушимое правило. — Пи`Кхун, мы скоро спустимся, — хриплый голос из-под одеяла звучит несколько рассерженно, но все еще уважительно. Ким поворачивает голову, чтобы посмотреть на это маленькое чудо в своей постели, и в его сердце разом угасает раздражение на весь белый свет. Вид сопящего и сонного Порче, пусть он еще и не видел его лица, умиротворяет и заведомо прощает весь остальной пиздец, который может последовать с легкой руки его семьи. Танкхун тут же переключает свое внимание на Порче, прижимает руки к груди и вздыхает: — Ах, мой малыш, ты жив! Надеюсь, это чудовище ничего с тобой не сделало. Ах, Киму бы очень не хотелось, чтобы старший брат знал, что именно он с ним сделал. И что Порче сделал с Кимом в ответ. Взгляд Кима снова темнеет, полный протеста перед вторжением в их личную жизнь, и Ким уже готовится наброситься на брата, размышляя, за что лучше схватить, чтобы выволочь в коридор. Порче на адресованный ему вопрос не отвечает, только теснее прижимается к подушке, и рука его под одеялом хватается за край футболки Кима. Это помогает прийти в себя — просто моментально, словно бы кто-то щелкает переключателем. Но в то же время этот робкий, нежный жест наполняет сердце горячим желанием остановить этот цирк, понимая, насколько Порче, должно быть, не комфортно сейчас. — Слушай, ты можешь все-таки свалить? — спрашивает Ким, пытаясь вложить всю терпимость, живущую в нем, но смотрит на Танкхуна требовательно. — Придем мы на твой завтрак, только утихомирься. Танкхун кривит губы брезгливо и отмахивается от него — да с таким видом, словно это Ким ворвался в его комнату и устроил беспорядок. — Ну и манеры! — сокрушается Танкхун, но, на счастье Кима, отходит к двери, размахивая руками и пританцовывая. С каждым его шагом он продолжает громко изрекать: — Что за мерзавец! Поверить не могу, что нас породила одна женщина! Разве я так тебя воспитывал? Последние слова они уже слышат за закрытой дверью. Затем Танкхун, обратившись к Полу, принимается жаловаться за что-то на Порша, но Ким совершенно не желает вслушиваться, поэтому только выдыхает с облегчением и смотрит снова на Порче, а вернее, на ворох одеяла, под которым он прячется. — Эй, ты как? — спрашивает он тихо, словно все еще не уверенный, что Порче проснулся. Как после такого не проснешься? Из-под одеяла показывается один глаз, смотрит на Кима. — Было бы лучше, запри мы на ночь дверь. — Да, нужно будет учитывать этот момент. Порче тихо смеется — звук приглушен одеялом и подушкой, но разносится по комнате теплыми волнами, проникая в самое сердце Кима, и у него окончательно отпадает желание злиться вообще на кого-либо. Влияние этого человека на его мысли и чувства слишком велико, и, возможно, прежде Ким бы здорово испугался. Но теперь ему не страшно. Порче закидывает руку ему на живот и прижимается лбом к плечу, словно бы намереваясь продолжить спать. Ким и не против, по правде, плевать он хотел на этот завтрак. Так что быстро находит теплые пальцы и сжимает в своих, поглаживая выступающие косточки. Прикрыв глаза, прислушивается к звукам — дыхание Порче, едва уловимый гул с улицы, какие-то шаги по коридору, вскоре затихшие — на этом этаже действительно никто больше не живет, но есть несколько используемых помещений, так что полностью изолированными здесь они остаться не могли. Несколько минут такого ленивого и уютного валяния в постели нарушаются, когда Порче все же отбрасывает одеяло — с обреченным видом мученика, видно сразу, что тоже не выспался и совсем никуда не хочет идти. Затем он полностью оставляет Кима одного, перекатываясь на свою половину кровати, тянется к телефону. Весь он сейчас до визга чарующий, расслабленный, такой домашний и сладкий, что Ким только и может, что с глупой улыбкой пялиться на него, едва заставляя себя моргать, когда глазам становится совсем неприятно от сухости. Порче красивый, Порче мягкий, похожий разнеженного кота, и Киму стоит огромных усилий, чтобы не наброситься на него сейчас снова. Заметив этот взгляд, Порче сдувает челку недовольным фырканьем и отворачивается спиной. — Хватит так смотреть, — бормочет он. — Почему? — Я помятый и страшный. — Кто тебе такую чушь сказал? — натурально удивляется Ким, тянется к нему руками, без труда протягивая его тело через всю постель, чтобы прижать спиной к своей груди. Порче отбрыкивается, но физическое противостояние проигрывает явно по доброй воле, издавая лишь свистящий выдох, когда резко пересекает половину постели. Роняет телефон на матрас по пути и прячет лицо в подушку Кима. Как только Ким зарывается лицом в его волосы на затылке, совсем перестает сопротивляться. — Ты очень красивый, — горячо шепчет Ким в его макушку, целуя волосы. Порче смущенно смеется, кладет ладонь поверх рук Кима, обнимающих его талию. — Мне нужно в свою комнату, чтобы привести себя в порядок и переодеться. — Ты можешь сделать это здесь. — Здесь нет моих вещей. — Бери все, что хочешь. — Я хочу свои вещи. Здесь даже нет зубной щетки моей. Ким вздыхает, все еще крепко удерживая в своем капкане рук. — Ну давай, — настаивает Порче, впрочем, не пытаясь применять силу, скорее тон у него такой, будто он упрашивает ребенка съесть порцию супа перед десертом. — А не то мы опоздаем на завтрак. — Да и какая… — безразлично говорит Ким, но не успевает закончить мысль. — Я не люблю расстраивать твоего брата. И ты тоже не должен, — отвечает Порче нравоучительно. — Он любит эту традицию. Да и я ее люблю, если честно. Сегодня я бы, конечно, пропустил, но мы уже пообещали. Ким вздыхает, полностью признавая все сказанные аргументы, как весомые и справедливые. Что ж, раз Порче так хочет. Если он любит эту традицию. Ким не посмеет идти наперекор. Он раскидывает руки в стороны, тем самым позволяя Порче выбраться из захвата. Порче ловко подскакивает, хватает свой телефон и спускает босые ступни на пол. Он садится спиной к Киму, и Ким в сотый и тысячный раз засматривается на это утонченное существо: когда Порче потягивается, лопатки на спине перекатываются, очерчивая изгибы, плечи, уже не такие худые, как прежде, несколько раз поднимаются и опускаются. Красиво. Киму кажется, что так сексуально и в то же время невинно потягиваться не умеет ни одна живая душа на этой планете. Порче все же встает, находит свои штаны и, одевшись полностью, оборачивается на Кима. — А ты? — требовательно спрашивает, складывая руки на груди. Ким, осознавая свой полный провал и поражение, нехотя скидывает одеяло с себя. — Да иду, иду, — ворчит он, вызывая тем самым смех Порче. — Ты как старик! Ким фыркает, но решает не комментировать их разницу в возрасте. Говорит вместо этого, когда Порче уже подходит к двери: — Я за тобой зайду через пятнадцать минут. — Ага. С душем и переодеванием он заканчивает как раз примерно за это время, поэтому, не особо торопясь, выходит из своей комнаты, пролистывая сообщения от менеджера. У дверей никого, кроме Бига. — С каких это пор в обязанность главного телохранителя входит под дверью с утра караулить? — спрашивает со скепсисом Ким, оглядываясь. Биг, поклонившись, отвечает с виноватым видом: — Мы опасались, что после визита Кхун`Танкхуна вы будете… немного не в духе. — И? — Если честно, остальные побоялись оставаться тут. Ким замедляет свой шаг лишь на мгновение, чтобы окинуть телохранителя скептическим взглядом. — Боги, за что я только им плачу? — сокрушается он, на деле больше веселясь с услышанного. Идет по коридору, засунув руки в карманы джинсов, и добавляет внезапно: — Все, кроме тебя, такие бестолочи. Глаза Бига на секунду расширяются, затем он, явно польщенный такой непрямой, но все же похвалой, склоняет голову немного вниз. Уголок губ подрагивает в намеке на улыбку, но Биг пытается сдержать ее, чтобы остаться холодным и деловым — Биг иногда позволяет себе расслабиться и даже пошутить с Кимом, но не в этих стенах, не в этих коридорах. Чаще это бывает, пока они едут куда-то вдвоем на машине, либо пока Биг провожает Кима до дверей его квартиры. Но в стенах комплекса Биг делает все, чтобы рядом с ним сохранять профессионализм, должно быть, понимает: слишком много ушей и глаз в этом доме (правильно понимает), любая его вольность в адрес господина может быть воспринята неверно. Ким знает, что Биг очень дорожит своей репутацией. Возможно, дело и в том, что все еще свеж в памяти след Корна, которого страшились все, живущие и работающие в комплексе. Так или иначе, что-то из этого заставляет Бига проигнорировать брошенную похвалу, вместо этого он продолжает виниться: — Прошу прощения за этот инцидент с Кхун`Танкхуном. Мы правда пытались его удержать. — А то я не знаю, что это невозможно, — с усмешкой, полной усталого принятия, отмахивается Ким. — Ладно, у меня сегодня хорошее настроение. Биг многозначительно смотрит на Кима, но не комментирует. Что он себе надумал, Ким знать не хочет. Он и так видел, что Порче ночевал в комнате Кима, за последний месяц Биг, в целом, много всего видел — и как они целуются, и как они дурачатся, словно дети, и как играют на гитаре, и болтают, и спорят, и много всего. Одному богу известно, как Биг выдерживает Кима столько лет, но в последнее время он выглядит довольным, когда видит Кима с Порче вместе — наверняка, все замечают, как присутствие младшего Киттисавата положительно сказывается на самом Киме. Так что да, Ким понимает, как много скрыто за этим взглядом, и ему совсем не стыдно, не неловко, не хочется огрызнуться — пусть люди смотрят. Пусть знают, что он тоже учится быть счастливым. Тем более, близким людям показывать это не жалко, а Биг, на удивление, давно стал для Кима больше, чем просто рядовой телохранитель. — Какие планы на день? — деловито интересуется Биг, взглянув на наручные часы. Ким скорбно вздыхает. — Для начала — пережить этот завтрак. Будет уже неплохо. Биг прячет понимающую улыбку. Они выходят из лифта на нужном этаже, Биг следует на почтительном расстоянии. Нужную дверь Ким находит безошибочно, и после нескольких легких постукиваний она распахивается. Порче, уже собранный, посвежевший, с уложенными волосами, улыбается ему и закрывает свою комнату. Ким задерживается для беглого, абсолютно практичного осмотра — никто здесь не пялится. Он выискивает на открытых участках кожи заметные следы их вчерашней совместной «ночевки», но утешительно отмечает, что одежда скрывает это все — длинные рукава бежевого свитшота с высоким воротником по самые ключицы не дают возможности засмотреться посторонним на следы зубов и губ, оставленных так опрометчиво, но красиво. Ким замечает только одну деталь — под линией челюсти чуть краснеющая отметина, небольшая, бледная, но она не бросается в глаза, да и, если даже кто-то увидит, вполне можно списать на обычное раздражение кожи. Они оба выглядят совершенно не подозрительно, а это значит, что у них все же есть шанс провести завтрак в благом покое и поскорее смотаться прочь — Ким намеревался покататься с Че по городу, возможно, заехать с ним на студию. Когда они уже втроем ждут лифт, чтобы спуститься вниз, Порче заботливо спрашивает: — Пи`Биг, а ты уже завтракал? — Да, Кхун`Порче, спасибо, — сдержано отвечает Биг, даже не удивленный вопросом. Иногда Ким поражался, насколько хорошо эти двое ладят и как они заботятся друг о друге. Разумеется, черту Биг не переступает, поэтому Ким позволяет, но все равно необычно. При этом Ким не может воспринимать это, как плюс. Во-первых, это дает Бигу дополнительную мотивацию следить за мальчишкой и, в случае опасности, защищать его до последнего вздоха — Ким уже давно дал понять всем своим телохранителям, что в приоритете у них должна быть сперва безопасность Порче и только потом — Кима. Во-вторых, присутствие Бига никак не напрягает Порче, поэтому чаще всего во время вылазок в город именно Биг сопровождает их и даже умудряется сам хорошо проводить время (ходит с ними в кино, усаживаясь за несколько рядов, чтобы, следить за обстановкой издалека; ест с ними мороженое в парке, пока они гоняют на роликах; с подачи Порче катается на аттракционах вместе с ними). Разумеется, иногда Порче и Ким выбирались на свидания исключительно вдвоем, но в этих случаях его телохранители все равно дежурили где-то в соседних кварталах и были наготове в любую секунду броситься на выручку. Тем временем, они заходят в лифт, и Порче с недовольством топает ногой. Действительно, просто топает ногой. Как настоящее дите. — Блин, хватит так называть меня! — ругается он, ударяя по кнопке первого этажа с такой силой, что проносится звон по всей кабинке. — Сколько раз просил! Никакой я не Кхун! Или я правда разговаривать с тобой не буду. Ким, не скрываясь, смеется, одновременно очарованный и веселящийся. Биг выглядит пристыженным и прячет руки за спину. — Извините… Извини, — бормочет он, и Ким видит, что он уже делает движение для поклона, но вовремя себя останавливает. Что ж, если Порче так нравится, Ким не против. В целом, его понять можно — это Ким вырос в окружении прислуги и охраны, его с самого детства называли молодым господином и обращались исключительно на «вы». Для невинного Порче подобные формальности — глупость, ему странно и непривычно, что кто-то называет его господином, тем более, когда этот человек на порядок старше. Ким не навязывает ему свои привычки. Ким под него подстраивается вольно и невольно. И это совсем не раздражает. Они спускаются в расслабленной тишине на первый этаж, Ким старается прогнать из сознания остатки сна. Но когда они вместе проходят в светлую столовую, полную людей, и Ким замечает трех «лишних» гостей, он вдруг с содроганием для себя понимает — никакого спокойного завтрака им не видать. Хотя эта мысль и до этого казалась до смешного наивной. Теперь же не остается никаких надежд. Ким пропускает Порче вперед, следуя за ним в этот гул и подавляя желание развернуться и просто сбежать. Биг тут же отступает к стене, сливаясь с группой других телохранителей, и через секунду Ким уже улавливает их приглушенный смех — значит, обсуждают что-то неслужебное. Но его внимание притягивает картина за столом. Кхун и Пит о чем-то задушевно переговариваются, едва ли не держась за руки. Сидят, склонившись головами друг к другу так близко, что соприкасаются висками и, очевидно, игнорируют всех вокруг, счастливые и увлеченные. Порш сонно ворчит на что-то неясное, а Вегас его добродушно подстебывает, иногда бросая ему в лоб салфетками. Макао хохочет и протягивает над столом свой телефон, чтобы что-то показать всей семье. Кинн во главе стола старается усиленно держать лицо, чтобы выглядеть гордо и величественно, пока вокруг него творится черти что. Порш поднимает на них глаза, оживает моментально и уже хочет улыбнуться брату, но замирает: Порче на него даже не смотрит, лишь кивает, и, только завидев Макао, бросается к нему, по пути радостно приветствует и Вегаса с Питом. Те лучезарно улыбаются, машут, а Киму только остается поражаться, когда этот мальчишка стал так близок со Второй семьей. Когда он успел так много всего пропустить? Порче же придвигает стул к стулу Макао, и эти двое прижимаются друг другу, принимаясь болтать о чем-то, точно копируя счастливый кружок по интересам Танкхуна и Пита. Разобрать слов во всеобщем хаосе голосов сложно, но по жестам Ким понимает, что Порче просто в восторге. Улыбка не сходит с его лица — живая, непринужденная. — Не слишком ли тут многолюдно? — ворчливо замечает Ким, осматривая весь этот сброд и усаживаясь на свободный стул — к сожалению, не рядом с Порче, но напротив, по правую руку от Пита. — И тебе привет, кузен, — ухмыляется Вегас с другого конца стола, загоревший, бодрый… и слишком, слишком счастливый. Киму кажется, что таким он не видел Вегаса никогда. Загар золотит его кожу, подчеркивая белозубую улыбку, коротко стриженные волосы выгорели на солнце до теплого каштанового оттенка, делая взгляд светлее, открытее. В его позе нет прежней напряженной готовности к удару, только расслабленная, почти ленивая уверенность. Он выглядит… отдохнувшим и по-настоящему живым. И правда очень счастливым. Ким почти не узнает в нем того озлобленного, изломанного человека, что когда-то плел интриги в каждом темном углу. Разумеется, Ким этого не скажет. Во всяком случае, не сейчас точно. Вместо этого Ким косит на него преувеличенно раздосадованный взгляд, всем видом показывая, насколько «рад» видеть Вторую семью за этим столом. На самом деле, он не против их присутствия, но все еще не может смириться с той мыслью, что этот человек — наставник Порче, который чему-то его обучает и тренирует, а сам Порче совсем не хочет отказываться от Вегаса в роли наставника, потому что «ну вы что, Пи`Вегас очень крутой! Мне повезло, что он взял меня в ученики». Когда Порче заявил это, они с Поршем разделили одну скорбь на двоих и даже вышли вместе покурить — в тишине, полной солидарности и понимания. Так что Вегас немного раздражает, конечно, но это больше иррациональная детская обида, только и всего. Никакой былой вражды между ними не остается, словно ее никогда не было. За время, пока они работали вместе над укреплением влияния клана со смерти Корна, все очень изменилось. Ким уже перестал удивляться этому. Хотя сейчас все же удивляется, сидя со всеми братьями и кузенами за одним столом — в прошлом они собирались всем составом либо на деловые встречи, требующие слаженной работы, либо на очень и очень редкие праздники — может, раз в год, да и то, прежде, когда живы были Корн и Канн, такие мероприятия несли исключительно негативный окрас. За столом всегда царило напряжение, скованность, даже лишнего слова нельзя было вставить без опаски, что кто-нибудь не достанет в ответ оружие. То, что происходит сейчас, не идет ни в какие сравнения, Ким не может себе даже описать атмосферу за столом первые несколько минут, но затем все-таки находит единственное подходящее слово: семейная. Дурная семейная атмосфера, так не соответствующая их клану. Не церемониальная, не натянутая, не пропитанная страхом перед следующим выстрелом, а уютная, шумная, искренне-беспорядочная. Та, какой она, возможно, и должна была быть всегда, если бы не тени их отцов. Все переговариваются, шутят, иногда пихаются за столом, передают друг другу блюда, как будто между ними никогда не было никакой вражды, никакого соперничества, попыток убить друг друга. Они правда оставляют это все в прошлом. Сперва Ким настороженно посматривает по сторонам, но, привыкнув к гулу, решает все же расслабиться за этим столом и тоже побыть немного частью семьи. Звук столовых приборов о фарфор — приглушенный, ритмичный. Вилки лениво перебирают еду на тарелках. Воздух густой от запаха кофе, свежевыжатого апельсинового сока и сладкой выпечки, смешанного с дорогим парфюмом Кинна и фруктовыми нотами духов Танкхуна. — Ну так и где отогревали свои задницы? — спрашивает Ким совершенно миролюбиво, прожевав рис. — Едва ли с нашим климатом нужно еще где-то отогревать задницы, — фыркает Вегас. — Мы летали на Шри-Ланку, — делится с мечтательной улыбкой Пит, оборачиваясь к Киму. Затем он обменивается быстрым взглядом с Кхуном, и в этом взгляде — целая история, которую они привезли с собой. — Там было так красиво… И, пока Пит погружается в краткий, но красочный рассказ о скалистых бухтах и изумрудных плантациях, Ким наблюдает за ним и с приятным потрясением отмечает, что тот пополнел. Не прямо чтобы сильно, нет, Пита это совершенно не портит, лишь добавляет некого мягкого очарования. Черты лица сейчас закруглились, на щеках от долгого прибывания на солнце начали выступать веснушки. Ким рад знать, что Вегас все же смог позаботиться об этом парне, потому что Ким всегда ценил его, как преданного соратника. Со Второй семьей они не виделись с той последней вылазки, когда разбирались с Джартом. И когда с делами было покончено, а безопасность клана уже не являлась чем-то незыблемым, Вегас махнул на все рукой, скинул оставшиеся дела на кузенов и, забрав двух своих самых драгоценных людей в охапку, свалил в отпуск. Ну прямо песня. И, судя по сиянию на лицах всех троих, отпуск удался на славу. — Тебе бы тоже не мешало отдохнуть, кузен, — деловито замечает спустя какое-то время Вегас, намазывая джем на хлеб, тон у него бархатистый и в то же время несколько ехидный. — Какой-то ты помятый. Ким цокает, вяло перебирая еду в своей тарелке. — Я бы не был таким, если бы Танкхун не ворвался в мою комнату с воплями, — он косит взгляд на старшего брата, — а дал бы нормально поспать. Танкхун, словно только бы заметив его присутствие, звонко откладывает свои приборы и отклоняется на стуле, чтобы через Пита посмотреть Киму в лицо. — Ну и ну! Теперь я виноват? — Танкхун театрально закатывает глаза. — А чем это вы двое занимались, что не выспались? — Двое? — доносится голос Порша, но его все игнорируют или не слышат. Танкхун пытается дотянуться своими длинными пальцами, увешенными кольцами, явно намереваясь ущипнуть Кима за щеку, но Ким, не меняя бесстрастного выражения, ловко отшатывается, используя Пита, как живой щит. — И вообще, у нас уже давно существует традиция, что по воскресеньям мы завтракаем таким составом, — торжественно объявляет Танкхун, разводя руками и окидывая взглядом всех присутствующих. — Между прочим, укрепляет дух семьи. Ты бы знал это, если бы оставался дома почаще. Порче, отлипая от телефона Макао, на котором, кажется, они вдвоем смотрят какое-то видео с поездки, со смехом комментирует: — Это правило вы ведь сами и придумали, Пи, — в его голосе слышится дружеская подначка, ни намека на реальное раздражение. — Можно было бы сделать исключение один разочек. — Ага, а тогда что будет? Один хаос! — восклицает Танкхун с преувеличенным ужасом, размахивая руками. — Нельзя вам давать спуску! Ким давится смехом, покачивая головой. — И это ты говоришь про хаос? Да это твое второе имя! — Погоди-погоди, так они в одной комнате ночевали? — вмешивается уже настойчивее Порш, взгляд которого, острый и настороженный, переключается с Кима на брата. Порче мгновенно вжимает плечи, явно стараясь стать меньше и невидимее. Он опускает взгляд к экрану телефона, изображая искреннее внимание, но краска уже заливает его уши и щеки. Макао, сидящий рядом, тихо хихикает и что-то шепчет ему на ухо, от чего Порче краснеет еще сильнее и хватает друга за локоть, пытаясь его заткнуть. Киму очень хочется оттащить этих двоих и усадить Порче рядом с собой, чтобы не был так далеко от него, но он не станет, конечно — Ким знает, что эти двое стали едва ли не лучшими друзьями за последние полгода, и Порче очень ждал возвращения Макао из отпуска. Пускай играются. — А я о чем! — тем временем продолжает нагнетать Танкхун, явно наслаждаясь создавшимся положением. — И они… — начинает задавать свой вопрос Порш, но его прерывает задушенный писк: — Хиа! Танкхун, не обращая внимания на смущение Порче, хлопает Порша по плечу с таким видом, будто посвящает того в великую тайну. — О, можешь мне поверить, они занимались непристойностями! По столу прокатывается нестройная волна смеха — глухой баритон Кинна, каркающий хохот Макао и более звонкий смешок Пита. Но Порче это веселье не поддерживает совершенно, его лицо теперь пылает, а взгляд упрямо впивается в стол. Поэтому Ким берет на себя ответственность. Он откашливается и произносит слова четко и абсолютно сдержанно, намеренно гася всю истерику вокруг: — Ничем мы не занимались. Просто спали. Порш еще продолжает некоторое время смотреть недоверчиво на Кима, но все же поджимает губы и решает пока никак не комментировать — во всяком случае, сейчас, не при всех. Ким благодарен. В конце концов, у Порша был целый месяц, чтобы смириться с их отношениями, и с каждым днем, Ким замечает, как тому все легче это принимать — уже нет едких угроз, взгляд его не пылает гневом, стоит только увидеть, как они держатся за руки. Порш все еще иногда взрывается с припадками гиперопеки, но за это его вполне можно простить — он буквально вырастил этого мальчишку, а Ким, по правде, не лучшая пара для такого нежного и доброго существа. Но Порш, как и сам Ким, учится жить с тем фактом, что Порче уже далеко не маленький и беспомощный птенец, с его волей нужно считаться. И, конечно, он должен понимать, что, если они встречаются, то не могут до конца дней просто ходить за ручку. Когда-нибудь Ким скажет об этом откровенно. Но не сейчас. Сейчас он хочет тишины и покоя. Но свист, низкий и насмешливый, принадлежащий, конечно же, Вегасу, тут же прорезает воздух, намекая на то, что никакой тишины и покоя Киму не видать. Лицо кузена расплывается в ехидной ухмылке. — О, так вы двое и правда! Я думал, что Макао стебет. — Макао, ты рассказывал Пи?! — восклицает Порче, его взгляд — горячий упрек — впивается в виновато улыбающееся лицо Макао. Макая пожимает плечами чуть стыдливо и что-то быстро шепчет в ответ, но слова тонут в общем гуле, и их удается расслышать только тому, кому они и были адресованы. Вегас же наклоняется вперед, кладет локти на стол, сцепляет пальцы. Все его поза — расслабленная, но в ней чувствуется скрытая пружина, что всегда сопровождала его в прежние времена. Глаза, обычно такие же насмешливые, как и улыбка, сейчас становятся узкими, щелевидными. В них ненадолго исчезает всякое веселье, остается только холодная, хитрая проницательность лисы, высматривающей добычу. Он смотрит на Кима. — Ну только смотри, кузен, — изрекает строго, — хорошо обращайся с мальчишкой. Ким отмахивается от его слов с кривой усмешкой. — Вставай в очередь со своими угрозами. Ответ, кажется, не злит Вегаса, наоборот — его лицо снова оживает, и он издает короткий, довольный смех. Поднимает свой стакан с яблочным соком, смотрит на свет сквозь золотистую жидкость, словно проверяя качество дорогого коньяка. — Да разве мне нужно угрожать? — спрашивает он, и его улыбка становится вдруг поразительно нежной, почти ласковой. — Я просто вышибу тебе мозги. — Пи`Вегас! — снова задыхается возмущением Порче. Его голос срывается, в нем смешаны паника и что-то, вроде защитной ярости. То, каким взглядом он прожигает Вегаса, достойно всяких похвал. Далеко не каждый взрослый мужчина способен найти в себе смелость смотреть на этого человека вот так — откровенно строго и с укором. В их мире за такой взгляд можно заплатить очень дорого. Особенно в сторону их неуравновешенного кузена. Обычно, если кто-то из окружения такое себе позволял, он обнаруживал спустя пару секунд в себе пару неожиданных пуль. Но Вегас на дерзость Порче реагирует совсем не так, как можно было ожидать. Он просто заливается еще более громким, искренним смехом, откидывая голову назад. Затем его тяжелая рука тянется через сидящего Макао, и пальцы погружаются в темные волосы Порче, чтобы потрепать — грубовато, но с неожиданной, почти отеческой благосклонностью. — Ну я шучу, конечно, шучу, — воркует Вегас, но глаза прищурены, наблюдая за реакцией Кима. — Ты ведь сам ему наваляешь, правда, Порче? Порче, все еще находясь под ладонью кузена, тоже смотрит прямо на Кима. Смущение и гнев в нем растворяются, и в уголках глаз появляются лучики легкой, почти озорной улыбки. Но глубже, в самой гуще темной радужки, вспыхивает и держится яркая искра — смесь решимости и вызова. Вызова, который он не просто принял от Вегаса, но тут же перенаправил на Кима. — Конечно, Пи! — звонко обещает Порче и по-лисьи шурится, копируя манеру своего, черт возьми, наставника. Сомневаться в его словах не приходится. И хотя все прекрасно осознают, что в физическом плане Ким сильнее, быстрее, смертоноснее, Ким так же ясно понимает — Порче ему наваляет. Имея над Кимом такую невероятную, просто пугающую власть, он вполне сможет это сделать. От одной мысли об этом по коже пробегают мурашки — странная смесь восхищения, предвкушения и сокрушительной нежности. Он не устает поражаться, какой красотой и мощью наполнено это хрупкое юное тело. Танкхун хохочет со своего места на пару с Макао. Вегас же удовлетворенно хмыкает и возвращается к трапезе. — А это, кстати, хорошая тема для обсуждения, — Порш снова врывается в общий разговор, с подозрением глядя на Вегаса. — С каких это пор ты наставник моего брата? Вегас не меняется в лице. Он лишь слегка наклоняет голову, будто рассматривая интересный экспонат. — А что? Подумал, что ему не помешает. Он должен уметь за себя постоять. Охрана и круглосуточный надзор, это, конечно, все здорово и прекрасно, — говорит он, обрисовывая в воздухе кавычки, — но, случись что, парень должен быть готов дать отпор своими силами. — Я очень хочу посмотреть, как проходят ваши… занятия, — говорит Порш, растягивая последнее слово. В его тоне — недоверие и легкая, братская ревность к тому, кто вторгся в его сферу ответственности. — Я тоже, — немедленно, почти рефлекторно, присоединяется Ким. Его голос звучит ровно, но в нем явственно слышится любопытство и та самая, иррациональная, щемящая обида, которую он делит теперь с Поршем от осознания, кого именно их Порче выбрал в свои наставники. Вегас откидывается на спинку стула, разводит руками в широком, гостеприимном жесте. — Да пожалуйста, — радушно восклицает он, как будто приглашает на пикник. И тут же, плавным, почти церемониальным движением, он подхватывает чайник и доливает в кружку Пита еще горячего чая. — В любое время, если сам Порче не против. И раз уж я вернулся, можем начать сегодня. На некоторое время столовая погружается в более мирное и плавное обсуждение — они перебирают планы на следующие месяца, обсуждают дела, даже Кинн, все это время только наблюдающий смиренно за этим балаганом, включается в разговоры, чуть улыбается, чуть устало вздыхает, но, в целом, выглядит вполне довольным происходящим. С Поршем они время от времени случайно-неслучайно соприкасаются руками и ногами за столом, и видеть это Киму, конечно, не хочется, взгляд как-то сам находит. Сам Ким не включается особо в общий поток тем, доедая свой завтрак. Звуки вокруг становятся фоном: бархатный баритон Вегаса, что-то рассказывающего про новые сделки; легкий, серебристый смех Пита; оживленный шепот Макао и Порче, снова склонившихся над одним телефоном с таким видом, словно весь остальной мир больше для них не существует. Танкхун, откинувшись на спинку стула, рисует в воздухе плавные линии своими изящными руками, иллюстрируя какую-то совершенно абсурдную, но увлекательную идею по перепланировке зимнего сада. И лишь когда уже почти все закончили с основными блюдами и перешли к напиткам, Порче, отдавая Макао его телефон, снова возвращает свое внимание к семейному застолью. Утренний свет падает на его лицо, подчеркивая высокие скулы, еще влажные от смеха глаза, мягкую линию губ. И тогда он озаряет пространство внезапным для всех заявлением: — Кстати, я хочу сменить комнату. — О, отличная идея! — оживляется снова Танкхун, конечно, как иначе, ведь ему нравится все, что требует какого-то движения. — У меня есть парочка вариантов на примете! — Он хлопает в ладоши, и звук эхом отдается по стенам. Явно имеет в виду, не парочку, а с десяток парочек. — Во-первых, апартаменты на восьмом этаже, они просто чудо! Панорамные окна, ванная с каменной отделкой, да еще и ремонт свежий совсем! Или, если хочешь что-то более компактное, то в восточном крыле… — Я бы хотел переехать в бывшую комнату Пи`Кима, — перебивает его Порче, ничуть не смущаясь собственных слов. Он просто смотрит на Танкхуна своим спокойным, непоколебимым взглядом, каждым движением выражая уверенность сказанного. Тишина обрушивается на комнату, тяжелая, густая, как свинец. Кажется, даже пылинки в солнечных лучах замирают в полете. Танкхун застывает с открытым ртом, его руки так и остаются застывшими в воздухе. На лице — чистейшее изумление, смешанное с оскорбленным эстетическим чувством. Ким осматривает удивленных родственников с некоторым злорадством, хотя и понимает, что сейчас ему самому может здорово влететь. Танкхун, первым включившись после этих слов, бьет по столу ладонью. С искренним разочарованием стонет: — Но она ведь скучная! Ты о чем? — Я хочу именно ее, — настаивает Порче, даже глазом не моргнув. — Но там даже джакузи нет! — Танкхун вскидывает руки, как будто это самое ужасное преступление против человечества. Его голос срывается на визгливую, отчаянную ноту. — Мне не нужен джакузи. — Но там маленький балкон! — Мне нравится этот балкон. — Но ведь она… Кима. — Пи`Ким сказал, — произносит Порче, и его голос звучит громко и четко в гробовой тишине, — что не против отдать ее. Как один, все головы поворачиваются. Десятки глаз — Танкхуна, круглые от изумления; Порша, сузившиеся в подозрительных щелочках; Вегаса, блестящие насмешливым азартом; Кинна, спокойно оценивающие; Макао и Пита, распахнутые в любопытстве — все они теперь прикованы к Киму. Лучи утреннего солнца, еще секунду назад греющие его кожу, внезапно становятся колючими, обжигающими. Он сам, внутренне, вздрагивает от прямолинейности Порче, но на лице держит только легкую, почти незаметную усмешку. Откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, взгляд, полный скрытого самодовольства и готовности к буре. Медленно скользит по ошарашенным лицам. Только после этого он смотрит, наконец, на Порче и ободряюще улыбается ему. — Ну а что? — собственный голос звучит нарочито ровно. — Я ведь правда здесь не живу, зачем мне моя комната? — Но Кимми! — Танкхун вскакивает на ноги и упирает обе ладони в край стола, когда нависает над всеми, как яркая, трепещущая птица, готовящаяся к атаке. Его длинные пальцы с дорогими кольцами впиваются в дерево. — Она всегда была твоей! — чувственно напоминает он. — В комплексе полно других комнат, великолепных комнат! Почему именно она? Порче, явно не ожидавший такую яркую реакцию и явно прочувствовавший, что именно подразумевает под своим возмущением Кхун, вдруг теряет запал. Он стушевывается, отодвигаясь на стуле и опуская взгляд. По лицу пробегает тень сожаления, растерянности. Ему явно неловко, что его простое желание вызвало такую бурю. В груди Кима что-то холодное и тяжелое сменяется резким, острым уколом раздражения. Ему совершенно не нравится, как Танкхун, даже из лучших побуждений, своей истерикой ставит Порче в неловкое, почти унизительное положение на глазах у всей семьи. Его собственная усмешка сходит с лица. Губы сжимаются в тонкую, жесткую линию. Он уже собирается резко прервать этот спектакль, одним своим тоном, привычным тоном третьего сына, положить конец обсуждению и вынести вердикт. — И где ты будешь ночевать, если вдруг доведется остаться с ночевкой? — интересуется вдруг Кинн деловито, явно не испытывающих таких оскорбленных чувств, как их старший брат, от подобного заявления. Его больше интересует практическая сторона вопроса, как и обычно. Ким разжимает челюсть. Взгляд смягчается, возвращаясь к привычной, слегка насмешливой маске. Он делает плавное движение плечом — легкий, почти небрежный, полный преувеличенного сожаления. — Ну что вы как маленькие? — снисходительно спрашивает Ким. Обводит всех взглядом, как учитель уставший от капризов учеников. — Во-первых, я тут и правда почти не остаюсь, у меня своя квартира и свои дела. Во-вторых, — он делает небольшую паузу, и его взгляд на секунду находит Порче, в нем мелькает что-то твердое, оберегающее. — Если вдруг понадобится, я буду ночевать в этой же комнате. Кажется, это не должно быть проблемой, верно? Мы все взрослые люди. Последние слова он произносит негромко, но с такой неоспоримой уверенностью, что они повисают в воздухе не как вопрос, а как констатация факта. Приговор, не подлежащий обжалованию. Его взгляд, скользнув по Танкхуну, Поршу, Кинну, словно бросает каждому из них молчаливый вызов. Порче замирает с неподдельным восхищением на лице, и Ким думает о том, что ради такого взгляда готов идти по головам каждого хоть каждый день. Первым нарушает тишину, конечно, Танкхун. Он падает обратно на свой стул, что ножки с неприятным визгом проезжаются по каменному полу. Медленно выпрямляется на стуле, лицо, секунду назад искаженное драмой, теперь выражает сложную гамму чувств. И тогда он внезапно взрывается смешком и проводит языком по губам, взгляд все так же бегает от Кима к Порче и обратно. — Взрослые люди… — пропевает он, растягивая каждый слог, как жвачку. Поднимает руку, и длинный указательный палец с изящно подпиленным ногтем прочерчивает в воздухе невидимую линию — от груди Кима к груди Порче. — Взрослые люди, как же! — восклицает он, и в его тоне слышится смесь восхищения, иронии и полного, безоговорочного одобрения. Вегас, все это время наблюдавший за ними, не сводя глаз, как лиса, притаившаяся у мышиной норы, издает сочный, полный удовольствия звук. — Ох, кузен, — шелестит он, медленно качает головой из стороны в сторону, и свет играет в его коротких, выгоревших на солнце волосах. — Поздравляю. Тебя не просто приняли обратно в семью. Тебя… канонизировали, — находится он, глаза блестят чистейшим злорадством. Он делает паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием и затем с преувеличенным ликованием изрекает: — Твоя комната стала реликвией. Святыней для паломничества. Пит, сидящий рядом с Кимом, закатывает глаза так высоко, что, кажется, видит собственный затылок. Он издает стонущий звук, полный стыда и нежности одновременно. — Ве-е-егас, — страдальчески тянет, пытаясь приструнить. Прикрывает глаза ладонью, и пальцы впиваются в кожу лба. Весь вид Пита кричит: «господи, за что мне это?», но уголки его губ, скрытые рукой, предательски подергиваются. — Ну а что? — Вегас разводит руками, и голос его легкий, как перышко. — Это же смешно! Отныне и вовеки комната номер… — он притворно-задумчиво почесывает подбородок, — какой там у тебя номер был, Ким? Ну короче, становится мемориальным комплексом «Здесь спал и мучился Кимхан Тирапаньякун». Вход — пятьдесят бат, фото с гитарой — сто. Несмотря на грубую, почти варварскую манеру Вегаса вести разговоры, это работает, как нельзя кстати. Все за столом внезапно расслабляются и покатываются со смеху. Первым срывается Макао — звонко, по-мальчишески, заливисто. Он буквально бьется в конвульсиях, хватаясь за живот. Порче, сидевший с опущенной головой, поднимает лицо. Сначала его губы лишь слегка дрогнули, но затем на них расцветает настоящая, широкая улыбка, смывающая последние следы смущения. Он фыркает, закрывая рот ладонью, но плечи предательски трясутся. Даже Кинн, до этого сохранявший каменную невозмутимость, издает короткий, хриплый звук, больше похожий на откашливание, и подносит руку ко рту, чтобы скрыть улыбку. Танкхун хохочет так громко, что слезы выступают у него на глазах, и он хлопает себя по колену. Пит и Порш смеются почти беззвучно, но заметно. — Вау, Че, это круто! — выкрикивает затем Макао, перекрывая общий шум. Он размахивает телефоном, как флагом, а глаза горят азартом. — У нас теперь будет свой штаб! Мы сможем там рубиться в игры до поздна, и никто не будет жаловаться на шум, потому что этаж почти пустой! Это будет наш этаж! Он тут же получает легкий подзатыльник от Вегаса. Удар отзывается легким шлепком, совершенно не несущий в себе реального намерения нанести хотя бы малейший вред. Макао вскрикивает «ой!», хватается за затылок, но его смех не стихает, а лишь становится громче и беззаботнее, пока он корчится и заваливается теперь на Порче почти всем весом. Воздух в столовой теперь не холодный и не тягучий. Скандал превратился в шутку, напряжение — в общую радость. И посреди этого хаоса Ким, все еще сидящий с каменным лицом, чувствует, как что-то тает и внутри него. Уголок его губ, против его воли, дергается вверх. Ким почти благодарен кузену за такую странную поддержку, что смогла всех заново оживить. И тут Танкхун, уже смирившийся с происходящим и явно увлеченный новыми планами, хлопает в ладоши, призывая всех ко вниманию. — Ну ладно, так и быть! Старая комната Кима будет твоей, малыш Че! Решение принято! — объявляет он, как король, завершающий совет, совершенно игнорируя тот факт, что последнее слово, в общем-то, должно быть за Кинном. Но Кинн, махнув рукой, отдает бразды правления в этом вопросе старшему брату, и тот, разумеется, только рад перехватить. — Начинаем прямо сегодня! Я приведу своих людей, вынесем весь этот старый хлам Кима… хотя, стоп. — Он уже мысленно руководит целой армией рабочих, но вдруг резко обрывает себя. Его взгляд, летевший куда-то в пространство будущих свершений, фокусируется и резко находит Кима. Голова поворачивается с такой скоростью, что прядь ярко-рыжих волос падает ему на лоб. — Тебе оттуда что-нибудь нужно? Или можно все выбросить? — Там ничего ценного не осталось, — говорит бесстрастно Ким. — Выносите что хотите. — И, немного подумав, все же добавляет: — Кроме шахматной доски. Кинн и Танкхун одновременно поворачивают головы друг к другу. Их взгляды встречаются через стол, на лицах — одинаковое, синхронное удивление. Брови взлетают вверх, глаза округляются. О, ну конечно, они понимают, о какой доске идет речь, думает Ким с мрачным раздражением, они ее помнят. Та самая шахматная доска, которую в двенадцать лет ему подарил Корн. На которой он и учил Кима играть. Не просто правилам — философии. Холодному расчету, предвидению, жертве пешки ради спасения короля. Урокам, которые пахли дорогим виски, сигарами и скрытой, ледяной жестокостью. — О, — издает Танкхун задушенный звук и тут же его губы трогает ласковая улыбка, а в глазах вспыхивает что-то теплое и грустное одновременно. — Дорогой, да ты сентиментален. Возможно, они оба не ожидали, что Ким все еще хранит ее. Но Ким не хочет это обсуждать. Он медленно, очень медленно переводит на Танкхуна взгляд, и глаза его сужаются. — Ни черта подобного, — огрызается тут же, голос звучит вяло, нарочито скучающе, но в нем слышится подспудное напряжение. Он отворачивается, делая вид, что его больше интересует вид за окном. — Просто хорошая шахматная доска. И все. Качественная. Дорогая. Глупо было бы ее выкидывать. — И ты можешь купить такую же и даже лучше по щелчку пальцев, — подначивает вдруг Кинн с торца стола, для большего эффекта щелкая пальцами правой руки перед своим лицом. Ким глубоко, шумно вздыхает — звук, полный преувеличенного страдания и желания прекратить этот разговор. Он решает не спорить. Спорить — значит признавать, что это не просто доска. И, возможно, это действительно не просто доска. Возможно, некоторая сентиментальность присуща и Киму. Но не оттого, что это подарок «отца». Не из-за призрака Корна, который, кажется, до сих пор витает в этой комнате в виде дорогого табачного запаха. И уж точно не из-за напоминания о самом человеке. Этот предмет — простой и ненужный ему, по сути, дорог по другой причине. Как воспоминаниями о том, как в детстве он сидел, выпрямив спину, перед этой массивной доской, слушая часовые, нудные, но в чем-то забавные лекции о том, что «люди — точно пешки на этой доске». Воспоминаниями о том, как впервые передвинул ферзя и обыграл Танкхуна, а потом еще целую неделю дразнил его этим. Воспоминаниями о тех долгих, почти уютных, вечерах, когда он не мог одолеть Кинна, и тот снисходительно улыбался, поправляя рубашку. И воспоминания о том дне, когда, годы спустя, счет их с Кинном побед, наконец, сравнялся, и в груди вспыхнуло дикое, ликующее чувство торжества, не над братом, а над самим собой. Эта доска — его первое поле боя, на котором он учился выживать. Так что да. Он может купить такую же. Или даже лучше. Более дорогую, более искусную, с фигурами из чистого серебра и золота. Но зачем? Зачем, если с этой доской, с этими уже слегка потертыми от времени фигурами, с едва заметной царапиной на черном поле от того раза, когда Танкхун в ярости опрокинул доску на пол, связано столько всего? Столько слоев памяти, эмоций, отголосков смеха, тишины, запаха детства и сложного, горько-сладкого осадка взросления. Всего того, что нельзя купить ни за какие деньги. Всего того, что невозможно выразить простыми словами. Говорить об этом он не хочет. Он не готов так сильно открываться. Но братья выглядят довольными его реакцией, так или иначе, угадывают его мысли или хотя бы их направление. И эмоцию делят сейчас одну на двоих: лица сияют добрым, но слегка ехидным торжеством. Улыбки — тонкие, чуть кривые — почти синхронно трогают углы их губ, и они обмениваются быстрым, понимающим взглядом. Поймали его. О, конечно, они рады подловить Кима на чем-то таком. В то же время довольны в очередной раз убедиться в его человечности, в которой прежде часто сомневались. Киму не хочется вестись сейчас на такие уловки, он пытается найти в этой комнате что-то, что сможет его заинтересовать. И тогда Ким ловит взгляд Порче. Тот смотрит на него непонимающе, во взгляде мелькает что-то, схожее на беспокойство. Он явно чувствует себя за бортом. Хочет узнать, о чем идет речь, и его не устраивает, что вокруг происходит что-то, о чем он не в курсе. Ким, в целом, не против совершенно рассказать, даже показать ее, но только не сейчас, конечно. Не под этими оценивающими взглядами, не в этой атмосфере общего братского подкола. Но прежде чем он успевает это обдумать, Порче уже набирает воздух в легкие, выпрямляет плечи — маленький, но отчетливый жест решимости — и влезает в паузу, заполняя ее своим напряженным голосом: — Так и… что за доска? — спрашивает он, смотря прямо на Кима. — Какой-то ценный подарок? Танкхун давится смешком. Звук короткий, приглушенный, будто он пытался его сдержать и не справился. Затем он откидывается на спинку стула и говорит с нарочито легкой, почти воздушной интонацией, но каждый слог отчеканен с особой четкостью: — Да, от нашего любимого папочки, — и выделяет слово «любимого», растягивая его, вкладывая в него такую смесь сладости и горечи, что Ким до конца не уверен: это сарказм, натянутый, как струна, или приступ странной, вытесненной ностальгии. Так или иначе, при упоминании о Корне, воздух за столом тяжелеет. Будто кто-то щелкнул переключателем — эффект моментальный. Даже Вегас перестает ухмыляться, его лицо становится каменным, нейтральным. Телохранители у стены, до этого время от времени перешептывающиеся на разные темы, и вовсе захлопывают разом рты. Замирают, словно по команде «смирно», как если бы ожидали, что вот-вот из тени за дверью появится высокая, импозантная фигура в безупречном костюме, и холодный, оценивающий взгляд Корна — мнимо добродушный — скользнет по каждому, находя малейший изъян. Но самое тяжелое — не эта всеобщая скованность. Самое тяжелое — это то, что Ким видит в глазах Порче. Вину. Чистую, немую, щемящую вину. Порче смотрит на него, и его лицо теряет все следы любопытства. Губы плотно сжимаются в тонкую, бледную линию. Его взгляд становится слишком большим, слишком темным, полным невысказанного вопроса и боли. Чувствует ли он себя виноватым за то, что невольно ткнул пальцем в незажившую рану, затронув больное для всей семьи? Или эта вина глубже? Мучится ли он все еще от знания, что именно он, его существование, стало той последней каплей, из-за которой Ким… сделал то, что сделал с Корном? Ким не знает. Но эта тихая, траурная атмосфера, накрывшая стол, ему отвратительна. Поэтому он первым решает ее как-то разорвать. Издает звук — короткий, насмешливый, откровенно презрительный вздох, который режет тишину, как лезвие. — Мы можем не говорить о Корне в такое прекрасное утро? — голос звучит ровно, но с отчетливой, металлической ноткой требовательности. Он бросает острый, отрезающий взгляд Танкхуну, а затем посылает Порче ровно противоположный — мягкий и ободряющий. Ким думает о том, что чуть позже им обязательно стоит обсудить это с Порче вдвоем. Он все ему расскажет. Про доску, про детство, про сложную смесь хорошего и ужасного, что с ней связано. И главное — он прояснит раз и навсегда, что Порче не должен винить себя. Ни в чем. Ни перед ним, ни перед кем-либо еще в этой семье. Но только не сейчас. Этот разговор должен быть только между ними. А прямо сейчас, пока все продолжают переглядываться и напряженно дышать, Ким чувствует острую необходимость перевести тему — не только ради себя, но и ради всей этой дурной семьи. Нужно что-то яркое и ошеломляющее для обсуждения. И первое, что приходит на ум из возможных тем, которыми можно было бы полностью переключить всеобщее внимание, это: — Кстати, — говорит он теперь уже с будничным спокойствием, — я собираюсь забрать Че в свой тур по Азии. Ким почти слышит, как со скрипом у Порша отвисает челюсть. Что ж, возможно, для одного утра слишком много потрясений, и Киму не стоит так испытывать терпение этого человека. Но, вспомнив об этой идее, он решает, что нужно обсудить как можно скорее. Чем раньше это озвучить, тем меньше будет неожиданностей и истерик позже. Реакция следует мгновенно, как по расписанию. — Ни за что! — вполне ожидаемо отрезает Порш, бросая на Порче строгий взгляд. Ким вздергивает бровь со скепсисом, но не успевает вступить в спор. — Но Хиа! В Порче нет ни капли страха перед чужим авторитетом. Напротив, в этом крике слышится обида, нетерпение и та самая, окрепшая за последние месяцы, стальная решимость. Он смотрит на Порша не как запуганный младший брат, а как равный, чьи планы пытаются бесцеремонно растоптать. — Это опасно! — заявляет Порш, постукивая кулаком по столу, и в его голосе сквозит реальный ужас от самой перспективы. — В другие страны! И меня не будет рядом! — Нам нужно смириться с тем, что мы не всегда будем друг у друга на виду, Хиа! — перебивает его Порче, ничуть не впечатленный аргументами. — А как иначе? У меня тоже есть своя жизнь, ты не можешь запереть меня в этих стенах просто потому, что тебе так будет спокойнее. Он делает глубокий вдох, его грудь вздымается под тонкой тканью футболки, а Ким просто восхищенно смотрит на него, думая о том, как взросло и трезво рассуждает этот мальчишка. И как быстро он сбрасывает с себя весь груз смущения и вины, теперь снова перевоплощаясь в огненную и красивую силу. — А что я? — вопрошает Порче до того, как Порш успевает ответить. — Я ведь не буду жить здесь вечно. Я, — он замирает на секунду, его взгляд находит Кима, и в нем вспыхивает что-то безрассудно смелое, — может, хочу вообще переехать к Пи’Киму! В его квартиру! Ким, как раз подносивший ко рту кружку с остывшим кофе, вдруг давится. Глоток идет не в то горло, и он издает короткий, хриплый звук, кофе брызгает ему на подбородок и пальцы. Он резко отодвигает кружку, и та со звоном ударяется о блюдце, едва не опрокидываясь. Ким все кашляет и хрипит, глаза слезятся от неожиданности. Из рук Пита, сидящего рядом, тут же появляется белоснежная льняная салфетка. Ким машинально хватает ее и прижимает ко рту, давя новый приступ кашля, пока другой рукой пытается стереть влагу с подбородка и пальцев. Когда Ким, наконец, может выдохнуть и поднять голову, он смотрит на Порче, сидящего с вызовом во взгляде и легким румянцем на щеках от собственной шальной дерзости. — Правда? — оторопело переспрашивает. Порче пожимает плечами — они поднимаются и опускаются с небрежной, нарочитой легкостью. — А почему нет? — произносит Порче вслух, и в его тоне звучит непоколебимая уверенность, смешанная с легким вызовом. Но затем он снова переключает свое внимание на Порша. Порш сидит, словно изваяние, только что получившее удар молотком по голове. Его рот приоткрыт, глаза — два темных круга полного, беспомощного непонимания. Взгляд Порче, только что сиявший дерзкой победой, становится серьезным, почти суровыми и вместе с тем наполненным любовью. — Послушай, Хиа, это никак не изменит тот факт, что я твой брат. Я всегда им буду. И всегда буду на твоей стороне, ты знаешь, На последних словах голос Порче совсем смягчается, но решимость из него никуда не девается. Это голос не ребенка, ищущего разрешения, а взрослого человека, объясняющего свою позицию. В этих словах нет просьбы о прощении. Он просто озвучивает неизменный закон вселенной — фундамент, на котором построена вся его жизнь. И этот фундамент останется нерушимым, что бы ни случилось дальше. — Но я повзрослел, — говорит Порче. — И я тоже хочу строить свою жизнь. Как и ты. Это простое, но в то же время веское заявление оседает над столом и растекается, словно сигаретный дым, проникая в легкие. У Кима натурально перехватывает дыхание от переполняющих его чувств. Он бы никогда и ни за что не смог бы облечь эти чувства в слова, потому что для них просто не существует слов, но эти чувства — живые и яркие, наполняют его сердце, словно кровью, вызванные одним лишь человеком. Единственным человеком, который умел заставлять Кима чувствовать так много. И пока этот тихий внутренний ураган бушует в Киме, внешняя тишина за столом длится ровно три секунды. А потом ее взрывает ожидаемо никто иной как Танкхун. Он вскидывает руки, будто дирижируя невидимым оркестром, заставляя свой розовый наряд парить в воздухе, и издает долгий, пронзительный, полный восторга вопль. Сияет, как рождественская елка. — А-а-ах! Да вы только посмотрите на них! — его возглас, резкий, как сирена, разрезает напряжение. — Это же чистейшей воды романтика! Мой малыш Че! Это прекрасно! Он прижимает ладони к щекам, и его глаза становятся огромными, влажными от умиления. По столу снова прокатывается волна нестройного смеха — в основном веселятся кузены и Пит, которые смотрят на всю эту сцену как на лучший спектакль в городе. Они переглядываются, покачивают головами и выглядят очень довольными. И тогда Кинн, массирующий до этого виски с такой силой, будто пытался втиснуть обратно в череп все мысли, наконец, отнимает руки от лица. — Мне срочно нужно выпить, — констатирует он, голос хриплый от преждевременной усталости дня, который, казалось бы, только начался. Он отодвигает недопитый кофе, и пальцы тут же безошибочно находят хрустальный графин с коньяком. Наливает прямо в стакан для воды. — Мне тоже, — произносит Порш мрачно, и это первое, что он говорит после минутного молчания. Кинн, не глядя, наклоняет графин и плескает коньяк и в его стакан. Они вдвоем опрокидывают в себя содержимое, выпивают до дна с абсолютно сокрушенным видом и так же одновременно ставят свои стаканы со звонким звуком. Кинн — с видом философа, принявшего неотвратимость страдания. Порш — с выражением воина, проигравшего битву, которую даже не успел начать. Затем Порш снова смотрит на брата, но уже не с жаром, а тихо тлеющим беспокойством, на Порче тут же реагирует. — Я не говорю, что прямо сейчас, — быстро уточняет он, голос снова становится мягче, почти заискивающим. — Просто, в целом. Ты должен понимать. — Я понимаю, но… — начинает Порш, и каждое слово дается ему с невероятным усилием, будто он вытаскивает их из-под каменной глыбы. — Ты представляешь, что это значит, Че? Это не просто переезд. Это очень большой шаг, и… — Это его решение, Порш, — спокойно вмешивается Кинн, тон звучит не как у главы клана, а как у старшего брата, пытающегося быть голосом разума в этом семейном цирке. — Порче сказал все верно. Он взрослый. И он выбрал. Точно так же, как ты сделал свой выбор, оставшись здесь со мной. Порш замирает. Его плечи слегка опускаются, взгляд окончательно теряет остроту, становясь просто усталым, почти потерянным, как если бы алкоголь за секунду ударил в голову и затуманил рассудок. Но Ким понимает, что дело не в этом. Порш смотрит на брата — на этого юношу с решительным взглядом и сжатыми в кулаки руками, со всеми его непреклонными аргументами. И на лице Порша появляется выражение глубокой грусти, смешанной с внезапной гордостью. — Что ж, — выдыхает он, наконец. — И правда — дети так быстро растут. В этих словах — вся боль отпускания, вся тоска по времени, которое уже не вернуть, весь страх перед неизвестностью, в которую шагает самый дорогой ему человек. И тут Порче, видя эту грусть, эту уступку в словах брата, не выдерживает. Его серьезная маска окончательно трескается. На его губах расцветает улыбка. Не осторожная, не извиняющаяся. А самая что ни на есть настоящая, широкая, сияющая. Та самая, что зажигает в его глазах озорные, лихие искорки — те самые, что всякий раз сводят Кима с ума. Он подскакивает со своего места и бросается брату в объятия, пересекая весь стол за считанные секунды. Порш ловко принимает ласку, обнимает в ответ, вставая на ноги, и, кажется, в этот момент, окончательно со всем смиряется. — Ладно, но с переездом разберемся позже, сегодня нужно будет обсудить ваши планы на тур. — Спасибо, Хиа! Ты лучший! И затем, Порче, продолжая обнимать шею Порша, вдруг поворачивает голову и смотрит прямо на Кима. Его глаза, полные этого смеющегося, дерзкого света, встречаются с его потрясенным взглядом. И Порче быстро, почти незаметно, подмигивает. Ким благодарит все высшие силы, небеса и, возможно, даже призрак Корна за то, что он сидит, иначе просто рухнул бы на пол — у него окончательно подкашиваются ноги. Потому что этот смелый человек напротив не просто строит свою жизнь. Он одним подмигиванием перекраивает всю вселенную Кима. И Ким понимает, что у него нет ни малейшего шанса против него. Ни единого. И, что самое удивительное, он и не хочет другого исхода. — Если у вас теперь всегда будет так весело за завтраком, — продолжает покатываться со смеху Макао, — я хочу приезжать каждый день! Кинн облегченно вздыхает, глядя на трогательную картину, и позволяет себе рассмеяться с этой глупой шутки кузена. А Танкхун, уловив новую идею, тут же загорается еще больше — хотя Киму думается каждый раз, что больше ну просто невозможно. Но лицо брата сияет таким чистым, ничем не замутненным восторгом, что, кажется, он вот-вот ослепнет от собственного счастья. Поднимаясь на ноги, Танкхун объявляет: — Так это легко можно устроить! И простирает руки в стороны, как будто благословляя всех собравшихся. Ким со смехом думает, что сошел бы с ума примерно через неделю, если бы каждое его утро было таким. Но вполне возможно, что он и не против.