По твоей вине

Ким сжимает челюсти так сильно, что болят скулы. — А ты спать вообще, что ли, не хочешь? — голос выходит хриплым, почти сердитым, но это лишь жалкая попытка прикрыть собой совершенную другую эмоцию. Порче в ответ дергает губами, состраивая в дурашливую гримасу, полную наглого вызова. Качает головой, и темные пряди волос скользят по его вискам. — Неа, — тянет он. — Я сбил себе режим в последнюю неделю. Раньше трех не могу уснуть. Ким цокает языком и отводит взгляд в сиреневые разводы на потолке. Чувствует, как начинают покалывать кончики пальцев от желания прикоснуться к Порче — такому игривому и домашнему, красивому. Это глупо, это неподобающе, но как же Ким хочет схватить его, овладеть им прямо сейчас. Если бы Порче не дразнился и не переходил черту, Ким бы справился отлично. Он взрослый человек и способен держать себя в руках — но делать это тяжело, когда провокатор настолько хорош. Когда это Порче. Никто бы другой не смог пошатнуть железную волю Кимхана. — День был длинный, — осторожно подводит черту Ким, пытаясь вложить в свой тон сонливость, которой нет теперь и подавно. — Нужно хотя бы попробовать уснуть. Порче кивает с преувеличенной серьезностью. — Я и пробую. — Сидя? — Ну ладно, не пробую. — Тогда что же ты делаешь? — Играюсь. Ким вопросительно приподнимает брови, но не успевает придумать колкость, как Порче придвигается ближе — коленки, обтянутые мягкой тканью пижамных штанов, проезжаются по матрасу с тихим шуршанием, и вот эти чертовы красивые коленки уже упираются Киму в бедро. Ким смотрит на него темнеющим взглядом, но не шевелится, следит. Порче снова кладет руку на сердце Кима и облизывает губы — кончик розового языка скользит по нижней губе от одного уголка рта к другому, оставляя влажный блеск. Он делает это, не отрывая взгляда от глаз Кима. И это правда похоже на то, как если бы Порче игрался — с пойманной добычей. — Твое сердце бьется, — говорит тихо Порче. Черт возьми, в этот момент Ким ничего так не хочет, как почувствовать его тело под собой. Узкие бедра, обхватывающие его торс, напряженные мышцы ног, прижимающиеся теснее. Тепло и вес, которые заглушат этот безумный стук в груди, превратят его во что-то общее, синхронное. — Я живой, вот оно и бьется, — выдавливает из себя Ким абсолютно нелепо и бесцветно, потому что нет сил вложить в голос хотя бы какую-то интонацию — весь он сосредоточен на другом. А Порче хихикает, весело и громко, будто бы этот дурацкий, очевидный ответ его действительно устраивает. Он склоняется над Кимом, и его силуэт заслоняет потолок, сиреневый свет ночника, заставляя смотреть только на себя — да разве Ким мог иначе. В поле зрения Кима — только он. Тонкое лицо в ореоле растрепанных волос, горящие темным огнем глаза. А затем рука Порче, лежащая на груди, начинает плавно скользить вниз. Пальцы проходятся по груди, задевая сосок — легкое, почти случайное касание, от которого по телу Кима пробегает судорога. Рука плывет дальше, вдоль живота, очерчивая под тканью футболки каждый напряженный мускул пресса, и наконец опускается ниже, останавливаясь ладонью на выступе тазобедренной кости. Обхватывает пальцами, гладит. В тот же миг Порче наклоняется еще ниже, прямо к его уху, и губы касаются мочки, когда он шепчет: — Но твое сердце бьется так быстро. В голосе — чистейшая провокация, плохо замаскированная под невинное рассуждение. Он не спрашивает. Он утверждает. И тут же проводит кончиком носа по чувствительной коже за ухом, усиливая эффект. У Кима под горлом скручивается тугой, болезненный узел. Он чувствует, как глотательный рефлекс срабатывает впустую, как воздух с трудом проходит через сузившуюся глотку. Все тело превращается в одну сплошную, натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего движения. И она все же лопается, когда ладонь Порче случайно-неслучайно съезжает чуть правее — на пах. Ким не может больше это терпеть. Рассудок не отключается — он просто опустошается в один миг. Словно кто-то резко выбросил за борт все мысли, все доводы, все запреты. Остается лишь слепое, первобытное, всепоглощающее желание. Оно накатывает горячей, тяжелой волной, смывая остатки контроля. И тогда тогда Ким хватает Порче за плечи обеими руками, толкая вверх, но только лишь для того, чтобы перевернуть на спину. Порче не сопротивляется, лишь издает короткий, захлебывающийся звук — смех, перехваченный неожиданностью, — когда мир вокруг него резко вращается. Спина Порче решительно припечатывается к матрасу одним властным движением. Сиреневый свет ночника мажет тенями по его лицу, но тут же он исчезает, потому что теперь над ним нависает Ким — мрачный, голодный Ким. Заслоняет собой весь потолок, весь свет, хочет заслонить еще и всю вселенную для этого дурного мальчишки. Одеяло, запутавшееся где-то между ними, Ким отбрасывает в сторону, воздух становится прохладным на коже, но это лишь подчеркивает пылающий жар внутри. Ким впивается в эти веселящиеся губы требовательным поцелуем. Зубы сталкиваются на мгновение, дыхание смешивается в один горячий, прерывистый поток. Ким целует грубо, жадно, как утопающий, что пытается заполучить глоток воздуха, слизывает с этих губ весь смех, всю дерзость, всю эту невыносимую, сводящую с ума власть, какую Порче над ним имеет, даже не до конца осознавая это. Вгрызается в Порче, проталкивает язык глубоко и жестко, заставляя его высоко запрокидывать голову и раскрывать рот так широко, что наверняка может заболеть челюсть. Дуреет еще больше, когда слышит всхлипывающий стон, что проходится дрожью по его собственному телу. Отрывается нехотя, но быстро — ровно настолько, чтобы втянуть в легкие воздух и встретиться с этим бесстыжим взглядом. Губы Порче влажные, растерзанные, дыхание обрывистое, как у него самого. — Значит, вздумал играть со мной? — звук выходит из самого горла Кима, низкий, хриплый, насыщенный темной, животной угрозой. Порче, прижатый к матрасу, не выглядит испуганным. Наоборот, его глаза, широко раскрытые, сияют чистым, безудержным восторгом. Он снова облизывается — быстрым, почти бессознательным жестом, смазывая блестящую слюну, которую только что оставил на них Ким. — А у меня получается? — выдыхает он, и в его голосе — ликование, азарт и чистейшее, детское любопытство. Этот вопрос, этот тон… Они действуют на Ким, как бензин на костер. С глухим рычанием он еще сильнее вжимает Порче в кровать, простынь под ними почти трещит. Таз Кима прижимается к бедру Порче, и он не может, да и не пытается скрыть свое возбуждение, потирается им, жестко, грязно, оставляя между ними лишь тонкие слои ткани, и чувствует, как в ответ тело под ним слегка выгибается. — О, еще как! — шипит Ким, нависая ближе и вжимаясь теснее. Но в глазах напротив все еще нет страха, Порче не отводит взгляда, а его руки, до этого раскинутые в стороны, поднимаются и цепляются за плечи Кима — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, впиться ногтями в ткань футболки, ощутить под ней напряжение каждого мускула. Порче тянет его на себя, переводит дыхание. — Я рад, — выдыхает Порче прямо в его губы. Голос звучит дерзко, но под ним слышится легкая, предательская дрожь — не от сомнений, а от нарастающего возбуждения. — Тогда покажи, что бывает с теми, кто играет с тобой. Пи`Ким. Он сам целует Кима — не с тем виртуозным мастерством, каким обладает Ким, но с каким-то особым особым чувством, напором, в своем ярком живом ритме — сильно, уверенно, пусть и немного неумело. И в таком Порче сокрыта такая сокрушительная привлекательность, что у Кима всякий раз выметает мозги из головы напрочь. Конечно, Ким отвечает на поцелуй, перехватывает инициативу, отдается этим ощущениям без остатка. Затем подхватывает футболку Порче за края, тянет вверх, заставляя его приподняться. Ким откидывает одежду в сторону, даже не глядя, припадая губами в оголенному плечу. Из штанов буквально вытряхивает мальчишку, сдергивая на себя и оставляя в одном белье. Порче вздрагивает не то от неожиданности, не то от покрывавшего теперь оголенную кожу прохладного воздуха, но не выказывает даже намека на сопротивление. Ким нетерпеливо скользит ладонями по ребрам, животу, груди, пытаясь добраться до всего и сразу, оглаживает ягодицы под тканью трусов, переходит на сильные изящные бедра. Дыхание Порче срывается, превращаясь в короткий, оборванный всхлип, когда губы Кима прижимаются к челюсти и обжигающим шлейфом спускаются по его горлу к ключице. Порче тут же он выгибается навстречу, откидывает голову на простыню, подставляя шею. Зубы Кима находят выпуклую кость и смыкаются на ней. Несдержанный укус, за которым следует успокаивающее движение языка. Порче стонет — тихо, глухо, и этот звук отзывается в Киме вибрацией, еще сильнее распаляя его. Ким отстраняется всего на мгновение, чтобы взглянуть. Порче лежит под почти без одежды и с широко разведенными ногами, рвано вдыхая, с разметавшимися по подушке волосами и глазами, темными, как полночь. Он прекрасен в своей уязвимости и в этой игривости, что все еще тлеет во взгляде. Будто бы ожившая постыдная фантазия Кима, что являлась во снах столько раз. Порче своими длинными пальцами цепляет резинку штанов Кима. Пальцы забираются под ткань, нащупывают кожу на бедрах, готовые стянуть вниз, продолжить то, чего они оба так отчаянно хотят. И в этот миг, на самом краю пропасти, в Киме срабатывает предохранитель. Его тело напрягается, рука хватает Порче за запястье, останавливая. — Блядь, — вырывается у Кима, голос хриплый, пересохший. — Слушай, да у меня нет ничего… что могло бы понадобиться. Порче замирает, его рука застывает в твердой хватке с поджатыми пальцами. Взгляд абсолютно пьяный, расфокусированный, и он первые секунды, кажется, даже не понимает, что именно говорит ему Ким, что подразумевает. Снова лихорадочным жестом он проводит языком по пересохшим губам, и Киму хочется отвернуться, потому что в текущей позе это слишком развратно и слишком красиво. Но не отворачивается. Выражение на лице Порче медленно меняется от страстного наваждения к полному непониманию. — То есть как это нет? — голос звучит выше, почти обиженно, но язык непослушно заплетается, из-за чего слова выходят едва внятными. Затем он переполошенно приподнимается на локтях. — Ты ведь взрослый мужчина! — Да, и поэтому пытался тебя остановить! — Ким с усмешкой проводит рукой по лицу, смахивая пот со лба, все еще чувствует дрожь во всем теле, но пытается, пытается мыслить хотя бы малость здраво. — И я вообще здесь не живу. Из вещей здесь только старый хлам и то, что купил недавно Кхун. Вряд ли он бы стал покупать что-то настолько деликатное. На лице Порче мелькает тень разочарования. — А у тебя дома есть? — спрашивает зачем-то он, будто бы собираясь предложить сбежать посреди ночи в его квартиру. Ким морщится, чувствуя себя идиотом. Возбужденным до мучительного состояния идиотом, чье тело кричит одно, а измученная совесть и остатки какого-то запоздалого рыцарства твердят другое. Ведь не так все должно было быть. Не сейчас. Не после всего этого дня, пропитанного болью и скандалом. Не в этих холодных стенах его старой комнаты, которая пахнет пылью и одиночеством. Этот мальчишка, хотя и сам изводит его прямо сейчас, заслуживает не такого первого опыта. Ким планировал что-то нежное, при свечах, чуть позже. — Ну, — он закусывает губу, — где-то валяется, вроде. — Что значит «вроде»? — Порче вскидывает бровь. Он приподнимается выше, и сиреневый свет выхватывает насмешливую кривизну его губ. — Ты, что ли, не… — Ну в последнее время нет. — Как давно? Ким смотрит куда-то мимо него, в тень на стене, которую отбрасывает дурацкий ночник-облако. Глотает ком в горле. — У меня вообще никого не было с тех пор, как мы познакомились. — Ох… — выдыхает Порче немного неловким звуком, губы слегка приоткрыты, во взгляде неподдельное изумление. — Черт, но разве это не очень долго? Ким пожимает плечами, пытаясь натянуть на себя маску безразличия, которая трещит по всем швам. — Ничего такого, еще столько же прождать смогу, — нагло врет и самому себе не верит даже. Грубо и безнадежно. И Порче, кажется, тоже не верит. Но он не спорит, не разоблачает. Вместо этого на его лице появляется что-то упрямое, почти обиженное. — А я не смогу! — протестует он, и в его голосе теперь нет и тени смущения от такого странного, откровенного разговора в два часа ночи. И прежде чем Ким успевает что-то ответить, что-то придумать, длинные пальцы Порче хватают Кима за ворот футболки и снова притягивает ближе, чтобы посмотрел на него. — Ты, вроде, собирался показать, что бывает с теми, кто играет с тобой? — напоминает вкрадчиво он, и задорная улыбка, пробегает по его лицу, взгляд узкий, сощуренный. — Насколько мне известно, есть много способов. Ким смотрит на Порче — на его полуприкрытые веки, на влажный блеск губ, на огонь в карих глазах, который уже не просто вызов, а настоящее приглашение и в то же время мольба. И он решается. — Какой же ты нетерпеливый, — выдыхает Ким, сам не понимает, звучит это больше с нежным мурчанием или с рыком зверя. Но его руки скользят по внутренней стороне бедер — ласково и настойчиво одновременно, заставляя кожу под пальцами покрываться мурашками. Он оттягивает медленно резинку трусов Порче и одним уверенным движением стягивает вниз, продолжая смотреть в глаза — в поисках сомнения, запоздалого протеста. Ничего такого там все еще нет. Ким приподнимается, что сбросить одежду с себя и лишь затем, когда он опускается обратно на колени между разведенных ног Порче, позволяет себе оторваться от зрительного контакта, чтобы насладиться новым видом. Полностью обнаженным, красивым, стройным ангелом, что сейчас доверяет всего себя в его руки. Ким почти стонет сам от этой прелестной, захватывающей дух картины. Он снова размеренно, почти успокаивающе оглаживает бедра, водит кончиками пальцев, массирует, пока Порче напрягается в его руках и закусывает губу. Нежность очень быстро переходит в нечто большее, когда Ким резко дергает его за бедра на себя, заставляя чуть проехаться по матрасу и вжаться в его собственные. Стояк Кима настолько восхитительно вжимается в мягкие ягодицы, что Киму почти физически больно и совершенно не хватает воздуха, так он его хочет. Порче задушенно вскрикивает, почувствовав вполне недвусмысленное возбуждение на своей коже, и его губы начинают дрожать. Ким хочет его сожрать. Ким хочет сделать его своим. Поддаваясь невидимой цепи, что тянет его к этим губам, Ким вгрызается в них не поцелуем уже даже, а жадным укусом, затем вталкивает свой язык так глубоко, как может, словно бы намереваясь им трахнуть рот Порче, раз не получится трахнуть иначе. Порче стонет в поцелуй сладко и пронзительно, впиваясь ногтями в спину Кима, и отчаянно пытается поспевать за ненасытным темпом Кима, чтобы поцелуй проходил на равных. Но опыта явно не достает, потому что Порче все сбивается, начинает задыхаться и потерянно бегать собственным языком по кромке зубов, не в силах ответить большим. Это одновременно мило и до безумия пошло. Ким медленно отстраняется, проверяет состояние — глаза Порче, которые он едва может разлепить, снова поддеты серой дымкой полнейшего опьянения, и этого достаточно, чтобы понять, что Ким все делает правильно. Он не спрашивает, не предупреждает, просто надавливает на бедра Порче, разводя их в стороны еще шире. За неимением ничего большего приходится использовать собственную слюну, как смазку, и Ким с хищным удовлетворением наблюдает, как взгляд Порче совсем темнеет, прослеживая ниточку слюны от рта Киа вниз на подставленные пальцы. Ким обхватывает член Порче и свой одновременно одним уверенным захватом. Первое прикосновение кожи к коже — горячее, такое желанное, и он сам рвано выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, издавая змеиный звук. Ненадолго прикрывает глаза, чтобы полностью запечатлеть этот момент. Порче мелко вздрагивает, его бедра непроизвольно подаются вперед, пятки вжимаются в простыни. Затем Ким сжимает кулак сильнее, создавая тугой, влажный туннель из ладони и пальцев. Снова склоняясь над Порче и заглядывая ему в лицо, он начинает двигать рукой — сперва медленно, почти издеваясь над ними обоими. Двигает, создавая трение, жаркое, невыносимое. Его собственная длина обжигается о нежную кожу Порче, их смазка смешиваются, пачкает пальцы. Порче мотает головой в стороны, раскидывая волосы, пальцами обеих ладоней все крепче вонзаясь в плечи Кима, настолько сильно, что, должно быть, останутся синяки. Его дыхание превращается в серию коротких, прерывистых стонов в такт движениям Кима, которые он пытается подавить, прикусывая свою опухшую нижнюю губу. Ким долго целует эти губы, слизывая с них звуки, выдыхая в рот, забирая у него остатки воздуха. Затем Ким немного отстраняется, и, продолжая водить рукой, просто смотрит. Фокус его не на собственном удовольствии, а на лице под ним. Он изучает каждую морщинку наслаждения, каждый вздох, который вырывается из груди Порче, когда он движется чуть быстрее, чуть сильнее сжимает кулак. Он смотрит Порче в глаза, заставляя его держать контакт, и видит, боги, видит, как темные зрачки практически топят глаза в себе, как губы Порче шепчут его имя, как пот катится по вискам. Восхитительно. Ким никогда не видел никого красивее. Ким никогда никого так не желал. Собственная потребность овладеть им прямо сейчас так и рвется наружу, но Ким на остатках самообладания держит ее на коротком поводке, подчиняя ритму, который сводит Порче с ума. Он видит и даже чувствует уже подступающую разрядку, предвкушение и немой крик застывают на лице Порче. Но Ким резко останавливается, не доводя до конца, сжимает их обоих у основания и затем отпускает, оставляя Порче на самой высокой ноте ожидания, от которого тот стонет в потолок — жалобно, протестующе. — Терпение, — говорит Ким, и в его голосе слышится темное веселье. Он запечатлевает краткий поцелуй на влажных приоткрытых губах — совершенно невинный, сильно контрастирующий со всеми предыдущими. Ким не позволяет Порче ни подняться, ни что-либо сказать, припадает губами сперва к подбородку и снова прокладывает влажную дорожку поцелуев вниз от самого горла. Поцелуи медленные и настойчивые, в каждый из них Ким вкладывает всю свою любовь, весь трепет и восхищение — все свое желание. Он водит языком, слизывает пот, потирается носом и целует снова, продолжая оглаживать бедра и чувствуя, как тело с каждой секундой все сильнее дрожит, как Порче выгибается, стоит задеть самые чувствительные точки — впадинку над ключицами, твердый сосок и, наконец — тазобедренную косточку. После того губы Кима касаются внутренней стороны бедра Порче, чуть ниже паха. Поцелуй. Потом еще один, ближе. Его дыхание горячее на сверхчувствительной коже, и Порче дергается, как от удара током, но Ким, удерживая его на месте, продолжает свой путь поцелуев и легких укусов, пока не оказывается у конечной цели. Он чувствует запах — терпкий, соленый, опьяняющий запах кожи и возбуждения. Ким проводит языком снизу вверх по всей длине, и Порче взвывает, выгибая тело так сильно, что отрывает поясницу от матраса. Ким придерживает его за бедра, успокаивающе поглаживая пальцами. — Лежи, — снова командует он, и его губы касаются кожи у основания. И только после этого ртом обхватывает член. Медленно, невероятно медленно, погружается вниз, пока не чувствует, как головка мягко упирается в заднюю стенку горла. Порче всхлипывает, а Ким замирает на секунду, чувствуя пульсацию на своем языке, наслаждаясь абсолютной властью над дыханием и сознанием человека над ним. Он никогда не любил эту практику. Совершенно точно Ким может сказать, что опыта в этом деле у него не так много — именно в роли дарителя, а не получателя. Все-таки, постоянных партнеров у него не было, и доставлять кому-то удовольствие таким, как ему прежде казалось, грязным способом совершенно не хотелось. Ким брезговал. Ким не заботился слишком сильно о чужих желаниях и чужом комфортно. Но прямо сейчас Ким прислушивается к себе и понимает, что это не просто не противно. Это буквально сносит крышу, накрывает его лавиной. Именно потому, что это Порче. Черт возьми, это Порче. Это не сон. Это Порче. Киму кажется, что еще немного, и он способен кончить только от одной этой мысли. Поэтому он начинает двигаться — ритмично и глубоко, насколько вообще может, чтобы не подавиться. Язык работает плавно — кружит вокруг головки, надавливает на уздечку, скользит по чувствительной нижней вене. Одной рукой он придерживает у основания, а второй продолжает гладить и изучать податливое тело, проходится по мягкой ягодице, сжимает бедро, гладит по прессу. Звуки, которые издает Порче, уже не похожи на человеческие. Это сплошные хрипы, рыдания, сдавленные крики, которые он больше не пытается заглушить. Руки лихорадочно мечутся по матрасу в поисках опоры, пока не выхватывают подушку над головой. Порче впивается пальцами в нее, а второй рукой до боли сжимает плечо Кима — не в попытке остановить или ускорить, вообще не в попытке направлять, просто держится и отдается Киму без остатка. Ким чувствует, как тело под ним начинает неудержимо содрогаться, как мышцы бедер сводит судорогой, что проходит через мышцы бедер и живота, заставляя все тело Порче выгибаться и сжиматься в такт неконтролируемым импульсам. Ким ускоряется, становится более настойчивым, более жадным, почти давится, насаживаясь на всю длину, и чувствует себя восхитительно. Он хочет этого. Хочет почувствовать, как Порче теряет контроль полностью, окончательно, по его вине. Чтобы каждый нерв, каждая клетка кричала только об одном — о нем. Порче хнычет и лепечет что-то совершенно бессвязное, смесь мольбы и протестов, но Ким не может разобрать ни слова, кроме одного — своего имени. Это протяжное дрожащее «Ким-Ким-Ким», лишенное теперь всяких уважительных приставок и даже малейшего намека на дистанцию, звучит, как молитва. Сводит с ума. Пальцы Порче с ожесточением вгрызаются Киму в волосы, и он безуспешно пытается оттолкнуть Кима, оттащить его вверх и тянет за пряди так сильно, что у корней возникает острая, рвущая боль. Но Ким упорно не отстраняется и сильнее обхватывает губами у основания, скользит вверх-вниз в быстром темпе. А затем — затем раздается тихий, разрывающийся крик и горячая волна ударяет ему в горло. Ким принимает все без остатка, глотая с закрытыми глазами и чувствуя, как мышцы горла сжимаются рефлекторно. Продолжает мягкие, успокаивающие движения языком, лаская и вылизывая, дожидаясь, пока последние спазмы не сотрясут истощенное тело Порче. Эти финальные конвульсии настолько сильны, что бедра Порче буквально подбрасывает, и сам Ким едва сдерживает дикий, мгновенный порыв, чтобы не перевернуть его на живот и не отыметь прямо сейчас, прямо так — грубо, быстро, удовлетворяя свою собственную, рвущуюся наружу ярость желания. Его возбуждение ноет, пульсирует, требуя внимания, но он с силой игнорирует его, заставляя сосредоточиться на другом. Медленно, почти нехотя, выпускает мягкую, влажную плоть изо рта, глотает еще раз, прочищая горло и изучая новый для себя вкус, оставшийся на языке. Горький. Вязкий. Но совсем не противный. Он никогда не делал этого прежде. Ощущения очень странные. Но в этом вкусе, в этой интимности, есть что-то пьянящее, окончательно стирающее границы. Ким выпрямляется, чувствуя только сейчас, как затекли колени, но он снова тут же забывает про них, когда смотрит на Порче — того, кто сейчас лежит под ним, совершенно разбитый, с мокрым от слез и пота лицом, отчего кожа блестит в сиреневом свете. Глаза полуприкрыты, взгляд мутный, невидящий, а руки раскинуты в стороны, ладонями вверх, в полной беспомощности. Грудь вздымается короткими, прерывистыми рывками. И Киму становится физически плохо от того, насколько он прекрасен. Не просто красив. А прекрасен в этой полной обнаженности, в этой доверенной ему уязвимости. Потому что ни с кем прежде Порче не был так близок, он это помнит. И именно потому это доверие стоит в разы больше. Проходит несколько долгих секунд, наполненных лишь хриплым дыханием, пока Ким продолжает водить руками по его телу, собирая пальцами дрожь и пот. Затем веки Порче медленно приподнимаются. Его взгляд, плывущий, потерянный, с трудом находит Кима. Губы, распухшие и влажные, шевелятся. — К-ким, — наконец, раздается что-то, отдаленно напоминающее связную речь, но голос тихий и сорванный. Порче моргает, пытаясь сфокусироваться. — А ты? Вопрос сбивает Кима с толку. Его собственное тело все еще кричит о неудовлетворенной потребности, но мысль о том, что Порче, в его состоянии может подумать о нем, кажется абсурдной, почти оскорбительной. Ким качает головой, его рука автоматически тянется, чтобы отодвинуть прядь волос с мокрого лба Порче. — Не надо, — говорит он, и его голос звучит хрипло, но мягко. — Мы уже поиграли. Теперь спать. Но Порче уже двигается. Как в замедленной съемке, преодолевая дрожь в конечностях, он приподнимается на локтях, и глаза, все еще блестящие от слез, теперь смотрят с новой, упрямой решимостью. Он пытается перехватить запястье Кима, но Ким оказывается быстрее. и упирает руку в плечо, припечатывая Порче обратно к матрасу. — Ложись давай. Тело Порче все еще ослабшее и не скоординированное после оргазма, поэтому он тут же падает на мягкую поверхность, но теперь смотрит на Кима с обидой, почти полностью застилающей только что накатившую волну удовольствия. Ким решает, что лучше будет уйти в ванную и унять напряжение там, но только он поднимается с кровати и делает первый шаг, за спиной раздается фырканье напополам с бессвязными ругательствами. Порче даже слишком прытко для своего состояния подскакивает следом и перехватывает за руку, он не удерживает даже, а грубым рывком опрокидывает Кима обратно на постель. Ким, застигнутый врасплох этой внезапной силой, бьется затылком о мягкий матрас. Ступни все еще касаются пола, но теперь спиной он полностью лежит, а Порче седлает его бедра и нависает сверху. — Че, — предупреждающе говорит Ким, но в его голосе уже нет прежней твердости. Он видит это упрямство, эту щемящую, неопытную решимость в глазах мальчишки, и она разбивает все его защиты вдребезги. — Ты мне показал, — говорит Порче, и его голос все еще дрожит, но звучит четко. — Теперь я тоже хочу. Они смотрят друг на друга еще несколько секунд. Затем взгляд Порче опускается на все еще стоящий в возбуждении член Кима, и Порче, больше не говоря ни слова, не пытаясь убедить в чем-то, просто сползает с кровати, чтобы встать на колени между расставленных ног. Ким глубоко вдыхает, полный удивления, предвкушения и даже чувства вины. Но все же предвкушения оказывается больше, потому что он перестает сопротивляться, не пытается как-то возразить или сыграть на смущении. Лишь приподнимается над постелью, придерживая себя выставленными за спиной руками, потому что ему чертовски нужно — смотреть. Видеть. О боги. Порче на коленях прямо перед ним, сидя между его ног — разве может быть картина более волнующая и горячая. Ким забывает сделать вдох, и только голодно сглатывает накопившуюся слюну, все еще ощущая привкус спермы Порче во рту. Просто умопомрачительное сочетание. И Ким смотрит, пожирает взглядом. Порче подкладывает под колени край сползшего одеяла, склоняется ниже, взгляд на Кима не поднимает — должно быть, все же не до конца бесстыжий, раз тень смущения и даже сомнения пробегает по его лицу прежде, чем все сменяется полной решимостью. И тогда он приближается так близко, что Ким чувствует его теплое дыхание на своей коже. Он видит, как кадык Порче нервно двигается, как он проводит языком по губам, облизываясь с жаждой, будто перед ним стоит любимый десерт. Порче, конечно, никогда этого не делал. Это читается в каждом его движении — в том, как он осторожно, почти с благоговением, обхватывает основание Кима своими длинными, тонкими пальцами. Его хватка неуверенная, неловкая. Он смотрит на член перед собой, как на сложный музыкальный инструмент, который нужно освоить, и это сравнение одновременно заставляет Кима устыдиться, и возбудиться еще больше. — Ты ведь понимаешь, что это не обязательно? — спрашивает Ким уже больше для проформы, четко осознавая, что Порче не отступится. Порче щипает его за внутреннюю часть бедра, заставляя хихикнуть от щекотки. — Заткнись, — шипит он. — Я знаю, я сам хочу. Первый раз, когда его губы касаются кожи, это просто прикосновение — сухое, робкое, к самому кончику. Порче замирает, как бы изучая реакцию. Ким не дышит. Затем Порче открывает рот, и пробует уже по-настоящему — неловко, неумело совершенно, но с отдачей. И в этой неловкости, да и неумелости столько очарования, что Ким думает только о том, что никто и никогда прежде не заставлял Кима желать этого так сильно. В этой видимой концентрации на том, чтобы сделать приятно, сделать все правильно, есть что-то невероятно эротичное и бесконечно трогательное. Язык Порче медленно высовывается, скользит по нежному месту под головкой, и от этого прикосновения у Кима по спине пробегает судорога. Порче чувствует это, видит, как дергается мышца на животе Кима, и это, кажется, придает ему смелости. Он пытается опуститься глубже, но сразу давится, откашливается тихонько несколько раз, отстранившись, морщится. — Прости, — бормочет он внезапно виновато, вытирая рот тыльной стороной ладони. На это неуместное совершенно «прости» хочется дать ему как минимум подзатыльник и отчитать. Но Ким, который уже почти теряет рассудок от всего этого зрелища и от нарастающего возбуждения, с трудом находит слова в черепной коробке, поэтому решает оставить этот разговор на потом. — Не… не нужно так глубоко, — хрипит он вместо. — Не волнуйся, у тебя отлично получается. Порче сияет улыбкой, от которой смывает остатки самообладания. Поэтому, когда в следующий раз его губы смыкаются у головки, руки Кима больше не могут удерживать вес его тела. Он падает на матрас, разнося рваные волны по телу, и сдавленно стонет. Язык начинает двигаться — уже более уверенно, исследуя форму, чувствительные места. Рука Порче, та, что держит основание, начинает двигаться в такт движениям его головы. Ритм неровный, сбивчивый, черт возьми, как же это хорошо. Потому что это Порче. Потому что в каждом неуверенном движении, в каждом тихом, сосредоточенном выдохе читается вся его воля, вся его преданность, вся его любовь. Когда Порче ненароком задевает уздечку зубами, даже не столько больно, сколько еще более возбуждающе. Ким шипит сквозь сжатые зубы и прикрывает глаза, полностью вверяя свое тело этому неумелому, но такому желанному рту. Ким жмурит глаза с особой силой, запрокидывая голову так сильно, что ноет шея. Пальцами вцепляется в простыни, чтобы подавить порыв схватить за волосы эту упрямую голову и не начать руководить процессом. Он позволяет Порче учиться, исследовать, делать ошибки и двигаться в своем темпе. Все эти пошлые причмокивающие звуки, рваные выдохи в тишине его бывшей спальни, шелест простыней под ним — все это складывается в самую красивую и интимную мелодию в жизни Кима. Он чувствует, как волна подступающей разрядки накрывает его гораздо быстрее, чем он ожидал, подстегиваемая не техникой, а чистым, нефильтрованным чувством, стоящим за каждым прикосновением. И, конечно, долгим отсутствием секса, как таковой. Ким с силой приподнимает голову, упираясь взглядом в темную макушку. — Че… — его голос звучит как предупреждение, хриплое и сдавленное. Порче отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Губы его блестят, глаза темные, полные все той же решимости. — Я не боюсь, — говорит он просто, хотя его собственное дыхание сбивчиво. И снова опускается, принимая его глубже, настойчивее. Этого оказывается достаточно, чтобы контроль Кима лопнул остаточно. Рука все же поднимается и ложится на затылок Порче, зарываясь пальцами в волосы, не давя, а просто чувствуя. Продолжает смотреть, сосредотачивая все внимание на том, как правильно и красиво его пальцы мешаются в спутанных волосах на голове, пока она продолжает опускаться и подниматься вверх над его членом. Все тело напрягается в последней, долгой судороге, и Ким с тихим, сдавленным стоном отдает себя на милость этого неопытного, прекрасного рта. Он ожидает, что Порче все же передумает в последний момент, отпрянет, отстранится, закашляется. Но только Порче замирает, когда Ким кончает, и Ким чувствует, как его горло сжимается, как он глотает. И затем, медленно, очень медленно, Порче поднимает голову, все еще не выпуская член изо рта. Смотрит на Кима, и на его лице нет отвращения, нет паники. Есть только триумф и задумчивая морщинка, как будто он только что совершил невозможное и пытается это осознать. Порче в последний раз проходит языком, задевая чувствительную головку, и Ким дергается, невольно сжимая пальцы на волосах чуть сильнее. Порче продолжает смотреть, приподнимаясь, облизывает губы — быстрым, рефлекторным жестом, и морщится, но это гримаса не от отвращения, а от нового, странного вкуса. Они смотрят друг на друга в гробовой, густой тишине, нарушаемой только их тяжелым дыханием. Пот стекает по вискам Кима. Порче все еще сидит на коленях, его плечи поднимаются и опускаются. — Ну что, — выдыхает наконец Порче, и в его сорванном голосе проскальзывает слабая, победная, даже дразнящая нотка. — Я же сказал, что есть много способов. Ким не может ничего сказать. Он просто взрывается тихим смешком и тянется, чтобы обхватить этого мальчишку за плечи обеими руками. Одним рывком тянет его на себя, заставляя подняться с колен, и Порче послушно отзывается на призыв. Ким оттаскивает их повыше, чтобы забраться полностью в постель, но, так и не доползая до подушек, они падают где-то на середине, переплетаясь ногами и руками. Прижимая его к своей потной, липкой груди, Ким зарывается лицом в его волосы и просто держит, сильно, безумно крепко, пока их сердца бьются в разбитом скачущем ритме. Тишина после бури густая и влажная, как воздух перед рассветом. Они лежат, сплетенные в клубок из уставших конечностей и липкой кожи, выравнивают дыхание и дышат теперь в такт — тяжело, глубоко, постепенно успокаиваясь. Пот медленно остывает, превращаясь в прохладную пленку на телах. Запах секса и соли висит в комнате, странно уютный и интимный. — Холодно? — шепчет Ким ему в макушку спустя несколько минут, его губы касаются мягких волос. Порче просто мотает головой, уткнувшись носом в ключицу. Дыхание его горячее и ровное, но все тело покрыто мелкими мурашками под пальцами Кима. — Нужно сполоснуться, — говорит Ким, проводя ладонью от его локтя до плеча, заставляя кожу вздрагивать. — И под одеяло. Заболеем. Порче послушно кивает, но губы шевелятся, выдавая слабый, уставший протест: — Так лень. — Хочешь, отнесу тебя? — предлагает Ким со смесью заботы и поддразнивания. Порче хрипло смеется, посылая волну вибраций по всему телу Кима. Он явно с усилием отлепляет голову и, продолжая улыбаться, отвечает: — Мы же не в дораме какой-то. — А это не обязательно, — шепчет ему Ким и нежно целует припухшие губы. Затем, не давая вырваться наружу никаким возражениям (которых, впрочем, и не следует), он подхватывает Порче на руки, руки скользят под спину и под колени. Поднимает его, и собственное тело тут же протестующе ноет от усталости и напряжения. Это требует усилий, все-таки после всего дня и после всего, что они делали, Ким немного устал. Но раз уж взялся — отступать нельзя. Поэтому, собрав волю в кулак, Ким осторожно встает с кровати, удерживая на руках Порче, который снова хихикает — тихо, счастливо, обвивая его шею руками и прижимаясь щекой к плечу. Ким несет его через комнату и опускает на кафельный пол прямо перед душевой кабиной, бережно придерживая, пока тот не найдет равновесие. Моются они лениво и медленно, как в полусне. Теплые струи воды омывают их, сметая с кожи пот, соль, следы слез и любви. Они стоят под душем, больше обнимаясь, чем моясь по-настоящему, но это так приятно и одуряюще спокойно, что едва ли Ким против. Порче прижимается к груди Кима, руки скользят по его мокрой спине. Ким опускает лицо в мокрые волосы, вдыхая чистый запах шампуня и влаги, который теперь смешался с их общим запахом. Постепенно Порче оживляется под водой. Отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть Киму в глаза, а затем нападает с новыми, жадными поцелуями. Прижимает Кима к прохладной кафельной стене, его тело горячее и влажное, а в движениях снова проскальзывает дерзкая, игривая энергия, словно он пытается спровоцировать новый раунд. Но почти сразу же, как только его губы находят губы Кима, а язык делает несколько движений в его рту, вся страсть улетучивается. Напряжение уходит из его мышц, поцелуй становится медленным, ленивым, почти сонным. Затем он опускает немного голову и просто виснет на Киме, доверяя полностью свой вес, дыхание его выравнивается, веки почти полностью опускаются. Тогда Ким выключает воду. Резкая тишина, нарушаемая лишь каплями, падающими с их тел на пол, кажется оглушительной, но такой приятной. Одной рукой он крепко придерживает Порче под лопатки, опасаясь, что тот, сонный и расслабленный, может неосторожно поскользнуться. — Стой, — тихо говорит он, и Порче покорно замирает, облокотившись лбом на его плечо. Ким, продолжая придерживать, все же выбирается из душа первым и подхватывает единственное висящее полотенце. Порче, все еще стоя под душем, сонно берет его и начинает неторопливо, будто нехотя, обтираться. Он промокает лицо, шею, грудь, каждую конечность с обстоятельной медлительностью уставшего ребенка. Ким терпеливо ждет, прислонившись к раковине, наблюдает. С растекающимся по телу удовольствием осматривает его кожу, покрытую свежими, розовыми отметинами, которые теперь ярко выделяются после горячей воды и при ярком свете ламп. И вид этих следов, его следов, на теле Порче, вызывает в Киме примитивное, сокрушительное чувство собственичества и нежности одновременно. Когда Порче отдает полотенце, Ким наспех обтирается сам, но затем замечает, что Порче так и не собрал воду со своих волос, из-за чего вода продолжает капать на плечи и стекать по шее. Он снова подходит вплотную и накидывает полотенце Порче на плечи. Собирает влагу с прядей, прижимает ткань у корней, проводит по длине его мокрых локонов. Каждое движение исполнено такой сосредоточенной деликатностью, словно он боится потревожить, разбудить это хрупкое, уставшее существо. Глядит в это красивое лицо, охваченное уставшей негой — полуприкрытые глаза с мокрыми ресницами, расслабленные губы, легкая улыбка блаженства в уголках рта. И Ким просто так любит его, боги, как он любит. Мысль не просто проносится в голове, она заполняет собой все пространство сознания, тяжелая и всеобъемлющая, как само море. Не страсть, не желание, а именно любовь. И когда он почти заканчивает свое дело, Порче тянется к нему ближе, из-под полуприкрытых век он находит Кима и оставляет на губах мягкий и ленивый поцелуй. Ким наслаждается лаской и позволяет проникнуть ей в самое нутро, запоминая каждое мгновение этого сонного, доверчивого прикосновения. И лишь, когда Порче сам отстраняется, запрокидывая голову назад, Ким убирает полотенце с его плеч, делает шаг к плетеной корзине для белья в углу и бросает туда мокрый комок ткани. Тут же возвращается обратно и протягивает руку Порче, мягко, но уверенно тянет на себя, помогая ему сделать шаг из кабины на сухой пол. В спальне воздух кажется еще прохладнее после влажной жары ванной. Ким подводит Порче к кровати и усаживает на край, мягко надавливая на плечи, пока тот не опустится на матрас с тихим, усталым вздохом. Затем Ким в полумраке собирает их одежду с пола, удивляясь про себя, как только умудрился так далеко раскидать все это в порыве нетерпения. Он быстро натягивает на себя белье и футболку, отбрасывая их пижамные штаны в кресло — как будто бы в них больше нет смысла после того, что они тут вытворяли. Вряд ли уже кто-то из них будет смущаться, задень они друг друга голыми ногами под одеялом. Он оставляет в руках одежду Порче и оборачивается к нему. И тогда начинается самое сложное. Заставить этого мальчишку одеться оказывается задачей почти героической. Порче сидит, облокотившись на руки позади себя и запрокинув голову, глаза закрыты, будто бы он уже давно спит. — Эй, котенок, — зовет тихо Ким, — надо одеться. Порче мычит что-то согласное, но глаз не открывает. Только лениво покачивает конечностями, когда Ким пытается натянуть на него просторную мягкую футболку — по одной подставляет руки, но не помогает, позволяет голове болтаться, когда ткань проходит через нее. Издает тихие, протестующие звуки, явно не желая делать ни одного лишнего движения. С трусами возятся и того дольше, но Ким успешно справляется, ощущая настоящую гордость за проделанный труд. Буквально приходится его одевать — как большого, капризного ребенка. Но даже эта капризность не раздражает Кима совершенно, хотя он не может вспомнить, чтобы хотя бы раз в своей жизни помогал кому-то вот так одеваться. Обычно он только раздевал людей. Каких-то. Он и не помнит кого. Но запоминает этот момент с щемящей под ребрами нежностью и чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Это даже не доминирование над беспомощностью Порче. Это простое покорное служение ему, основанное на глубокой преданности, ведь Ким впервые в жизни испытывает потребность заботиться о ком-то с такой самоотдачей. Он целует Порче в макушку напоследок и мягко подталкивает его к центру кровати. — Ложись, — говорит он тихо. Порче беззвучно повинуется, валясь на бок и зарываясь лицом в подушку. Ким хмыкает, сдерживая приступ умиления, и отходит к окну. Закрывает, перекрывая поток холодного воздуха, чтобы комната могла прогреться. Когда он возвращается обратно к кровати, Порче уже лежит на левой стороне, хотя изначально падал со своей, правой, где сам выказал желание спать несколькими часами ранее. Ким только усмехается и укладывается рядом с краю, матрас прогибается под его весом, и он дотягивается до одеяла, чтобы накрыть их обоих. Затем приподнимает левую руку, и Порче, словно отыскав в себе новую волну бодрости, тут же укладывается на его плечо все еще влажной головой, прижимаясь так привычно и знакомо щекой к сердцу Кима. Порче вжимается в него всем телом, холодные ноги находят пристанище между голеней Кима, куда Ким его безоговорочно пускает. Рука бессознательно ложится Киму на живот, а Ким обнимает его, устраивая ладонь на костлявой лопатке и чувствуя, как под кожей постепенно растворяются остатки напряжения. Комната тонет в сиреневых сумерках, отбрасываемых ночником-облаком. Воздух еще прохладный, но под одеялом уже начинает скапливаться тепло — их общее. Убаюкивает. Расслабляет. Ким закидывает свободную руку под голову и просто бездумно следит за тенями. — Ты как? — спрашивает он спустя минуту или другую, даже не уверенный, что его услышат. Но Порче отвечает почти сразу, хотя и по голосу сразу понятно, что он понемногу засыпает: — Круто, — слово вырывается вместе с протяжным кошачьим зевком. Ким улыбается, позволяет паузе растянуться, давая пространству между ними наполниться этим лаконичным, но весомым «круто». Потом задает вопрос, ответ на который сам боится услышать, но спросить обязан: — Не жалеешь? Пальцы Порче на его животе слегка шевелятся, сжимают складку ткани. Затем рука обвивается вокруг талии Кима плотнее, как лиана. Порче прижимается всем телом, и его голос, когда он отвечает, звучит прямо у самого сердца Кима — мягко, но без единой трещинки сомнения: — Нет, мне все понравилось. Даже слишком. Просто странно, — в голосе проскальзывает изумленная вдумчивость. — Никогда не думал, что это так все ощущается. Затем наступает пауза, но Ким понимает, что это не все, что он хотел сказать, поэтому не перебивает. Чувствует, как нос Порче упирается ему в грудину, как тот слегка сопит, собираясь с мыслями. И тогда, не поднимая головы, почти робко, Порче спрашивает: — А ты?.. Воздух выходит из легких Кима одним долгим, ровным потоком. Ему не нужно думать над ответом, чтобы он получился правильным и честным: — Мне ни с кем и никогда не было так хорошо, котенок. В ответ на это нелепое, но милое прозвище Порче издает довольное мурлыканье — звук, идущий из самой глубины груди. Он потирается щекой о ткань футболки Кима, и Ким чувствует, как по его коже пробегают мурашки. Порче делает глубокий, сосредоточенный вдох, и Ким уже ждет, что тот вот-вот окончательно провалится в сон. Но вместо этого звучит тихий, но четкий голос: — Знаешь, я решил, что хочу все-таки поступать на музыкальный факультет. Ким замирает. Сперва от неожиданности, а потом — от накатывающей волны облегчения. Оно горячее и сладкое, оно смывает острые осколки старой вины, которые все еще впивались где-то глубоко внутри. Ведь Порче отказался от поступления из-за него. Как бы ни пытался отговориться Порче, Ким знает. И Порш знает. Именно предательство Кима подтолкнуло Порче к тому, чтобы в день собеседования просто выбросить свои документы и отказаться даже от попытки. Это навсегда останется с Кимом, как незримое напоминание о обо всех последствиях его эгоизма и жестокости, но думать об этом в разы легче, зная, что Порче все же нашел в себе силы идти дальше и пробовать снова. Он прижимает губы к влажным после душа волосам Порче, вдыхая запах шампуня и просто него. — Я рад, — выдыхает он, и голос его звучит приглушенно от прикосновения к волосам. — Как раз много времени, чтобы подготовиться. Я помогу. — Нет, я хочу сам, — возражает Порче совсем тихо и чуть заплетающимся языком, но слова, уже охваченные дымкой сна, не лишены и привычного упрямства. — Наши занятия и правда помогли мне тогда. Теперь я хочу постараться сам. Чтобы доказать самому себе, что я чего-то стою. Даже дыхание перехватывает. Эти слова падают в тишину комнаты, как камни в гладкую воду, и расходятся кругами боли и понимания. Ким обнимает его, проходится невесомым касанием от плеча к локтю. — Ты стоишь целого мира, Че, — шепчет Ким, перехваченный всеобъемлющей нежностью. — Это правда. Порче в последний раз хихикает в ткань его футболки — звук приглушен тканью футболки, теплый и счастливый. А затем, сбросив последний оплот контроля, он затихает, почти сразу проваливаясь в долгожданный сон. Ким лежит некоторое время неподвижно, боясь пошевелиться и разбудить. Слушает это дыхание, чувствует биение сердца, тепло, исходящее от него. И он понимает. Понимает кожей, костями, каждой усталой клеткой своего тела. Впервые за долгие, долгие годы, засыпая, он чувствует не пустоту. Не леденящее одиночество своей холодной квартиры. Не привычную, давящую тяжесть на душе — тяжесть вины, долга, ожиданий. Он чувствует покой. И в этом покое, под мерный, убаюкивающий ритм дыхания Порче, Ким, наконец, позволяет себе сомкнуть веки.