Красные локоны, пропитанные сигаретами и неловкостью

Стук в дверь, тихий и скромный. Это был Чонсу. — Джун-ни, я войду? — послышался мелодичный голос, в сопровождении шатена был Джисок, чтобы тот не запнулся или упал. Дверь открылась и Чонсу на ощупь сел на кровать, где лежал Хёнджун, рисующий лозы и ветви могучих деревьев. Пустые, печальные и полные сожаления глаза устремились на красноволосого. Эти очи почти пронзали его душу, сверлили, заглядывали в глубины больной души Хана, слово ища причину его страданий и терзаний. — Сынмин сказал тебе, что я слепой? — Хёнджун ответил положительно, почти шёпотом, будто его голос вот-вот охрипнет. Тёплая и бархатная кода руки Чонсу опустилась на ладонь Хана, вычерчивая узоры пальцем, рисуя и обводя линии на ладошках. — Тебе больно? — Нет. — Врёшь, я слышу. — Я здоров, со мной всё хорошо. — прошептал Хёнджун, снова говоря сплошной ложью. — Если бы ты был здоров, ты бы не попал к нам, ты бы не стал частью нас. Чонсу вздохнул, закрывая глаза. — Мне сказали, что у тебя красные, длинные волосы, отросшие корни, родинка над глазом, худые пальцы и самая милая улыбка. Жаль, что я этого не могу представить... — он тихо посмеялся, продолжая водить пальцем по узорам на хрупких ладонях. — Чонсу-хён, ты.. Ты был слеп с рождения, или это из-за чего-то? — В семь лет мне залили в глаза керосин, с тех пор я не вижу, могу лишь слушать. — взгляд Хёнджуна смягчился и тот неловко поёрзал. — Мне.. Очень жаль. Правда. — Не люблю когда жалеют, я люблю утешать сам. Ты всё ещё думаешь, что ты здоров? — пальцы шатена нащупали запястье Хана, проводя по запёкшимся полосам печали. Его взгляд можно было прочитать, сказать какой он.

Тёплый. Печальный. Затуманненый.

— Почему, Джун-ни? Зачем ты ранил себя? — Это было давно, я думал печаль уйдёт вместе с кровью. — послышался всхлип. Затем слеза капнула на палец Чонсу. — Глупенький. — тихо хихикнул Чонсу, взяв платок и начав вытирать горячие ручьи, что обрамляли щёки красноволосой звёздочки. Эта ночь прошла спокойно. Шесть тихих и смирённых голов лежали друг на друге, стараясь согреться и стать ближе: Джисок лежал рядом с Джуёном, взявшись за руки, Чонсу лежал на коленях у Гониля, посапывая, как слепой котёнок, а Хёнджун и Сынмин лежали в обнимку. Покрасневший от лёгкого холода нос уткнулся в худую шею, пока красные косички щекотали кожу щёк. Прошли три недели, Хёнджун пил В-5, разговаривал с лечащим врачом, проходил терапии, но его состояние оставалост шатким и хрупким, словно старый фарфор, до которого нельзя докоснуться. Пятеро ребят, это было его лекарство. Улыбка Гониля, слова Чонсу, руки Джисока, сердце Сынмина и браслеты Джуёна, которые увесились на худых запястьях Хана. Снова гостиная, снова мультики и косички. Хёнджун скромно жевал желатиновые конфеты с клубникой, пока Сынмин лежал на его плече, а Джисок заплетал косички, хвосты и игрался с красными волосами. Теперь койек было шесть, а не пять, теперь пепельница, наполненная сигаретами стояла у телевизора, а плюшевый Ккито лежал в середине одной из койек. Хан отвлёкся на настенные фразы. Они снова пронзают его сердце, а в глубине души его терзает рвение оставить след на стенах палаты. — Гониль-хён, а можно и я что-нибудь напишу на стене? — скромно спросил Хёнджун. — Я ждал, пока ты это спросишь. — с улыбкой ответил блондин, давая ему чёрный маркер. Он встал и остановился, думая, где он напишет фразу. А что он хочет написать?

"Бог терпел, а мы не будем."

Фраза была написана маркером, который со скрипом выжимал из себя последние капли чёрного цвета. Сынмин улыбнулся, когда Хёнджун сел снова рядом с ним, пока Джисок с нетерпением теребил красные локоны вновь. — Я рад, что ты с нами. — тихий шёпот на ухо, обжигающее тепло и нежность. Внезапно он почувствовал что-то на щеке. Поцелуй.