Красные локоны, пропитанные сигаретами и неловкостью

Все четверо вернулись в больницу в слезах, особенно Джисок. Он не мог перестать корить себя за то, что оставил Чонсу без присмотра. Это чувство съедало его изнутри, медленно, по кусочкам, заставляя его углубляться в эту мысль и переживать всё сильнее. Он не мог перестать думать, накручивать, винить себя в смерти его близкого друга.

Он не мог с этим смириться.

Почему снова? Почему смерть стала преследовать его близких и любимых?

А вдруг следующим станет именно он? Нет, этого не должно произойти. Он не исчезнет. Сидя в главной комнате, Гониль утирал бесконечно льющиеся слёзы, которые ручьями текли по его щекам. Сынмин успокаивал Хёнджуна, ведь тот перепугался и чуть не упал в обморок, а Джисок ушёл в ванную, ведь его не прекращало трясти и знобить. Всё тело покрылось мурашками, сердце стучало как бешеное. Он тихо всхлипывал, задыхаясь от боли в глубине души. Он винил себя в смерти Чонсу, каждая клетка и атом его тела виноваты в его гибели. Он знал, что не выдержит ещё чьей-то смерти, но смог не самоубиться сразу.

Ему нельзя умирать.

Он не сможет оставить Гониля, Хёнджуна и Сынмина. Джисок вышел из ванной комнаты, ковыляя к главной комнате, где тихо сидели трое и обсуждали произошедшее. Лицо Хёнджуна немного опухло от слёз, глаза Гониля были красными, а Сынмин сидел с печальным лицом, сдерживая слёзы. — Это моя вина. — прошептал Джи, падая на коленки, чувствуя, как кости пронзает боль, голова начала гудеть и неприятно давить на черепную коробку, словно запугивая Джисока в том, сейчас череп расколется на две равные части. Глаза Гониля расширились и он подъехал к нему, хватая того за плечи. — Не смей так говорить, слышишь? Ты не виноват, никто из нас не виноват. — с его лица потекли хрустали печали и старший вцепился к нему в объятия. — Прошу, больше никогда не говори так, это больнее удара в грудь. Хёнджун и Сынмин не сдержав слёз подошли к ним, крепко обнявшись. Этот маленький клубок из больных душой детей был полон любви и близости. Всхлипы и слёзы наполняли комнату, оставаясь внутри стен и впитывая печаль бедных детей. *** Ночь прошла тревожно и мертвенно тихо: угомонились гул телевизора, утих смех детей в других палатах, главную комнату наполняло лишь сопение румяных пуговок, шелест простыней с одеялами и разговоры во сне. Джисок прижался к спящему Хёнджуну, а тот держал во сне руку Сынмина, но Гониля рядом не было. Он с пустым взглядом сидел на краю койки, оглядывая комнату с потолка до плинтусов: восковые рисунки Джуёна, цитаты Чонсу шрифтом Брайля, которому его научил его врач. Гониль скучал. Слишком сильно. Ему так не хватало мягких рук с молочными белками глаз, заливистого смеха, который стал его частью. Он заполз в коляску, надевая рубашку и поехал в пустую палату Хёнджуна, которая стала его комнатой для курения и поцелуев с Сынмином. Тихо открыв скрипучую дверь, он въехал в палату, аккуратно пристраиваясь к всегда открытому окну, на подоконнике которого лежали окурки и пепел. Гониль с кряхтением заполз на подоконник, свесив уже нефункционирующие ноги вниз. Глаза устремились вверх, на небо, туда куда улетели двое близких ему людей. Возможно, в раю они обрели крылья, Джуён хорошо ест, а Чонсу снова видит. Достав вилку, которую он стащил со столовой, он посмотрел вниз.

Выхода нет.

Вставив вилку в грудь, он проталкивал её пока не начал кашлять красными хрусталями, тихо постанывая от страха, тревоги и мучительной боли. Последнее, что он запомнил — взгляд в ночное небо, он видел, как ему машут Чонсу и Джуён. Наклонившись вперёд, он полетел вниз. Глухой стук черепа об твёрдый асфальт мгновенно расколол его, а вилка сделала своё дело — проткнула пульсирующее сердце, которое больше не будет биться. Ни-ког-да.

Утром Сынмин встал самым первым и его охватила тревога. Гониля не было ни на одной из коек, коляски тоже не было. Он побежал к палате Хана, кашляя и шепча себе под нос. — Нет, нет, нет, нет, нет, нет! — добежав до палаты он открыл её. Пустая коляска и кофта, лежащая на полу. Ноги стали слабеть. Сынмо подошёл к подоконнику, замечая ещё свежую каплю крови на белом дереве. Он посмотрел вниз — лужа крови, высохшей на утреннем солнце и блеск металла рядом.