Красные локоны, пропитанные сигаретами и неловкостью

Сынмин не мог в это поверить. Гониль покинул их? Почему? Хотя, этот вопрос не должен возникать в стенах больницы. Может быть так лучше для него самого...

Нельзя говорить Джисоку, что Гониль умер, иначе тот сойдёт с ума и зальёт главную комнату солёными морями печалей. Он может слишком сильно перенервничать и повторит ситуацию Джуёна. Нет, ему нужно молчать, но он не может им соврать. Хёнджун и Джи — последнее, что осталось у Сынмина. Он быстро выкатил инвалидную коляску, отвозя её в кладовую комнату. Там хранятся бутылки спирта, сломанные коляски, старые и ржавые полки с просроченными медикаментами. Оставив её там, он постарался придумать, что он скажет Джисоку. Хан сможет это пережить, да, возможно будет тяжело, но не Джи. Он не выдержит этого. Дойдя до главной комнаты, тихо кашляя и проверяя пульс он открыл дверь, глядя как Джисок протирает глаза, словно маленький мальчик. Хёнджун продолжал спать, сжав в руках подушку и тихо мыча от ярких лучей солнца, что били по нежным векам. — Осуми, где Гониль-хён? — хрипло спросил он, оглядываясь и замечая пропажу коляски вместе с её уже улетевшим на небеса владельцем. — Его перевели в другую больницу, его доктор говорил что каждые несколько лет он будет менять место лечения. Хан зевнул, слушая их тихий разговор. Он аккуратно и медленно встал, чтобы не потемнело в глазах и подошёл к Сынмину, целуя того в щёки. — Почему он с нами не попрощался? Даже не разбудил... — шептал Хёнджун, шмыгая носом от аллергии на пыль в комнате. — Я не знаю, но... — Сынмо замолкнул на пару секунд. — Возможно он уехал поздно ночью, его доктор работает допоздна. — после сказанного в голове юноши пронеслась картина: лужа крови, тело, уже лежащее в морге и металл, сияющий на сухом асфальте, что пробил череп бедного мальчика. Всё, что осталось от Гониля — кофта и ржавая вилка, которую выкинул дворник, что безразличным взглядом смотрел на высыхающую кровь. — Гониль-хён... Он оставил лишь свою кофту, больше я ничего от него не нашёл. — заморгал Сынмин. Он не хотел даже думать о том, что он чувствовал. — Идём на завтрак, у меня в животе чёрные дыры. — тихо сказал Джисок, вставая и потягиваясь так, чтобы хрустнула поясница с позвоночником. Он надел на ноги шлёпанцы, что были ему велики и нацепил на руку браслет, который сплёл ему Джуён, когда-то поцеловавший его в губы и оставивший этот вкус на чужих губах. Спускаясь на завтрак они пришли намного позже, чем ели остальные дети из других палат. Взяв потрескавшиеся подносы они пошли накладывать еду: рис с курицей, приторный чай, который ненавидел Джуён и ежевичное желе в стаканчике. Они сели за один стол и стали нехотя есть. Сынмину ничего не лезло в рот кроме чая, его гложила совесть за его ложь. Но ведь так лучше для Джисока, правда? После завтрака Хёнджун отправился курить в свою былую палату, и Сынмин как всегда пошёл за ним, пока Джисок разбирал и сортировал кассеты с дисками. Сев на подоконник, младший не заметил следов крови, высохшей на утреннем солнце, а второй съежился, заворожённо наблюдая как огонёк зажигалки разделяет своё тепло с кончиком сигареты. — Хёнджун. — Да? — шёпотом спросил Хан, перекатывая взгляд на Сынмо. — Я солгал вам с Джисоком. Гониль, он... — он молча указал на всё ещё яркую лужу крови на асфальте внизу. Из рук младшего выпала сигарета, падая вниз, как в эту ночь упал самый старший и добрый. — Ты ведь пошутил? — тихо сказал он, сдерживая слёзы, чтобы уши Джисока не услышали ни одного всхлипа. — Я не шучу, Джун-ни. — красноволосый прильнул к нему в объятия, тихо вдыхая и выдыхая, чтобы успокоиться. — Не говори Джисоку, он этого не переживёт. — Я не буду. Вернувшись в главную комнату, Джисок со скукой обводил пальцем узоры на стене и обернулся как только вернулись Сынмин и Хёнджун.