«Если вспомнишь — я приду, Сквозь туман тебя найду»
5 марта 2026 г., 02:22
В комнате было полутемно.
Свет от настольной лампы падал на диван и выхватывал из тени только руки Льва — длинные, напряжённые, лежащие на корпусе гитары. Остальное пространство утопало в мягком, вязком сумраке. За окном едва слышно шелестел ветер, цепляясь за карниз, словно пытался подслушать.
Лев сидел неподвижно.
Гитара лежала у него на коленях так, будто он держал не инструмент, а что-то живое.
Татьяна стояла у стены, скрестив руки на груди. Она наблюдала за ним внимательно, не мигая.
— Почему именно она? — тихо спросила она.
Лев медленно провёл пальцами по струнам, не извлекая звука.
— Не знаю, — ответил он после паузы. — Мне показалось, что она нужна.
— Для колыбельной?
Он не посмотрел на неё.
И в этой тишине — почти ощутимо — звучали слова, которые он не произносил вслух.
В голове — только она.
Старый напев.
Шёпот, который он когда-то слышал в темноте.
«Спи, мой свет, закрой глаза,
В лес не смотри, там мгла жива.
Кто заблудился — не вернётся,
Кто вспомнит — тот не проснётся.
Тише, тише, ночь придёт,
Имя тихо назовёт.
Если вспомнишь — не кричи,
Лес хранит свои ключи.
Помни тех, кого унёс,
Лес не любит забывших слёз.»
Лев закрыл глаза.
Пальцы его медленно легли на струны.
— Я вспомнил продолжение, — тихо сказал он.
Татьяна едва заметно напряглась.
— Ты уверен?
Он кивнул.
И начал говорить почти шёпотом, будто боялся, что стены услышат.
«Кто шагнёт за тихий зов —
Не найдёт назад следов.
Кто ответит на вопрос —
Станет ветром средь берёз.
Не зови и не ищи,
Имя в сердце утаи.
Если лес тебя узнал —
Ты уже его зеркал».
Последняя строка прозвучала особенно глухо.
Татьяна почувствовала, как по коже пробежал холод.
— Лев, — тихо произнесла она. — Это же просто старая песня.
Он медленно открыл глаза.
— Нет.
И в этом нет было слишком много.
Он провёл большим пальцем по струнам.
Первая нота прозвучала тихо.
Чисто.
Слишком чисто для этой комнаты.
Звук будто не растворился в воздухе, а повис — тонкой вибрацией, которая касалась кожи.
Вторая нота. Третья.
Мелодия была простой.
Почти детской.
Но в ней сквозила странная дисгармония — едва уловимая, как будто одна из струн звучала чуть ниже, чем должна.
Лев начал играть медленно, перебирая струны.
Ритм — как дыхание.
Ровный.
Убаюкивающий.
И чем дальше он играл, тем сильнее казалось, что звук не исходит от гитары, а возвращается откуда-то извне.
Будто лес — далёкий, невидимый — подхватывает мотив.
Татьяна сделала шаг ближе.
— Откуда ты её знаешь?
Лев не перестал играть.
— Я пел её… — он замолчал.
Струна дрогнула.
— Кому?
Он поднял взгляд.
В его глазах было что-то странное.
Ощущение узнавания.
— Я не помню.
Мелодия стала чуть громче.
Ниже. Глубже.
И на мгновение Татьяне показалось, что где-то за окном — далеко, за стеклом — что-то ответило.
Едва слышным, протяжным звуком.
Словно кто-то пропел последнюю ноту.
Лев остановился.
Струны замерли.
Комната погрузилась в тишину.
Но тишина больше не была пустой.
— Ты слышала? — прошептал он.
Татьяна не ответила сразу.
Потому что да.
Она слышала.
И в этой тишине вдруг стало ясно: колыбельная — не для сна.
Она — чтобы помнить.
И, возможно, чтобы кто-то другой… вспомнил в ответ.
Лев закрыл глаза.
И звук гитары оборвался сам собой — будто нота не успела родиться.
Тишина сгустилась.
И в этой тишине что-то дрогнуло.
Не в комнате.
Внутри него.
Картина пришла внезапно.
Не как сон, а воспоминание.
Яркое. Живое. Почти болезненное.
Он. Татьяна.
Комната — та же, но другая. Свет мягче. Воздух теплее.
У постели — они вдвоём.
В кроватке — ребёнок.
Девочка.
Маленькая, с тонкими пальцами, отблеском в волосах. Глаза закрыты, но ресницы дрожат, словно ей снится что-то тревожное.
Он сидит рядом. С гитарой.
И играет.
Те же аккорды. Мелодия.
Голос его — моложе.
Теплее.
«Спи, мой свет, закрой глаза,
В лес не смотри, там мгла жива.
Кто заблудился — не вернётся,
Кто вспомнит — тот не проснётся.
Тише, тише, ночь придёт,
Имя тихо назовёт.
Если вспомнишь — не кричи,
Лес хранит свои ключи.
Помни тех, кого унёс,
Лес не любит забывших слёз.
Кто шагнёт за тихий зов —
Не найдёт назад следов.
Кто ответит на вопрос —
Станет ветром средь берёз.
Не зови и не ищи,
Имя в сердце утаи.
Если лес тебя узнал —
Ты уже его зеркал.
Спи, Алина, не смотри,
Тени шепчут до зари.
Спи, Алина, свет мой тихий,
Не ходи за зовом лихим.
Если кто тебя позовёт —
Не отвечай, он не уйдёт.
Спи, Алина, не смотри
В чащу чёрную внутри.
Лес возьмёт не тело — след,
Имя вытрет, словно нет.
Если вспомнишь — я приду,
Сквозь туман тебя найду.
Но пока — закрой глаза,
Пусть молчит твоя звезда…»
Имя прозвучало в его памяти так отчётливо, что он вздрогнул.
Алина.
Комната исчезла.
Лев резко открыл глаза.
Перед ним — тот же диван.
Но сердце билось так, будто он только что вернулся откуда-то очень далёкого.
Татьяна стояла напротив.
Лицо её было бледным.
— Лев, — тихо сказала она. — Ты побледнел.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Таня, — голос его был хриплым. — В кроватке была девочка.
Татьяна замерла.
— Что?
— Девочка. Тёмные волосы. Я пел ей.
Он медленно поднял гитару.
Пальцы сами нашли аккорд.
— Алина, — прошептал он.
Имя повисло в воздухе.
— Таня, — он сглотнул. — Помнишь, ты говорила, что мы уже были здесь?
Она долго не отвечала.
Её взгляд стал рассеянным.
Словно в её памяти тоже что-то пыталось пробиться сквозь туман.
— Да, — наконец прошептала она. — Я чувствовала это.
Лев сделал шаг к ней.
— Похоже это правда.
Татьяна медленно покачала головой.
— У нас нет дочери, Лев. Я, вероятно, могла быть не в себе тогда.
Он посмотрел на неё.
В его глазах была не уверенность.
— А если была?
Татьяна стояла напротив Льва, руки её были опущены. В её взгляде уже не было растерянности — только нарастающая, почти болезненная ясность.
— Но как такое возможно? — голос её дрожал, но не от слабости — от напряжения. — Я помню, как Евгений, — она проглотила имя, будто оно обжигало язык. — Будучи ещё культистом, забрал у нас девочку. Я помню это, Лёва. Помню его лицо, голос. — Она шагнула вперёд. — Но Евгению не меньше двухсот лет. Он сам это говорил. Мы не могли столько прожить.
Лев стоял неподвижно.
Только грудь его поднималась чаще, чем обычно.
Взгляд — тяжёлый, сосредоточенный, словно он пытался удержать ускользающую мысль.
— Вероятно, — медленно произнёс он. — Мы в прошлой жизни.
Татьяна выдохнула.
— Ты правда в это веришь, Лёва?
В её голосе было не просто сомнение.
Было почти обвинение.
Он вдруг провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с него что-то невидимое.
— Я всегда был скептик, — глухо сказал он. — Всегда. Я смеялся над людьми, которые верят в переселение душ, в карму, в проклятия.
Он шагнул к окну, отдёрнул занавеску.
За стеклом — день. Ничего необычного.
— Я не верил ни во всю эту хуйню, — бросил он, голос сорвался. — Ни в судьбу, ни в циклы, ни в повторения.
Он обернулся к ней.
В глазах — злость.
Не на неё, а на ситуацию.
— Какого хрена мы оказались тут? — почти выкрикнул он. — В месте, которое ты чувствуешь как знакомое? С песней, которую я помню, но не помню откуда? С девочкой, имя которой я произношу так, будто звал её тысячу раз?
Его голос эхом ударился о стены.
Татьяна вздрогнула.
— Может, это игра памяти, — тихо сказала она. — Травма. Стресс. Мы многое пережили.
Лев качнул головой.
— Нет.
Он подошёл ближе.
— Я помню, как он её нёс, — прошептал он. — Евгений. Помню символ на его груди. Помню, как она не плакала. Понимаешь? Не плакала. Она думала, что вернётся!
Татьяна побледнела.
Потому что она тоже это помнила.
— Если это прошлые жизни, — медленно произнесла она. — Почему мы помним только сейчас?
Лев горько усмехнулся.
— Это место не просто так нас сюда вернуло, — тихо сказал он. — Если это цикл, значит, он не завершён.
Татьяна медленно покачала головой.
— Или мы его не завершили.
Имя Евгения снова повисло между ними, как запретное заклинание.
И в этом молчании вдруг стало слышно — очень тихо, почти на грани слуха — детский шёпот.
Лев закрыл глаза.
Татьяна почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод.
— И что теперь?
Лев сжал кулаки.
— Теперь я не верю, — тихо сказал он. — Я знаю.
Лев сел за кухонный стол, склонившись над листом бумаги так низко, что тень от его головы почти полностью закрывала строки. Лампа над столом горела тускло, свет её был желтоватым, неровным, будто колебался вместе с дыханием комнаты.
Лев писал медленно.
Почерк сначала был уверенным, но чем дальше тянулись строки, тем более неровными становились буквы, словно рука спешила за памятью, боясь, что та снова ускользнёт.
Он шептал слова вслух — почти беззвучно, одними губами.
«Спи, мой свет, закрой глаза,
В лес не смотри, там мгла жива.
Кто заблудился — не вернётся,
Кто вспомнит — тот не проснётся.
Тише, тише, ночь придёт,
Имя тихо назовёт.
Если вспомнишь — не кричи,
Лес хранит свои ключи.
Помни тех, кого унёс,
Лес не любит забывших слёз.
Кто шагнёт за тихий зов —
Не найдёт назад следов.
Кто ответит на вопрос —
Станет ветром средь берёз.
Не зови и не ищи,
Имя в сердце утаи.
Если лес тебя узнал —
Ты уже его зеркал.
Спи, Алина, не смотри,
Тени шепчут до зари.
Спи, Алина, свет мой тихий,
Не ходи за зовом лихим.
Если кто тебя позовёт —
Не отвечай, он не уйдёт.
Спи, Алина, не смотри
В чащу чёрную внутри.
Лес возьмёт не тело — след,
Имя вытрет, словно нет.
Если вспомнишь — я приду,
Сквозь туман тебя найду.
Но пока — закрой глаза,
Пусть молчит твоя звезда…»
Рука его замерла.
Он почувствовал, что это не конец.
Мелодия внутри продолжала звучать.
Глубже. Тише.
Словно её поют не губы, а сама темнота.
И он продолжил.
Чернила легли на бумагу чуть сильнее, будто каждое слово требовало усилия.
«Помни, свет мой, помни нас,
Даже если гаснет час.
Помни дом и тёплый свет,
Даже если дома нет.
Помни голос у окна,
Помни — ты не одна.
Если лес сомкнёт круги,
Помни имя — береги.
Помни: тьма не вечный страж,
Помни: страх — всего лишь страж.
Если путь уйдёт во мглу —
Помни, я к тебе приду.
Помни, Алина, тихий смех,
Помни руки, помни снег.
Помни — зеркало не лжёт,
Если лес тебя зовёт.
Помни — если тень в стекле
Повторит тебя во мгле,
Не смотри ей в глубину —
Помни свет и тишину.
Помни — кто тебя искал,
Помни — кто тебя не сдал.
Если круг замкнётся вновь —
Помни нас. И помни зов…»
Последняя строка вышла неровной.
Чернила слегка расплылись.
Лев замер и медленно поднял взгляд от листа.
Лист с написанными словами.
Но ощущение не исчезло.
Оно осталось — как слабый след от прикосновения.
Лев снова посмотрел на текст.
Слово «Помни» повторялось слишком часто.
Будто это было не предупреждение.
А условие.
Он осторожно коснулся бумаги пальцами.
— Если ты слышишь, — прошептал он в пустоту, сам не зная, к кому обращается. — Помни.
Татьяна стояла у стены, прижав ладонь к губам.
Она смотрела на Льва так, будто впервые по-настоящему его видела.
Лев всё ещё держал в руках лист с колыбельной. Бумага слегка дрожала — не от сквозняка.
От него.
— Господи, боже, — прошептала Татьяна, не отрывая взгляда от исписанных строк. — Получается мы тут, чтобы освободить детей?
Слово «детей» прозвучало глухо.
Лев медленно поднял глаза.
В них уже не было растерянности.
Там было что-то жёсткое.
Почти решительное.
— Похоже на то.
Татьяна шагнула к нему.
— У тебя правда нет сомнений, что это всё не проделки городка?
Она произнесла это с вызовом.
— Что нас не ведут за нос? Что это не ловушка?
Лев покачал головой.
— Нет.
— Почему? — её голос стал выше. В нём появилась злость. — Мы уже видели, как здесь всё искажается. Люди, воспоминания, улицы. Почему ты так уверен сейчас?
Он опустил лист на стол.
Пальцы его сжались в кулак.
— Потому что это началось раньше, чем мы сюда попали.
Татьяна замерла.
Лев сделал шаг к ней.
— Ещё до того, как попасть сюда. Когда только родилась моя племянница… — его голос стал ниже. — Я держал её на руках. Она была совсем крошечная. Тёплая. И такая беззащитная, что мне стало страшно. Мне, взрослому мужику!
Он говорил, глядя не на Татьяну, а куда-то сквозь неё.
— И тогда я подумал, если бы у меня была дочь. Как бы я её назвал?
Татьяна не перебивала.
Она чувствовала, как холод медленно поднимается от пола к коленям.
— И знаешь как? — тихо спросил он.
Молчание.
Она лишь смотрела.
— Алина.
Имя прозвучало не громко.
Но будто ударило о стены.
— По-твоему, это просто совпадение, Тань? — голос Льва стал более обрывистым и грубым. — Я придумал это имя задолго до всего. До песен. До воспоминаний. До этого чёртова города!
Татьяна медленно покачала головой.
— Люди часто выбирают имена неосознанно. Может, ты где-то слышал его раньше.
Лев шагнул к ней.
— Где?
Он почти рявкнул это слово.
— Где я мог слышать колыбельную, которую помню до последней ноты? Где я мог видеть девочку, лицо которой всплывает передо мной так чётко, будто я держал её на руках?
Его голос стал жёстким.
В нём зазвенела агрессия.
Не на неё.
На беспомощность.
— Ты тоже её видела, — тихо, но с нажимом сказал он. — Ты помнишь, как Евгений её нёс.
Имя прозвучало как удар.
Татьяна вздрогнула.
— Не произноси его так…
— Как? — Лев усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Как будто он реальный?
Он обернулся к окну.
В стекле на секунду мелькнуло отражение.
Словно третья тень стояла между ними.
Ни он, ни она не двигались.
Но отражение будто чуть сместилось.
Лев замолчал.
Секунда.
Две.
Татьяна почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной ток.
— Если город играет с нами, — тихо продолжил он, — тогда почему всё это началось до него?
Он повернулся к ней снова.
— Почему имя, которое я придумал, совпадает с именем девочки из воспоминаний, которых у нас не должно быть?
Татьяна сделала шаг назад.
— Может... — её голос дрогнул, — может, это не совпадение. Но это не значит, что мы должны верить каждому видению.
Лев сжал край стола.
Дерево скрипнуло под его пальцами.
— Если это иллюзия, — сказал он, сдерживая ярость, — то она слишком глубокая. Слишком личная. Город не мог знать, о чём я думал, держа ребёнка на руках. Это было задолго до всего.
Он приблизился к ней вплотную.
Голос его стал почти шёпотом.
— Это не город, Таня.
Пауза.
Слишком долгая.
— Это мы.
В коридоре снова раздался тихий звук.
Как будто лёгкие шаги.
Медленные.
Детские.
Татьяна медленно повернула голову к тёмному проёму двери.
Комната будто сузилась до круга света под лампой. Всё остальное утонуло в мягкой, вязкой тьме. Даже часы на стене перестали быть просто часами — их тиканье звучало так, словно кто-то методично отсчитывал не минуты, а чьи-то шансы.
Лев стоял у стола, ладонями упираясь в его край. Бумага с колыбельной всё ещё лежала перед ним, исписанная неровными строками. Слово «Помни» тянулось по листу, как след от ногтя по стеклу.
Татьяна наблюдала за ним, и в её взгляде боролись страх и решимость.
— Но если мы здесь, чтобы спасти детей, — произнесла она тихо, подбирая слова. — То как мы это сделаем?
Лев не ответил сразу.
Вопрос не повис в воздухе — он будто провалился в пол и ушёл вглубь дома.
— Если это цикл, — сказал Лев, не отрывая взгляда от Татьяны, — значит, он держится на чём-то.
— На чём? — в голосе Татьяны появилась жёсткость. — На нашей памяти? На их страхе? На Евгении?
Имя прозвучало глухо, но без прежнего колебания.
Лев перевёл взгляд на неё.
— На незавершённом.
— Ты думаешь, их держат? — спросила Татьяна. — Намеренно?
— Думаю, их не отпустили.
Он говорил тихо, но в голосе появилась тяжёлая твёрдость.
— Детей нельзя удержать просто так. Их держит страх. Вина. Или правда, которую спрятали.
Татьяна сделала шаг к столу, взяла лист с колыбельной.
— Тогда почему в песне столько предупреждений? «Не смотри», «не отвечай», «не зови»… Это звучит не как защита. Это звучит как запрет.
Лев провёл рукой по лицу.
— Может, это и есть защита. Не для неё. Для нас.
— Объясни.
Он повернулся к ней полностью.
— Если она, — он замялся, но продолжил, — если Алина или другие дети стали частью этого места, если их сознание вплетено в него, то любое прямое вмешательство может сделать хуже.
Татьяна прищурилась.
— То есть ты предлагаешь просто… вспомнить?
— Нет.
Он подошёл ближе, почти вплотную.
— Я предлагаю найти, что именно удерживает их здесь. Кто или что завершает цикл.
Ветер за окном усилился. Стекло тихо задрожало.
— И если это окажется Евгений? — спросила она.
Лев усмехнулся без тени веселья.
— Тогда нам придётся закончить то, что он и культисты начали.
В его голосе впервые прозвучала холодная ярость. Не вспышка — плотная, тяжёлая, как сталь.
Татьяна не отвела взгляд.
— Ты готов к этому?
Он не ответил словами.
Подошёл к столу, взял лист и медленно сложил его пополам.
— Если дети не могут уйти, — произнёс он, — значит, их что-то привязывает. Место. Человек. Или обещание.
Татьяна задумалась.
— Обещание?
— Кто-то мог пообещать вернуться. Или спасти. И не выполнил.
Тишина стала почти ощутимой.
Татьяна побледнела.
— Ты думаешь это мы?
Лев посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Я думаю, — сказал он, — что если мы действительно были здесь раньше, то ушли, не закончив.
Татьяна прошептала:
— Если это они…
Лев поднял голову.
— Тогда они ждут.
Он сделал шаг к коридору.
— И если мы хотим дать им покой, — сказал он, — нам придётся перестать бояться того, что мы вспомним.
В гостиной свет падал через окно широкими полосами, ложась на пол, на диван, на лицо Льва. Его щека — та самая, где ещё недавно зияла рваная рана, — теперь была стянута шрамом. След напоминал о ночи, которую невозможно забыть.
Татьяна смотрела на него долго. В её взгляде было и беспокойство, и нежность, и усталость от пережитого — но поверх всего лежала решимость.
Она подошла к нему без слов.
Обняла.
Лев замер на мгновение, словно не ожидал прикосновения. Потом медленно выдохнул и обнял её в ответ. Его ладонь легла ей на спину — осторожно, будто она была чем-то хрупким, что нельзя сжимать слишком сильно.
— У нас всё получится, — сказала Татьяна тихо.
Он почувствовал, как её голос проходит сквозь него, оседая где-то глубже страха.
Под их ногами раздалось мягкое урчание.
Рыжий кот, тот самый, с зелеными глазами и чуть порванным ухом, терся о щиколотки Льва, настойчиво требуя внимания. Его хвост обвился вокруг ноги, словно ставя печать: ты жив, ты здесь.
Лев опустил взгляд.
— Ты мне всё ещё не нравишься, — произнёс он с деланной строгостью.
Кот посмотрел на него так, будто прекрасно понимал ложь в этих словах. Медленно моргнул и снова ткнулся лбом в его ногу.
Татьяна рассмеялась — тихо, но искренне. Этот звук впервые за долгое время не звучал натянуто.
Она присела на корточки и погладила кота между ушами. Тот немедленно закрыл глаза от удовольствия.
— Маленький герой, — сказала она мягко. — Если бы не ты…
Она не договорила.
Перед глазами Льва вспыхнула та ночь: гости, возникшие будто из самой темноты, их холодные пальцы, запах сырой земли, боль, крик — и рыжая молния, метнувшаяся в лицо одному из них. Кот тогда не выглядел домашним животным. В его глазах было что-то древнее, яростное.
Если бы не он, Лев мог бы не дожить до рассвета.
Татьяна провела пальцами по спине кота.
— Признайся, ты к нему привязался.
Лев фыркнул, но в голосе уже не было прежней колкости.
— Собак я всё ещё люблю больше.
Кот прищурился, словно оскорблённый, и, не теряя достоинства, запрыгнул на диван.
Татьяна поднялась.
— Конечно, больше, — протянула она с лёгкой улыбкой. — Поэтому он спит у нашей двери каждую ночь?
Лев хотел что-то ответить, но слова застряли. Он посмотрел на кота, на полосы солнечного света, на Татьяну, стоящую напротив — живую, тёплую.
День делал всё вокруг почти нормальным.
Но в этой нормальности было что-то хрупкое.
— Он не просто кот, — тихо сказал Лев, глядя в окно. — Ты же чувствуешь это?
Татьяна кивнула.
— Чувствую.
В зелёных глазах животного на мгновение мелькнуло что-то слишком осмысленное.
Казалось он понимал больше, чем должен.
Татьяна снова обняла Льва, прижавшись щекой к его груди.
— Всё равно, — прошептала она. — Мы не одни.
Лев коснулся губами её волос.
***
Машина Алексея неслась по вечерней трассе, прорезая фарами сгущающиеся сумерки.
Это был тёмно-синий седан начала девяностых — с широкими, чуть потертыми сиденьями из серого велюра, с потрескавшейся приборной панелью и магнитолой, в которую можно было вставлять кассеты, аккуратно подписанные шариковой ручкой. На зеркале заднего вида болталась металлическая цепочка с кулоном в форме клыка; при каждом повороте она тихо постукивала о стекло.
В салоне пахло табаком, дешёвым одеколоном и чем-то сладковатым — возможно, пролитой газировкой. Из динамиков глухо доносился шипящий звук: кассета слегка заедала, и голос за кадром в гнусавом одноголосом переводе пытался перекричать английскую речь какого-то боевика.
Алексей сидел за рулём, развалившись так, будто дорога принадлежала ему. Его зелёная гавайская рубашка с пальмами была расстёгнута на одну пуговицу больше, чем следовало, а под ней белела мятая футболка. Жирные, неопрятные дреды спадали на виски, частично закрывая вытянутые мочки ушей с массивными серёжками. Его зелёные, расширенные глаза блестели — то ли от алкоголя, то ли от предвкушения.
Он постучал пальцами по рулю в такт музыке.
— Йоу, чувак, я уверен, вечеринка будет потрясающая.
Он произнёс это с широкой, чуть хмельной улыбкой, не отрывая взгляда от дороги.
Ника сидел рядом, чуть ссутулившись. Его зелёная кожа в свете приборной панели казалась почти сероватой. Грязные, лохматые волосы падали на лоб, частично скрывая характерный гребень носа, переходящий на переносицу и лоб. Лёгкая щетина на подбородке придавала ему уставший вид. Глаза — карие, с расширенными зрачками — смотрели вперёд, но будто не на дорогу, а сквозь неё.
Он поправил край своей грязной футболки и тихо ответил:
— Что ж, надеюсь.
Алексей усмехнулся.
— Знаю, дружище, ты не любитель вечеринок, но нужно расслабиться от всей этой жизненной фигни.
Он включил поворотник — тот щёлкал размеренно, как метроном.
Ника провёл пальцами по колену, задумчиво.
— Понимаю, — сказал он. — Но сам меня знаешь. Я предпочитаю…
— Да-да, — перебил Алексей с лёгкой насмешкой, — читать свои сказочки из детства.
В его голосе не было злобы — только привычная поддразнивающая интонация.
Ника повернул к нему голову.
— Разве они плохие?
Вопрос прозвучал серьёзно.
Алексей мельком взглянул на него и фыркнул.
— Ни в коем случае, чувак. Просто я больше люблю фильмы покруче.
Он кивнул на магнитолу.
— Вот это — тема. Настоящий экшен. Пираточка с рынка, переводчик один на всех, половину слов не слышно — но зато как звучит, а?
Из динамика раздался приглушённый взрыв и гнусавый голос: «Он сказал, что ты пожалеешь…»
Алексей довольно хмыкнул.
Ника слабо улыбнулся.
— В твоих фильмах всё просто. Есть плохие, есть хорошие. Выстрел — и всё понятно.
— А в твоих сказках не так? — Алексей поднял бровь.
Ника на мгновение замолчал.
Снаружи дорога стала уже. Лес по обе стороны подступал ближе, чем раньше. Тени деревьев скользили по лобовому стеклу, как длинные пальцы.
— В сказках, — наконец сказал Ника, — зло не всегда выглядит как зло.
Алексей хмыкнул.
— Брат, ты сейчас слишком глубоко копаешь для пятницы вечера.
Он прибавил звук.
Но на секунду магнитола зашипела сильнее обычного, и вместо перевода послышался едва различимый шум, похожий на шёпот.
Оба это услышали.
Алексей постучал по панели.
— Контакт барахлит.
Музыка вернулась.
Ника снова посмотрел в окно.
Между деревьями мелькнуло что-то светлое.
Как будто фигура стояла у самой кромки леса и смотрела на дорогу.
Он моргнул.
Пусто.
— Ты чего завис? — спросил Алексей, не отрывая взгляда от трассы.
— Ничего, — тихо ответил Ника. — Показалось.
Машина продолжала мчаться вперёд, оставляя за собой ровный след фар.
Ни один из них не знал, что дорога, по которой они едут, через несколько часов свернёт не туда.
И что сказки, которые Ника любил с детства, могут оказаться куда ближе к правде, чем фильмы с пиратских кассет.
Дорога тянулась вперёд тёмной лентой. Внутри машины стало тише — кассета доиграла сторону и теперь мягко щёлкала, прокручиваясь вхолостую. Алексей что-то насвистывал себе под нос, одной рукой удерживая руль, другой перебирая болтающуюся на зеркале цепочку.
Ника почти не слышал его.
Он сунул руку в карман брюк и нащупал телефон — тяжёлый, кнопочный, с чуть потёртым корпусом и крошечным экраном, подсветка которого отдавала зеленоватым светом. Такой, какими гордились в девяностые, как будто это было будущее, помещённое в ладонь.
Он открыл вкладку с сообщениями.
Экран вспыхнул бледным светом, освещая его лицо снизу. Глаза стали ещё темнее.
Список был коротким.
Почти весь — его.
«Ты где?»
«Лука, ответь».
«Я волнуюсь».
«Если злишься — скажи. Только скажи».
«Мне не нравится тишина».
Пальцы скользили по кнопкам, прокручивая вверх.
В самом начале — несколько ответов.
От Луки.
Короткие. Будто написанные наспех.
«Всё нормально».
«Не ищи меня пока».
«Я сам выйду на связь».
И всё.
Дальше — пустота.
Ника нахмурился. Сколько времени прошло?
Пару месяцев?
Год?
Сроки расплывались, как будто память не хотела фиксировать точную дату. Сначала исчезновение казалось временным. Потом тревожным. А затем стало чем-то, о чём трудно говорить вслух.
— Ты кому там пишешь? — лениво спросил Алексей, бросив быстрый взгляд в его сторону.
— Никому, — тихо ответил Ника.
Он снова перечитал первое сообщение Луки.
«Не ищи меня пока».
Пока.
Это слово тогда казалось обещанием.
Теперь — приговором.
За окном лес становился гуще. Между стволами медленно сгущалась темнота.
Ника вспомнил их детство.
Он был младше — всегда на шаг позади, всегда смотрел на брата снизу вверх. Лука умел залезать на самые высокие деревья во дворе, умел спорить со взрослыми так, что те замолкали, умел рассказывать истории, от которых мурашки бежали по коже.
Они делили одну комнату.
Одно одеяло в особенно холодные ночи.
Одну тайну на двоих — что бы ни случилось, они всегда будут вместе.
Ника сглотнул.
Экран телефона чуть дрогнул в его руке — машина подпрыгнула на неровности.
— Всё ещё переживаешь? — Алексей сделал звук потише. В голосе больше не было прежней бравады.
Ника кивнул.
— Он бы не пропал просто так.
— Люди пропадают, — пожал плечами Алексей. — Уезжают. Начинают новую жизнь. Без лишних разговоров.
Ника покачал головой.
— Не он.
Он снова пролистал сообщения вверх, словно надеялся, что где-то между строками появится новое — то, что он раньше не заметил.
Но экран оставался прежним.
Только его слова.
Только его попытки достучаться.
— Мы в детстве, — Ника усмехнулся едва заметно. — Я боялся темноты. Он говорил, что если что-то выйдет из шкафа, он первый с ним разберётся.
Алексей хмыкнул.
— Хороший брат.
— Лучший.
Ника провёл пальцем по кнопкам, словно касался не телефона, а самого воспоминания.
Внезапно экран мигнул.
Подсветка на секунду погасла, затем снова загорелась.
Ника замер.
Список сообщений выглядел так же.
Но в самом верху появилась строка.
Без даты и времени.
Только одно слово.
«Жди».
Сердце Ники ударилось о рёбра.
— Ты это видел? — прошептал он.
— Что? — Алексей нахмурился, бросив взгляд на дорогу, потом на телефон.
Ника моргнул.
Строка исчезла.
Снова только старые сообщения.
Он сжал телефон крепче.
— Ничего, — сказал он после паузы.
Алексей всмотрелся в его лицо.
— Слушай, если хочешь, можем после вечеринки заехать к его старым знакомым. Поспрашивать.
В его голосе прозвучала неожиданная мягкость.
Ника посмотрел на него.
В свете приборной панели черты Алексея казались менее вызывающими, почти уязвимыми.
— Спасибо, — тихо сказал Ника.
Машина продолжала ехать.
Лес по обе стороны дороги стал ещё плотнее.
Где-то в глубине между деревьями мелькнул огонёк — будто отражение экрана телефона, только намного дальше, чем это было возможно.
Ника снова посмотрел на список сообщений.
Палец завис над клавишей «Ответить».
Кому?
Тишине?
Или тому, кто, возможно, всё ещё ждал?
Магнитола замолчала — кассета закончилась, и теперь слышно было только ровное гудение двигателя и шорох шин по асфальту. Лес за окнами стоял плотной стеной, чёрной и неподвижной, словно выжидающей.
Ника держал телефон в ладони, экран уже погас. В отражении стекла его лицо казалось чужим — вытянутым, уставшим, с тенью под глазами. Алексей мельком посмотрел на него, потом снова на дорогу.
— Ты так и не рассказал мне, почему он ушёл.
Вопрос прозвучал спокойно, без насмешки. Почти осторожно.
Ника некоторое время молчал. Его пальцы медленно сжались вокруг телефона, словно он боялся, что тот исчезнет.
— Родители…,— начал он и остановился, будто подбирая не слова, а силы. — Точнее, отец.
Алексей чуть сбавил скорость. Не из-за дороги — из-за интонации.
— Он дал ему выбор, — продолжил Ника, глядя вперёд. — Либо семья, либо его... грязь.
Последнее слово далось ему трудно. Оно прозвучало так, словно принадлежало не ему, а кому-то другому.
Алексей нахмурился.
— Что значит «грязь»?
Ника сглотнул.
— То, кем он был. Кого любил.
В салоне повисла тишина, плотная, как туман.
— Отец сказал, что в его доме не будет позора. Что это против природы. Против Бога. Против крови.
Ника усмехнулся — горько, почти беззвучно.
— Лука стоял тогда в коридоре. Я помню, как лампа над дверью мерцала. Помню его лицо. Он не спорил. Просто слушал.
Алексей крепче сжал руль.
— И что?
— И выбрал уйти.
Ника опустил голову. Его волосы упали на лоб, скрывая взгляд.
— Тогда я его не защитил.
Слова прозвучали тихо, но в них было больше боли, чем в крике.
— Я стоял рядом. Слышал всё. И ничего не сказал.
Алексей выдохнул.
— Ты был младше.
— Это не оправдание.
Ника провёл рукой по лицу.
— Он всегда меня защищал. В школе, во дворе, от отца, когда тот срывался. А я молчал.
— Ты жалеешь, — тихо сказал Алексей.
— Каждый день.
Ника поднял взгляд на дорогу.
— Я думал, он вернётся. Что это просто упрямство. Что отец остынет. Но потом он перестал отвечать. И всё стало пустым.
Алексей некоторое время ехал молча.
— Он знает, что ты на его стороне?
Ника едва заметно покачал головой.
— Я никогда не сказал ему этого вслух.
В отражении лобового стекла на мгновение мелькнула тень — будто на заднем сиденье кто-то сидел. Алексей моргнул, перевёл взгляд в зеркало.
Пусто.
Только их сумки.
— Ты не виноват в том, что твой отец выбрал страх, — сказал он наконец.
Ника слабо улыбнулся.
— Но я виноват в том, что выбрал тишину. То, чего боюсь сам.
Машина свернула на более узкую дорогу. Асфальт стал неровным.
— Если он жив, — произнёс Алексей, — он знает, что ты его ищешь. Я уверен в этом.
Ника посмотрел на тёмный экран телефона.
— А если нет?
Вопрос повис между ними.
Ветер поднялся, и деревья зашевелились, как будто что-то пробежало по их кронам.
Алексей не нашёл ответа.
И дорога впереди казалась длиннее, чем должна была быть. Асфальт местами крошился, и машина мягко покачивалась на неровностях, словно плыла по тёмной воде.
Ника сидел, уткнувшись взглядом в лобовое стекло, будто там, среди отражений и теней, мог увидеть ответ.
Алексей прочистил горло.
— Отец всегда был строг с вами?
Вопрос прозвучал без нажима, скорее как попытка понять.
Ника чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было радости.
— Когда мы были совсем маленькими — нет. Он привил нам любовь к сказкам.
Алексей удивлённо приподнял бровь.
— Серьёзно?
— Да. Читал нам по вечерам. Садился между нашими кроватями, держал книгу одной рукой, а другой перелистывал страницы. Голос у него был глубокий, — Ника на мгновение закрыл глаза. — Он умел делать паузы в нужных местах. Мы с Лукой замирали, когда герой заходил в тёмный лес или открывал запретную дверь.
Машина проехала под нависшими ветвями, и их тени скользнули по стеклу, как иллюстрация к этим словам.
— А потом? — тихо спросил Алексей.
— Потом мы выросли.
Ника посмотрел на свои ладони.
— И сказки закончились. Отец стал говорить, что мир не про чудеса. Что мужчина должен быть сильным, правильным, понятным. Что отклонения — это слабость.
Он усмехнулся.
— Он будто решил, что вырастил нас неправильно. И начал переделывать.
Алексей покачал головой.
— Даже сейчас?
Ника ответил не сразу. Ветер за окнами усилился, машина чуть дрогнула на повороте.
— Они умерли. Отец и мать.
Слова прозвучали ровно, почти бесцветно.
Алексей на секунду замер.
— Оу, чувак, извини.
— Ничего, — тихо сказал Ника. — Ты не специально.
Он смотрел вперёд, но взгляд его был где-то далеко.
— Мать ушла первой. Сердце. Отец спустя полгода. Инсульт. Я тогда уже почти не жил дома.
Алексей крепче сжал руль.
— Лука знал?
— Не знаю.
Ника опустил голову.
— Я писал ему. Ответа не было.
Наступила пауза.
Через некоторое время Алексей осторожно произнёс:
— А твой брат не мог, ну, не говорить родителям о своих предпочтениях? Или его поймали?
Он замялся, смущённо усмехнулся.
— Прости. Понимаю, не моё дело, наверное. Просто мы и так не часто болтаем. А так ты и душу сможешь излить.
Ника не обиделся.
Он задумался, будто снова оказался в том доме, в том коридоре.
— Его не ловили, — сказал он наконец. — Он сам сказал.
— Сам?
— Да.
В голосе Ники появилась странная гордость, смешанная с болью.
— Он устал прятаться. У него был парень. Старше нас. Лука сказал, что больше не хочет жить в страхе. Что если семья — это любовь, то она должна быть честной.
Алексей тихо выдохнул.
— Смелый.
— Безрассудный, — поправил Ника. — Но смелый.
Он вспомнил тот вечер: мать плакала на кухне, отец ходил по комнате, как загнанный зверь. Лука стоял у стены, бледный, но с прямой спиной.
— Он не просил прощения, — прошептал Ника. — Он просто сказал: «Я такой. И не собираюсь становиться другим».
Машина выехала на участок дороги, где асфальт был разбит, и их слегка качнуло.
— А ты? — спросил Алексей. — Ты тогда что чувствовал?
Ника долго смотрел в темноту за окном.
— Страх. За него. За себя. За всех нас. И гордость.
Он сжал кулаки.
— Но я промолчал.
— Может, он знал, что ты на его стороне, — тихо сказал Алексей.
Ника покачал головой.
— Он хотел услышать это. Не догадаться.
Ника сидел, опершись локтем о дверцу, и в окно.
— А ещё он никак не мог сдать тест, чтобы поступить на врача, — сказал он после паузы.
Алексей бросил на него взгляд.
— Лука?
— Угу. Каждый раз — одного балла не хватало. Представляешь? Один. Не два, не десять. Один.
Он усмехнулся, но в этой усмешке чувствовалась усталость.
— Поэтому он поступил на медбрата.
Алексей моргнул.
— Я всю жизнь думал, что существуют только медсестры, чувак.
Ника тихо фыркнул.
— Вот отец думал так же.
— И что, он прям так и говорил?
— Он говорил: «Мужчина должен быть врачом, а не… помощником». Слово «медбрат» он произносил так, будто это диагноз.
Алексей покачал головой.
— Люди странные.
— Люди боятся, — поправил Ника.
Машина на мгновение въехала в участок тумана. Фары расплылись, свет стал молочным, и дорога впереди будто исчезла.
— После каждого провала, — продолжил Ника, — Лука запирался у себя в комнате. Я слышал, как он плачет.
Алексей перестал улыбаться.
— И ты к нему ходил?
— Конечно.
Ника провёл пальцем по запотевшему стеклу, рисуя бесформенную линию.
— Чтобы его успокоить, я покупал самое дешёвое пиво. Денег на другое не хватало. Мы садились на крышу гаража и напивались, глядя на двор.
Он тихо усмехнулся.
— Он говорил, что когда станет врачом, будет лечить людей бесплатно. Особенно тех, у кого нет денег.
— Хороший план, — заметил Алексей.
— Он всегда хотел быть полезным.
— Знаешь, — сказал Алексей, — самый кайф — это не пиво.
Ника повернул к нему голову.
— Не?
— Самый кайф — это накуриться травки.
Он произнёс это с такой серьёзностью, будто делился жизненной мудростью.
Ника покачал головой.
— Ты неисправим.
— Я философ, — возразил Алексей. — Просто в альтернативной форме.
Он улыбнулся, но затем добавил уже мягче:
— Хотя, пиво на крыше звучит круче.
Ника посмотрел в окно.
— Он тогда смеялся сквозь слёзы. Говорил, что если не станет врачом, будет самым заботливым медбратом в мире. И что пациенты всё равно будут любить его больше, чем строгих докторов.
Алексей усмехнулся.
— С таким характером — точно.
— А знаешь, что самое странное? — тихо сказал Ника.
— Что?
— Он никогда не злился на тех, кто его не принимал. Ни на преподавателей, ни на отца. Он злился только на себя.
Ветер усилился. Машину слегка повело, Алексей выровнял руль.
— И ты думаешь, он ушёл из-за этого? — спросил он.
— Нет, — ответил Ника. — Он ушёл, потому что устал доказывать, что имеет право быть собой.
— Ладно, — Алексей попытался вернуть прежний тон. — Если найдём твоего брата, я лично куплю вам нормального пива. Не эту дешевку.
Ника улыбнулся.
— А если не найдём?
Алексей помедлил.
— Тогда я научу тебя курить травку.
Ника тихо рассмеялся — впервые за день по-настоящему.
Дорога впереди всё больше напоминала забытую тропу, чем трассу к вечеринке. Разметка исчезла, асфальт стал ещё темнее.
Алексей постучал пальцами по рулю, потом искоса взглянул на Нику.
— Может, у тебя есть предположение, куда он мог уехать? Ну знаешь, была, может, мечта?
Он попытался сказать это легко, но вопрос повис в воздухе тяжёлым.
Ника не сразу ответил.
— Мечта, — тихо повторил он.
Телефон всё ещё лежал в его ладони, как якорь в реальности.
— Он говорил, что хочет уехать туда, где его никто не знает. Где можно начать с чистого листа. Без фамилии. Без отца.
Алексей кивнул.
— Классика жанра. Большой город?
— Возможно. Он любил море.
— Море? — Алексей усмехнулся. — Романтик, значит.
— Он говорил, что у воды легче дышится. Что шум волн заглушает чужие голоса.
Машина выехала на мост через узкую речку. Внизу блеснула тёмная вода, отражая фары и ломая их на дрожащие полосы.
— Он хотел работать в больнице у побережья, — продолжил Ника. — Представлял, как будет выходить после смены и сидеть на пирсе. Говорил, что пациенты на курортах добрее.
Алексей фыркнул.
— Он явно никогда не видел туристов в сезон.
Ника усмехнулся.
— Да, в этом он был наивен.
Мост закончился, но ощущение перехода не исчезло. Лес по другую сторону казался другим — деревья выше, ветви сплетены плотнее.
— Ещё он мечтал о Тбилиси, — добавил Ника тихо. — Говорил, что хочет почувствовать себя дома по-настоящему. Не в доме, где стены давят, а в городе, где люди не шепчутся за спиной.
— А ты? — спросил Алексей. — Ты бы поехал за ним?
Ника повернул к нему голову.
— Если бы он позвал — да.
Ветер ударил в бок машины, стекло задребезжало.
— Знаешь, — Алексей задумчиво нахмурился, — если человек любит море, он редко уезжает в горы. Это я как эксперт по фильмам говорю.
— В твоих фильмах герой всегда находит брата в финале? — спросил Ника.
— Почти всегда. Если бюджет позволяет.
Ника тихо рассмеялся.
Смех прозвучал искренне, но тут же погас.
— Он однажды сказал, — произнёс он после паузы, — что если пропадёт, чтобы я не искал его там, где светло.
Алексей нахмурился.
— Это как?
— Он улыбнулся и сказал: «Я не люблю яркие витрины. Мне больше по душе тихие места».
Машина проехала мимо заброшенной заправки. Вывеска качалась на ветру, издавая скрип, похожий на приглушённый стон.
— Тихие места — это звучит подозрительно, — пробормотал Алексей.
— Он любил библиотеки, маленькие клиники, старые дворы. Места, где никто не спрашивает лишнего.
— Ну, если он где-то работает медбратом у моря, — Алексей попытался улыбнуться, — то, возможно, прямо сейчас спасает какого-нибудь туриста от солнечного удара.
— Или спорит с врачом о диагнозе, — добавил Ника.
Они переглянулись.
В этот момент дорога впереди словно потемнела ещё сильнее, хотя фары светили так же ярко.
— А если он не уехал? — тихо сказал Алексей.
Ника сжал телефон.
— Тогда я найду его.
Слова прозвучали спокойно, но в них чувствовалась сталь.
А лесЛвсё не заканчивался.
Он тянулся вдоль дороги плотной стеной, словно чёрное море без волн. Воздух стал гуще, как перед грозой, хотя небо было чистым, и луна висела над кронами, бледная, будто усталая.
Алексей поёрзал в кресле, потянулся к магнитоле, но не включил её. Тишина казалась более уместной — и более тревожной.
— Без понятия, как я смогу тебе помочь, чувак, — произнёс он, не отрывая взгляда от дороги, — но я буду рад стать тоже типа детективом в твоём расследовании!
Он попытался придать голосу бодрость, даже приподнял подбородок, словно уже представлял себя в плаще с поднятым воротником.
Ника посмотрел на него сбоку.
— Так, Шерлок, — сказал он с едва заметной улыбкой, — лучше скажи, почему мы так долго через лес едем?
Алексей хмыкнул.
— Потому что лес длинный?
— Тебе не кажется, что ты немного заблудился?
Вопрос прозвучал мягко, но между строк проскользнула настороженность.
Алексей возмущённо выпрямился.
— Обижаешь, дружище! Я тот ещё водила!
Он похлопал по рулю так, будто это был преданный конь.
— Да и это у нас в крови. Мой батя, дядя, дед — дальнобойщики! Мы с молоком матери впитываем чувство дороги!
Ника скептически посмотрел на бесконечную аллею впереди.
— Твоя кровь сейчас, похоже, ведёт нас в филиал «Пиздец, мы не выберемся».
— Не драматизируй, — отмахнулся Алексей. — Мы просто срезаем путь.
— Срезаем? — Ника оглянулся назад. Дорога за ними выглядела так же, как впереди. Ни поворотов, ни развилок. — Я не помню, чтобы мы сворачивали.
Алексей на секунду замолчал.
Он действительно не помнил.
— Ну, значит, дорога сама свернула, — пробормотал он.
— Отлично. Теперь асфальт принимает решения за нас.
Машина проехала мимо покосившегося указателя. Надпись на нём была выцветшей, почти стёртой, словно её долго тёрли чем-то шершавым.
— Ты видел название? — спросил Ника.
— Нет.
— Я тоже.
Алексей кашлянул.
— Это атмосферно.
— Это подозрительно.
Вдруг где-то справа в лесу мелькнуло движение. Не огонёк — скорее тень, отделившаяся от ствола и снова слившаяся с ним.
Алексей сделал вид, что не заметил.
— Ладно, детектив, — сказал он бодро, — если мы заблудились, то это отличный шанс потренировать дедукцию.
— Твоя дедукция подсказывает, что вечеринка находится в чаще?
— А вдруг это тематическая тусовка? Типа «Потерянные души девяностых»?
Ника усмехнулся.
— Тогда мы идеально вписываемся.
Смех прозвучал коротко и растворился в шуме двигателя.
— Слушай, — Ника снова посмотрел вперёд. — Тебе не кажется, что деревья стали выше?
Алексей скосил глаза на кроны.
Они и правда тянулись вверх, почти смыкаясь над дорогой, словно образуя арку.
— Это перспектива, — уверенно заявил он. — Оптический эффект.
— Конечно. И указатель без названия — тоже оптический эффект?
Алексей не ответил.
Он сбавил скорость.
— Просто странно, — добавил Ника тише. — Мы едем уже минут сорок. А по карте до деревни должно быть двадцать.
— Карты врут, — буркнул Алексей. — Особенно если они у меня в голове.
Ника посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты ведь не пил перед поездкой?
Алексей возмущённо фыркнул.
— Я ответственный водитель!
Пауза.
— Почти.
Ника покачал головой.
— Шерлок, если мы сейчас увидим табличку «Добро пожаловать в никуда», я выхожу.
— Не выйдешь, — парировал Алексей. — Ты боишься темноты.
Ника замолчал.
— Раньше боялся, — сказал он спустя мгновение. — Когда Лука был рядом, не боялся.
Слова повисли в воздухе, и юмор будто отступил на шаг.
Лес впереди внезапно расступился, открывая узкий поворот, которого раньше не было видно.
Алексей выдохнул.
— Вот! Видишь? Я же говорил, я тот ещё водила.
Ника прищурился.
— А ты уверен, что этот поворот ведёт туда, куда нужно?
Алексей улыбнулся.
— Дружище, в жизни главное — уверенность.
Машина вошла в поворот.
На секунду показался силуэт чего-то стоящего чуть в стороне — слишком неподвижного, чтобы быть человеком, и слишком чётко очерченного, чтобы быть деревом.
Алексей моргнул.
— Ты это видел? — спросил Ника.
Алексей сглотнул.
— Видел, — признался он тихо. — Но, как настоящий детектив, предлагаю считать это галлюцинацией до выяснения обстоятельств.
Ника усмехнулся.
— Отличный план, Шерлок.
Машина продолжила путь, а лес позади сомкнулся, словно дверь, которую за ними аккуратно закрыли.
***
Дом стоял на отшибе, за полосой старых елей, и казался слишком большим для этой тишины. Двухэтажный, с облупленной краской и окнами, в которых свет горел только на первом этаже. Когда-то была клиника — настоящая, с белыми стенами и запахом антисептика. Теперь от прежней не осталось ничего. Что смогло уцелеть, перекочевало в этот дом, что стал свокобрвзной клиникой. Металлические столы, пара медицинских ширм и шкаф с лекарствами, собранными Валентином и Лукой по кусочкам, словно мозаика из чужих жизней.
В коридоре сквозило. Половицы тихо поскрипывали, будто переговаривались между собой.
Тамара стояла у окна, обхватив себя руками. Её плечи были напряжены, как струны. В свете лампы её лицо казалось почти прозрачным, а глаза — слишком большими для этой хрупкой фигуры.
Тимофей сидел на краю старого медицинского стола, болтая ногой. Он улыбался — как всегда. Его улыбка была странной: не радостной, не насмешливой, а будто приклеенной к лицу. Словно он однажды решил, что с ней жить проще — и больше не снимал.
— Так, раз уж ты решила пожить со мной, — начал он бодро, оглядывая комнату, — надо установить правила. Я, например, не делюсь последним печеньем. Это святое.
Тамара обернулась к нему. Губы её дрогнули.
— У-у мен-ня н-н-не бы-ыло в-ариан-нта, — выговорила она, и каждое слово давалось ей с усилием. — Не-е-ервных ср-р-рывов ст-тало ч-чаще, че-ем я ож-жи-идала.
Она опустила взгляд, словно извинялась за сам факт своего существования.
Тимофей кивнул с преувеличенной серьёзностью.
— Да, конечно, я так и понял.
Он подмигнул ей — слишком легко и игриво для сказанного.
— Впрочем, тебе не привыкать. Или ты уже забыла, как мы вместе в дурдоме торчали?
Он произнёс это почти весело, будто вспоминал летний лагерь.
— Хотя ты раньше меня вышла, — продолжил он, спрыгивая со стола. — А я лет десять там проторчал. Паршиво, знаешь ли.
Он сказал это с той же улыбкой.
Тамара вздрогнула. Не от слов — от интонации.
— Я н-не з-заб-была, — прошептала она. — Т-ты т-тогда вс-сег-да у-улыб-бался.
Тимофей подошёл ближе. Его шаги были бесшумными, почти кошачьими.
— А что мне оставалось? — мягко спросил он. — Если не улыбаться, они начинают задавать вопросы.
Он остановился напротив неё. Слишком близко.
— Ты знаешь, — добавил он, склонив голову набок, — у тебя сейчас такой взгляд, будто ты собираешься либо заплакать, либо ударить меня стулом.
Тамара нервно сглотнула.
— Я н-не б-бью л-людей ст-стульями.
— Жаль, — усмехнулся он. — Это добавило бы нашим отношениям остроты.
Она подняла на него глаза.
— У н-нас н-нет от-нош-шений.
Тимофей театрально прижал ладонь к груди.
— Как это нет? Ты живёшь в моём доме. Это уже почти брак по меркам дурдома.
Тамара невольно фыркнула. Звук получился тихим.
В комнате повисла пауза.
Где-то наверху скрипнула доска. Дом словно напоминал о своём присутствии.
Тамара вздрогнула и шагнула ближе к Тимофею, почти не осознавая этого.
Он заметил.
Его улыбка стала мягче.
— Эй, — сказал он уже без шутки. — Здесь безопасно.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Т-ты г-говоришь эт-то т-так, б-будто з-знаешь.
— Я не знаю, — признался он. — Но звучит обнадёживающе, правда?
Она закусила губу.
— Я б-боюсь, ч-что с-снова н-не с-справлюсь.
Тимофей наклонился чуть ближе, и между ними осталось расстояние, которое можно было измерить дыханием.
— Ты уже справилась, — тихо сказал он. — Ты здесь.
Тамара почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Не от страха.
— Т-ты вс-сегда г-говоришь т-так, с-словно в-всё — эт-то ш-шутка.
— Это не шутка, — ответил он неожиданно серьёзно. — Просто если я перестану шутить, станет слишком жутко и серо.
Он осторожно коснулся её руки. Легко, будто проверяя, не исчезнет ли она.
Она не отдёрнула ладонь.
— И к-кто т-ты т-тогда? — прошептала она.
Тимофей улыбнулся снова, но теперь в его глазах мелькнула усталость.
— Тогда я просто человек, который десять лет смотрел в белый потолок и думал, что мир закончился.
Он склонился ещё ближе.
— А сейчас мир стоит передо мной и заикается.
Тамара покраснела.
— Эт-то н-не с-смешно.
— Я и не смеюсь.
Тамара села на краю кушетки. Она смотрела не на Тимофея — на его руки.
Тимофей стоял у окна, спиной к ней. Улыбка всё ещё держалась на его лице, как привычка, которую невозможно бросить. Он что-то рассматривал во дворе.
— Т-тимофей, — позвала она тихо.
— М-м? — отозвался он, не оборачиваясь. — Если это вопрос о совместном бюджете, то у нас его нет. Мы живём в постапокалипсисе, детка.
Она сглотнула.
— Т-ты ж-жалеешь?
Он повернул голову, но не полностью. Только профиль. Губы изогнулись чуть шире.
— Это слишком общее понятие. О чём именно?
Её дыхание сбилось.
— О т-том, ч-что с-сделал с В-владом.
Пауза.
Даже дом будто замер.
Тимофей медленно повернулся к ней лицом.
— А-а, — протянул он мягко. — Ты об этом.
Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один.
— Конкретизируй, пожалуйста. Я много чего сделал в своей жизни. Мне нужен список.
Тамара вздрогнула, но не отвела взгляда.
— Т-ты в-выколол е-ему г-глаза. О-отвёрткой.
Улыбка Тимофея не исчезла.
Она лишь стала тоньше.
— Он не хотел говорить, где Татьяна, — произнёс он спокойно. — А нам очень нужно было знать.
— Эт-то н-не о-ответ, — прошептала Тамара.
Он остановился прямо перед ней.
— Ты спросила, жалею ли я.
Он наклонил голову набок, словно действительно размышлял.
— Жалею ли я, — повторил он тихо. — О том, что спас человека?
Его голос звучал почти ласково.
— Я н-не с-спрашиваю о м-мотивах, — сказала Тамара, заставляя себя говорить ровно. — Я с-спрашиваю о б-боли.
Он улыбнулся шире.
— Чьей?
Она закрыла глаза на мгновение.
— Е-его. И т-твоей.
Тимофей опёрся ладонями о кушетку по обе стороны от неё. Теперь он был совсем близко.
— Его боли я не чувствовал, — сказал он спокойно. — А свою, — он пожал плечами. — Я с ней знаком давно.
Тамара смотрела на него так, будто пыталась увидеть не лицо, а что-то глубже.
— Т-ты х-хотел э-этого?
Он усмехнулся.
— Хотел, чтобы он заговорил.
— Н-нет, — она покачала головой. — Х-хотел л-ли т-ты с-самого п-процесса?
В её голосе дрожал страх — и странная, болезненная искренность.
Тимофей не отвёл взгляд.
— Ты задаёшь очень интимные вопросы.
— О-ответь.
Он выпрямился.
Несколько секунд молчал, глядя на неё сверху вниз.
— В школе меня били, — произнёс он неожиданно ровно. — Долго. Методично. Я привык к боли. Она стала чем-то понятным. Думал, что рассказывал тебе, но потом вспомнил, что болтала в дурке, в основном, ты.
Он провёл пальцем по краю металлического стола.
— В один момент я дал сдачи. Случайно сильнее, чем нужно. И человек умер.
Он говорил об этом так, будто вспоминал плохую оценку.
— С тех пор я понял одну вещь: боль — это язык. Люди начинают говорить, когда им больно.
Тамара побледнела.
— Эт-то т-ты с-себе о-оправдание п-при-думал?
Он наклонился к ней снова, и его дыхание коснулось её щеки.
— Нет. Это просто факт.
Она не отпрянула.
— И т-тебе н-нравится?
Он усмехнулся почти игриво.
— Мне нравится контроль.
Её пальцы дрогнули, но она всё ещё смотрела ему в глаза.
— Т-ты н-не б-боялся, ч-что п-перейдёшь ч-черт-ту?
— Я давно её перешёл.
Он сказал это мягко. Почти нежно.
Тамара глубоко вдохнула.
— Я б-боюсь т-тебя.
Улыбка его стала неожиданно тёплой.
— Знаю.
— И в-всё р-равно, — она замолчала, собираясь с силами. — Я н-не х-хочу у-уходить.
Он замер.
Впервые за всё время в его взгляде мелькнуло что-то не ироничное. Не игра.
— Это самый странный комплимент, который я получал, — тихо сказал он.
— Т-ты ж-жалеешь х-хотя б-бы о т-том, ч-что э-это с-сделало с т-тобой?
Он посмотрел на её пальцы, потом на её лицо.
— Со мной это ничего не сделало, — ответил он после паузы. — Я таким был и раньше.
— Н-не п-пытайся б-быть ч-чудовищем, — прошептала она.
Он склонился к её уху.
— А если мне идёт?
Тамара дрогнула, но тихо усмехнулась сквозь страх.
— И-дёт, н-но я в-всё р-равно б-буду с-спрашивать.
Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её глаза.
— Спрашивай, — сказал он. — Мне нравится, когда ты не боишься.
Она глубоко вдохнула.
— М-може-ешь т-тоже з-задавать мн-не во-опросы.
Её голос дрожал, но в нём было что-то новое. Почти вызов.
Тимофей замер на секунду, а потом его улыбка стала шире. Слишком довольной.
— О, отлично.
Он отстранился на шаг, словно собирался начать допрос по всем правилам жанра. Прошёлся вдоль стола, провёл пальцами по холодному металлу, изобразил задумчивость.
— Ты считаешь странным и опасным только меня? — спросил он мягко. — Или кто-то ещё вызывает у тебя недоверие? Даже если это, на вид, самый невинный человек?
Он остановился напротив неё, склонив голову.
— Например, Валентин. Или Лука. Или Лариса. Или… — он прищурился, — может, ты подозреваешь саму себя?
Тамара сглотнула.
— Т-ты п-пытаешься п-перевести р-разговор.
— Я наслаждаюсь процессом, — поправил он с лёгкой усмешкой.
Она подняла на него глаза.
— Я б-боюсь т-тебя. Э-это п-правда. Н-но н-не т-только т-тебя.
Он сделал вид, что удивлён.
— О? Значит, у меня есть конкуренты?
Она едва заметно фыркнула.
— Н-не п-пытайся ш-шутить.
— Я не пытаюсь. Я живу так.
Он сел на стол, свесив ноги, и посмотрел на неё сверху вниз.
— Ну же. Кто ещё?
Тамара задумалась, пальцы её дрогнули.
— Л-люди, к-которые с-слишком х-хорошие.
Тимофей приподнял бровь.
— Это звучит обидно для хороших людей.
— Т-те, к-кто н-никогда н-не з-злится. К-кто вс-сегда с-спокоен. К-кто г-говорит п-правильные с-слова.
Она перевела дыхание.
— Т-ты, по к-крайней м-мере, ч-честный.
Он тихо рассмеялся.
— Вот это поворот. Меня только что похвалили за садизм.
— Я н-не х-валила, — тихо возразила она. — Я с-сказала, ч-что т-ты н-не п-прячешься.
Он наклонился вперёд, опершись локтями на колени.
— А если я прячусь лучше, чем ты думаешь?
В её взгляде мелькнула тень.
— Т-тогда э-это с-страшнее.
Он спрыгнул со стола и подошёл ближе. Медленно, будто проверяя её реакцию.
— А ты? — спросил он тихо. — Ты вызываешь у себя недоверие?
Она опустила глаза.
— Д-да.
— Почему?
— П-потому ч-что я о-оста-аюсь.
Он нахмурился — почти незаметно.
— Остаёшься где?
— Р-рядом с т-тобой.
В комнате стало тихо.
Он протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её лица. Касание было неожиданно бережным.
— Это не преступление, — произнёс он мягче, чем прежде.
— Я з-знаю, ч-что т-ты с-способен на ж-жестокость, — продолжила она, едва слышно. — И в-всё р-равно м-меня т-тянет.
Он улыбнулся — но на этот раз без привычной насмешки.
— Это самый тревожный флирт, который я переживал.
Она посмотрела на него сквозь ресницы.
— Т-ты з-задаёшь в-вопросы, б-будто п-проверяешь м-меня.
— Я и проверяю, — честно ответил он.
— И к-как р-результат?
Он сделал шаг ближе, почти касаясь её.
— Ты не убегаешь. Ты боишься, но смотришь прямо. Это редкость.
Она тихо выдохнула.
— А т-ты х-хочешь, ч-чтобы я у-убежала?
Он задумался на мгновение.
— Нет.
Его пальцы коснулись её запястья. Пульс под кожей бился часто.
— Я хочу, чтобы ты понимала, кто я. И всё равно оставалась.
Тамара подняла взгляд.
— Э-это п-похоже н-на у-угрозу.
— Это похоже на просьбу, — тихо ответил он.
Снаружи ветер усилился, ветки стукнули в стекло.
Она сжала его руку.
— Я н-не с-считаю т-тебя ч-чудовищем.
Он наклонился ближе.
— А кем?
Её губы дрогнули.
— Ч-человеком, к-который б-больше ч-чем п-притворяется.
Он замер.
Улыбка осталась — но теперь в ней было что-то почти уязвимое.
— Осторожнее, Тамара, — прошептал он. — Я могу начать соответствовать.
Она тихо улыбнулась в ответ.
— П-попробуй.
И на мгновение напряжение между ними стало не угрозой, а тонкой нитью, связывающей двух людей, которые слишком хорошо знали тьму — и всё же стояли друг напротив друга, не отводя глаз.
Её пальцы не отпускали его руку, но теперь это было похоже не на страх, а на упрямство.
Тимофей смотрел на неё с тем выражением, которое у него появлялось редко — без игры, без нарочитой театральности.
— Ты хотела, чтобы я был честным, — произнёс он тихо. — Ладно.
Он медленно высвободил руку и прошёлся по комнате, как будто собирался объявить приговор.
— Я не доверяю Валентину.
Тамара моргнула.
— П-почему?
— Потому что он слишком правильный, — ответил Тимофей спокойно. — Всегда знает, как надо. Всегда держит спину прямо. Такие люди опасны. Они верят в свою правоту больше, чем в людей.
Он остановился у медицинского шкафа, провёл пальцем по стеклу.
— Он смотрит на всех, как на пациентов. Даже когда не в халате.
Тамара нахмурилась.
— Э-это н-не з-зло.
— Это контроль, — поправил он. — Просто в более приличной упаковке.
Он обернулся.
— Лука.
Имя прозвучало иначе — без насмешки.
— Е-ему т-ты т-тоже н-не д-доверяешь?
— Доверяю. Но не до конца.
— П-почему?
Тимофей пожал плечами.
— Он слишком много пережил. Люди после такого либо становятся святыми, либо ломаются. А я не уверен, кем он станет в критический момент.
Он усмехнулся.
— Хотя у него хороший вкус в мужчинах. Это плюс.
Тамара едва заметно улыбнулась.
— Т-ты н-невыносим.
— Я стараюсь.
Он снова подошёл ближе.
— Ещё я недолюбливаю Татьяну.
Тамара удивлённо вскинула голову.
— Ч-что?
— Она смотрит на меня так, будто уже вынесла приговор, — сказал он спокойно. — И знаешь что? Она, вероятно, права. Это раздражает.
— О-на п-просто з-защищает с-своих.
— Я тоже защищаю, — мягко ответил он. — Просто у меня методы менее эстетичные.
Он склонился к ней чуть ближе.
— А ещё я не доверяю людям, которые никогда не кричат.
— Э-это к-кто?
— Те, кто улыбаются и терпят. А потом однажды исчезают.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Такие, как ты.
Тамара вздрогнула.
— Я н-не и-исчезну.
— Уверена?
Его голос стал тише.
— Я п-пыталась, — призналась она едва слышно. — Р-раньше. Н-но н-не смогла.
Он внимательно изучал её лицо, будто впервые видел.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Тогда я, возможно, начну доверять тебе больше, чем остальным.
— Э-это ч-что, к-комплимент?
— Это угроза, — усмехнулся он. — Если я начну доверять, мне придётся защищать. А я делаю это радикально.
Она чуть приподняла подбородок.
— Я з-знаю.
Он остановился прямо перед ней.
— И всё равно не убегаешь.
— А т-ты х-хочешь, ч-чтобы я б-боялась б-больше?
Его губы дрогнули.
— Нет. Мне нравится, когда ты задаёшь неудобные вопросы. Это держит меня в тонусе.
Она осторожно коснулась его щеки.
— Т-ты н-не т-такой, к-как х-хочешь к-казаться.
Он тихо рассмеялся.
— Это самое опасное, что ты могла сказать.
— П-почему?
Он наклонился к её лбу, почти касаясь.
— Потому что если ты права, мне придётся что-то менять.
— И к-кого т-ты д-действительно б-боишься? — прошептала она.
Он замолчал на мгновение.
— Себя, — ответил он без улыбки. — В тот момент, когда мне понравится причинять боль больше, чем защищать.
Тамара не отвела взгляда.
— Т-тогда я б-буду с-спрашивать, — сказала она тихо. — Ч-чаще.
Уголок его губ снова приподнялся.
— Отлично. Мне нужен личный надзиратель.
Он смотрел на неё так, словно только что признался в чём-то большем, чем недоверие.
***
В доме пахло жареным луком и свежевыстиранным бельём. Никакой мистики — только день, кухня и жизнь, которая почему-то решила продолжаться.
Лариса стояла у плиты в растянутой футболке и старых спортивных штанах. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались упрямые пряди. Она помешивала что-то в сковороде с таким выражением лица, будто это был её личный враг.
Виталий сидел за столом, окружённый разобранным тостером, отвёрткой и инструкцией, которую он принципиально не читал.
— Я просто говорю, — начал он важно, — что если техника перестаёт работать, это вызов. Личный.
— Тебя никто не вызывал, — сухо отозвалась Лариса, не оборачиваясь. — Он просто не поджаривает хлеб. Смирись.
— Это вопрос уважения, — продолжил Виталий, склонившись над внутренностями тостера. — Он должен понимать, кто в доме главный.
— Он понимает, — кивнула она. — Это я.
Он поднял на неё взгляд.
— Очень смешно.
— Я не шучу. Ты уже сорок минут разговариваешь с бытовой техникой.
— Я веду переговоры.
Лариса наконец повернулась к нему, опираясь бедром о столешницу.
— Если ты его сломаешь окончательно, я заставлю тебя жарить хлеб на сковороде каждое утро. И смотреть, как я ем.
— Это угроза или романтическое предложение?
Она прищурилась.
— Зависит от того, как ты жаришь.
Виталий ухмыльнулся.
— Я многогранен.
— Ты самоуверен.
— Это разные слова для одного и того же качества.
Она подошла ближе и заглянула в разобранный тостер.
— Ты вообще понимаешь, что делаешь?
— Конечно. Вот это… — он ткнул отвёрткой в провод, — провод.
— Гениально.
— А вот это, — он нахмурился, — возможно, лишняя деталь.
— Лишняя? — Лариса медленно перевела взгляд на него. — Он был рабочим до твоего вмешательства.
— Он был морально нестабилен, — возразил Виталий. — Я почувствовал.
Она покачала головой и вернулась к плите.
— Ты чувствуешь только драму.
— Неправда. Я чувствую ещё и запах подгорающего.
Лариса замерла, потом бросилась к сковороде.
— Чёрт!
Виталий довольно улыбнулся.
— Видишь? Я полезен.
— Ты сглазил.
— Я вдохновил.
Она убавила огонь, шумно выдохнула и повернулась к нему.
— Если уж мы живём вместе, — произнесла она медленно, — давай договоримся. Ты не трогаешь технику. Я не трогаю твой блокнот.
Виталий прижал руку к груди.
— Это шантаж.
— Это баланс.
Он отложил отвёртку и встал. Подошёл к ней, остановился слишком близко — так, что она почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки.
— А если я хочу трогать и технику, и тебя?
Лариса подняла бровь.
— У тебя проблемы с приоритетами.
— У меня широкий спектр интересов.
Она протянула ему деревянную лопатку.
— Тогда прояви интерес к обеду.
Он послушно взял её, но не отошёл.
— Ты заметила, что мы стали скучными? — спросил он вдруг.
— В каком смысле?
— Мы спорим о тостере. Раньше мы спорили о смысле жизни. И как выбраться из этого городка.
— Смысл жизни — не ломать тостеры, — невозмутимо ответила она.
Он наклонился к её уху.
— А целоваться на кухне — это скучно или ещё допустимо?
Она медленно повернула голову, их лица оказались почти вплотную.
— Зависит от качества исполнения.
— Я готов к тестированию.
— У тебя уже есть один провал за день, — напомнила она, кивнув в сторону стола.
Он фыркнул.
— Тостер — сложный партнёр. Ты — проще.
— Это оскорбление?
— Это комплимент.
Она сделала шаг назад, но только затем, чтобы оценить его взглядом.
— Если ты сейчас меня поцелуешь, — произнесла она спокойно, — обед догорит.
— Жертвы неизбежны.
— Тогда ты будешь есть уголь.
Он задумчиво посмотрел на сковороду, потом снова на неё.
— Ладно. Отложим катастрофу.
Он всё же поцеловал её — коротко, сдержанно, будто проверяя температуру воды.
Лариса усмехнулась.
— Неплохо.
— Неплохо? — возмутился он. — Это максимум, который разрешён при включённой плите.
Она выключила огонь.
— А теперь?
Он посмотрел на неё с тем самым выражением, в котором всегда было чуть больше дерзости, чем следовало.
— А теперь, — сказал он тихо, — я чувствую, что тостер окончательно проиграл.
И в их обычной кухне, среди подгоревшего обеда и разобранной техники, было столько жизни, что никакая поломка уже не казалась трагедией.
— К слову, — произнёс он с важностью человека, делающего научное открытие, — я заметил, что спать ты стала лучше. Уверен, дело в моём массаже, Лариска.
Она закрыла глаза и тихо выдохнула.
— Господи боже…
— Ну а что? Разве нет? — он чуть усилил нажим, явно довольный собой.
— Виталий, — протянула она с усмешкой.
— Да-да, я понимаю, скромность украшает. Но кто-то должен говорить правду.
Она повернула голову и посмотрела на него через плечо.
— Ты себе сейчас памятник ставишь?
— Минимум бюст, — серьёзно кивнул он. — В холле. Чтобы все знали, кто ответственен за твой здоровый сон.
— Ты невыносим.
— Зато полезен.
Она фыркнула, но не отстранилась. Его пальцы скользнули ниже, к лопаткам, и он вдруг стал осторожнее.
— А если серьёзно, — сказал он уже без привычной бравады, — я правда рад за тебя. Мы слишком много пережили. Ты особенно.
В комнате стало тише.
Лариса отвела взгляд. Улыбка исчезла, уступив место усталости, которая жила где-то глубоко под кожей.
— Хуже всех пришлось Тане, — произнесла она тихо. — Сам знаешь. Луке нелегко. Сергею. Валентину.
Виталий кивнул. Его руки продолжали двигаться, но теперь медленнее.
— Да. Каждый тащит что-то своё.
Он на секунду задумался, потом добавил:
— Но ты тоже не железная.
— Я не жалуюсь.
— А я и не говорю, что жалуешься. Ты, наоборот, слишком молчишь.
Она повернулась к нему лицом, подтянув плед к подбородку.
— И что? Предлагаешь начать истерить?
— Предлагаю иногда позволять себе быть слабой.
— С тобой? — она прищурилась.
— Со мной безопасно, — заявил он с преувеличенной уверенностью.
— Это ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Я, между прочим, человек науки. У меня всё под контролем.
Она оглядела комнату, где на кресле лежали его разбросанные бумаги, а на полу — отвертка, забытая со вчерашнего дня.
— У тебя даже носки не под контролем.
— Это стратегический хаос.
Лариса тихо рассмеялась. Смех вышел мягким, почти удивлённым.
— Знаешь, — сказала она, — когда ты так говоришь, кажется, что всё не так уж страшно.
Он чуть наклонился ближе.
— Вот. Видишь? Я не только массажист, я ещё и психотерапевт.
— Ты слишком много на себя берёшь.
— Я просто много беру. В том числе тебя.
Она легонько толкнула его в плечо.
— Самодовольный.
— Но эффективный.
Она смотрела на него несколько секунд, изучая. В его глазах всё ещё плясали искры иронии, но под ними было что-то более упрямое — желание, чтобы она действительно спала спокойно.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Он замер.
— Это что, официальное признание моей заслуги?
— Не перегибай.
— Поздно, я уже мысленно оформляю диплом.
Она покачала головой, но её пальцы скользнули по его запястью.
— Нам всем тяжело, Виталий.
— Знаю.
— И я не хочу, чтобы ты делал вид, будто всё шутишь.
Он чуть смягчился.
— Я не делаю вид. Я просто не хочу, чтобы нас окончательно задавило.
Пауза повисла между ними — не тяжёлая, а плотная, наполненная тем, что не нужно озвучивать.
— Таня... — тихо добавил он. — Ей правда досталось больше всех.
— Да.
— И всё равно она держится.
— Потому что иначе нельзя. И в этом есть заслуга Льва. Никогда бы не подумала, что такой как он способен так сильно любить.
Он посмотрел на Ларису пристально.
— Тебе тоже можно иногда не держаться.
Она медленно протянула руку и коснулась его щеки.
— Только если ты не будешь хвастаться потом, что это из-за твоего массажа.
Он улыбнулся.
— Никаких гарантий.
Она покачала головой, но придвинулась ближе, устраиваясь так, чтобы его рука осталась на её плечах.
В комнате было тихо. За окном продолжал шептать ветер, но внутри дома было тепло.
— Всё-таки, — пробормотал он, — мой вклад в твоё эмоциональное восстановление недооценён.
— Замолчи, — улыбнулась она.
И на этот раз в её голосе не было усталости.
— К слову, — продолжил он небрежно, но с тем самым тоном, который означал: сейчас будет провокация, — как я заметил, ты уже точно доверяешь Льву Таню. Раньше ты будто не до конца доверяла ему.
Лариса замерла на секунду, потом медленно повернулась.
— Ты сейчас анализируешь меня или ревнуешь?
— Я? — Виталий приложил ладонь к груди. — Я наблюдаю. Это научный интерес.
— Ага. Очень научный.
Она поставила кружку на стол и села напротив него.
— И что именно ты заметил, профессор?
— Ты перестала смотреть на него так, будто он в любой момент достанет нож.
Лариса усмехнулась.
— Он, кстати, мог бы.
— Вот именно.
Виталий склонил голову набок.
— Помнишь, когда он только появился? Каменное лицо, взгляд как у человека, который мысленно уже похоронил всех вокруг. Говорил так, будто каждое слово — приговор.
— Помню, — кивнула Лариса. — Таня тогда тоже помнила.
Она прищурилась, и в её глазах мелькнуло озорство.
— Самое смешное, что ещё до знакомства с ним она уверенно заявляла, что такой типаж вообще не в её вкусе.
Виталий оживился.
— О, это я хочу услышать.
— Хмурый, слишком молчаливый, с этим его ледяным взглядом, — начала Лариса, загибая пальцы. — Холодный. Грубый. С лицом, будто он всегда недоволен миром.
— И с этим его привычным «я сам разберусь», — добавил Виталий.
— Да! — Лариса рассмеялась. — Она говорила, что мужчины, которые ведут себя так, как будто их никто не понимает, — это клише.
— И вот теперь…
— И вот теперь она смотрит на него так, будто это лучший выбор в её жизни.
Виталий театрально покачал головой.
— Ирония любит драму.
— Нет, — поправила Лариса мягче. — Ирония любит правду. Просто иногда она приходит в кожаной куртке и с выражением лица «я никому ничего не должен».
Виталий усмехнулся.
— Он и правда изменился.
— Или просто перестал притворяться, — задумчиво сказала Лариса.
Пауза растянулась, но не стала тяжёлой.
— Ты всё равно ему не доверяла, — заметил Виталий. — Долго.
— Конечно. Он появился из ниоткуда. Холодный, закрытый. Слишком уверенный. Такие люди не внушают спокойствия.
— А сейчас?
Лариса пожала плечами.
— Сейчас я вижу, как он смотрит на Таню.
— И?
— И понимаю, что он за неё убьёт.
Виталий хмыкнул.
— Это у нас уже почти стандарт романтики.
— Да, но в его случае это не поза. Он действительно способен.
Виталий наклонился вперёд.
— И тебя это больше не пугает?
Лариса задумалась.
— Пугает. Но теперь я знаю, что его жестокость направлена не внутрь, а наружу.
— Прекрасное описание, — усмехнулся он. — Почти рекламный слоган.
Она бросила в него тряпкой.
— Не язви.
— Я не язвлю. Я просто отмечаю, что ты изменила мнение.
— Люди меняются.
— Или мы начинаем видеть их настоящими.
Она посмотрела на него пристально.
— Ты к чему клонишь?
Он развёл руками.
— Ни к чему. Просто интересно наблюдать, как человек, который когда-то казался угрозой, становится опорой.
Лариса усмехнулась.
— Ты сейчас философствуешь или намекаешь, что тоже можешь стать опорой?
— Я уже опора, — возмутился он. — Между прочим, эмоциональная.
— Ты — источник хаоса.
— Это тоже функция.
Она встала и подошла к нему ближе, опершись ладонями о стол по обе стороны от его плеч.
— Признай, тебе просто нравится обсуждать чужие отношения.
— Конечно. Это безопаснее, чем обсуждать наши.
Она прищурилась.
— А что с нашими?
Он посмотрел на неё снизу вверх, чуть улыбаясь.
— Наши интереснее.
— Это ты так называешь постоянные подколы?
— Это называется флирт.
Она наклонилась ближе.
— Странный у тебя флирт.
— Работает же.
Она выдержала паузу, потом тихо рассмеялась.
— Ладно. Но если ты вдруг решишь ходить с таким же ледяным взглядом, как у Льва, предупреждай заранее.
— Не переживай, — усмехнулся он. — Я слишком болтлив для такого образа.
Она коснулась его подбородка кончиками пальцев.
— И слава богу.
Он поймал её руку.
— Значит, ты официально признаёшь, что Лев — это удачная ирония судьбы?
— Абсолютно, — кивнула она. — Самая упрямая из возможных.
— А мы?
Она склонила голову.
— Мы — эксперимент.
— Опасный?
— Конечно.
Он улыбнулся шире.
— Тогда мне нравится статистика.
Солнечные лучи пробивались сквозь занавески и ложились на пол ровными прямоугольниками.
Дом был спокоен.
Пока не раздался стук.
Не громкий. Но такой, от которого звук словно проходит сквозь дерево, стены и кости.
Виталий вздрогнул так заметно, что стул под ним скрипнул.
— Кто ж это решил в гости наведаться, — пробормотал он, стараясь придать голосу ленивую иронию.
Ответ пришёл сразу.
— Лариса, Виталий, открывайте.
Голос Льва.
Без обычной холодной насмешки. Без отстранённой уверенности.
Лариса и Виталий переглянулись.
— Понятно, — тихо сказал Виталий.
— Голос у него напряжённый, — произнесла Лариса, уже направляясь к двери. — Мне это не нравится.
Она не стала тянуть время. Но и не распахнула дверь сразу. Рука на ручке замерла на мгновение — короткая пауза, в которой успели промелькнуть десятки вариантов: от бытовой ерунды до катастрофы.
Дверь открылась.
Лев стоял на пороге, и даже дневной свет не делал его мягче. Высокий, с тем самым неподвижным лицом, которое когда-то казалось почти враждебным. Но сейчас в его взгляде было нечто другое — напряжение, которое он не пытался скрыть.
Рядом с ним — Татьяна.
Она держалась прямо, но в пальцах, сжимающих край его куртки, читалась тревога.
— Заходите, — сказала Лариса, отступая в сторону.
Лев вошёл первым, быстрым шагом, будто боялся передумать. Татьяна — следом, тихо прикрыв за собой дверь.
Виталий поднялся.
— Выглядите вы растерянными, — заметила Лариса, внимательно изучая их лица.
— Поговорить надо, — сразу же сказал Лев.
Без предисловий.
Он стоял посреди комнаты, словно уже готовился к сопротивлению.
— Мы слушаем, — осторожно произнёс Виталий.
Лев бросил быстрый взгляд на Татьяну, потом снова на хозяев дома. Церемониться никто не стал. Лев сразу выдал:
— Я слышу колыбельную.
В комнате стало тихо.
— Музыку? — уточнил Виталий.
— Да.
— Откуда?
— Не знаю. Она у меня в голове.
Лев говорил коротко, сдержанно, но в его голосе проскальзывало раздражение — не на них, на себя.
— Она звучит… — он замолчал, будто подбирая слова, — будто издалека. Иногда ночью. Иногда днём. Без источника.
Лариса медленно скрестила руки на груди.
— И давно?
— Несколько дней.
Татьяна заговорила тихо, но твёрдо:
— А я вижу детей.
Виталий моргнул.
— В смысле видишь?
— В основном у леса. И не только.
Она смотрела куда-то поверх его плеча.
— Они стоят за окнами. У дороги. Молчат.
Лев сделал шаг ближе к ней, будто автоматически.
— И я почти уверен, — добавил он, — что они были здесь.
— Здесь? — переспросила Лариса.
— В этом городке.
Татьяна кивнула.
— Не сейчас. Раньше.
— В прошлой жизни, — тихо произнёс Лев.
Виталий попытался усмехнуться.
— Отлично. У нас теперь ещё и временные аномалии.
Но смех не получился.
Лариса внимательно посмотрела на Льва.
— Ты веришь в это?
— Я не верю, — ответил он. — Я слышу.
Лариса стояла, скрестив руки, и смотрела на Льва так, как смотрят на человека, который только что заявил, что слышит нечто из другого слоя реальности.
— Что за колыбельная? — спросила она.
Лев не сразу ответил. Он провёл ладонью по лицу, будто стирал невидимую пыль, потом поднял взгляд.
— Такая, — сказал он тихо.
И начал.
Голос его сначала звучал глухо, будто он пересказывал текст. Но с каждой строкой интонация менялась — становилась ровнее, глубже. Не угрожающей. Почти убаюкивающей.
Он произносил слова размеренно, и в них была странная мягкость, не свойственная ему:
«Спи, мой свет, закрой глаза,
В лес не смотри, там мгла жива.
Кто заблудился — не вернётся,
Кто вспомнит — тот не проснётся…»
Виталий перестал дышать так шумно, как обычно. Даже он не нашёл, что вставить.
«Тише, тише, ночь придёт,
Имя тихо назовёт.
Если вспомнишь — не кричи,
Лес хранит свои ключи…»
Татьяна стояла чуть позади Льва, её пальцы сжимали край его куртки. Она знала слова. Губы её едва заметно двигались в такт.
«Помни тех, кого унёс,
Лес не любит забывших слёз…»
Голос Льва стал глубже. В нём появилась хрипотца — не от волнения, от памяти.
«Кто шагнёт за тихий зов —
Не найдёт назад следов…»
Лариса почувствовала, как по спине проходит холод. Это была не просто страшная песня. Это было личное.
Когда он дошёл до имени, воздух будто сгустился.
«Спи, Алина, не смотри,
Тени шепчут до зари…»
Имя повисло в комнате.
Алина.
Оно прозвучало так, словно уже когда-то звучало здесь.
Лев не сбился. Он продолжал, и чем дальше, тем меньше это было похоже на пересказ.
«Если кто тебя позовёт —
Не отвечай, он не уйдёт…»
Виталий тихо пробормотал:
— Замечательная песня для спокойного детства.
Лариса метнула в него предупреждающий взгляд.
Лев закончил последними строками почти шёпотом:
«Если круг замкнётся вновь —
Помни нас. И помни зов…»
Никто не спешил говорить.
Лариса первой нарушила молчание.
— Кто это поёт в твоей голове?
Лев посмотрел на неё.
И ответил без колебаний:
— Я.
Виталий моргнул.
— В смысле ты?
— Голос мой, — спокойно сказал Лев. — Я его узнаю.
Он говорил это так, будто сообщал о погоде. Но в глазах его была тревога, которую он даже не пытался скрыть.
— Ты когда-нибудь слышал эту песню раньше? — спросила Лариса.
Он закрыл глаза на мгновение.
И в это мгновение что-то мелькнуло.
— Да, — сказал он тихо. — Я помню.
Татьяна подняла на него взгляд.
— Что?
Лев медленно вдохнул.
— Комната. Полутёмная. Окно приоткрыто. Шторы двигаются от ветра. Девочка лежит в кровати. Маленькая.
Его голос стал глуше.
— Я сижу рядом. У меня в руках гитара. Я играю и пою это.
Виталий тихо выругался себе под нос.
— Это воспоминание? — спросила Лариса осторожно.
— Оно ощущается как воспоминание, — ответил Лев. — Я вижу её лицо. Тёмные волосы. Светлая пижама.
Он сглотнул.
— И я знаю её имя.
— Алина, — прошептала Татьяна.
Лев кивнул.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как где-то в доме щёлкнула труба отопления.
— Это не может быть совпадением, — сказал он твёрдо. — Если бы у меня была дочь, я дал бы ей это имя.
Виталий нервно усмехнулся.
— Ты серьёзно сейчас утверждаешь, что в прошлой жизни у тебя была дочь, которой ты пел песню о зловещем лесе?
Лев посмотрел на него так, что ирония увяла сама собой.
— Я утверждаю, что эта песня не появилась из ниоткуда.
Лариса медленно прошлась по комнате.
— И дети, которых ты видишь, Таня… — она перевела взгляд на Татьяну.
Та кивнула.
— Один из них — это наша дочь.
Татьяна посмотрела на Льва.
Виталий напрягся.
— Ладно, — пробормотал он. — Если сейчас выяснится, что в этом доме ещё и призрачный хор, я съезжаю.
Лариса не улыбнулась.
Она смотрела на Льва.
— Ты уверен, что это не просто сон?
Он покачал головой.
— Сон не оставляет ощущения, что тебя помнят.
Он сделал паузу.
— А это ощущение есть.
Лариса стояла у стола, опираясь ладонями о его край. Взгляд её был сосредоточенным, но в глубине читалось сомнение — не страх, а понимание, что следующий шаг уже нельзя будет отменить.
— Но как я могу вам помочь? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем прежде.
Татьяна сделала шаг вперёд. Лев не удерживал её, но оставался рядом — как тень, которая не отстаёт.
— Может, ты попытаешься связаться с ними? — спросила Татьяна.
Слова прозвучали спокойно. Слишком спокойно для просьбы о разговоре с теми, кого никто не видел — или видел слишком ясно.
Лариса моргнула.
— Ох…
Она отвела взгляд, будто искала ответ на стене, в окне, в полосах света на полу.
— Если это хоть как-то поможет, — она выдохнула. — То могу попытаться.
Виталий, до этого молчавший, шагнул ближе.
— Мне помочь тебе с чем-то?
Лариса кивнула, уже собираясь.
— Да. Принеси свечи. Мои карты. Камни.
Он не стал шутить. Ни про «уютный сеанс с привидениями», ни про «дневной спиритический кружок». Просто кивнул и вышел из комнаты быстрым шагом.
Тишина снова сомкнулась.
Лев стоял неподвижно, но его пальцы едва заметно сжались в кулак. Татьяна смотрела на Ларису так, будто та могла стать единственным мостом между ними и чем-то, что уже начало их звать.
— Ты уверена? — тихо спросила Татьяна.
— Нет, — честно ответила Лариса. — Но если они действительно здесь, лучше услышать их осознанно, чем ждать, пока они начнут говорить сами.
Лев медленно кивнул.
Вернулся Виталий — с коробкой свечей, тканевым мешочком карт и небольшой деревянной шкатулкой, в которой тихо перекатывались камни.
— Всё, что просили, госпожа медиум, — произнёс он, стараясь говорить легко. Но пальцы его были напряжены.
Лариса опустилась на пол и расстелила плотную тёмную ткань. Дневной свет она частично закрыла шторами — не до темноты, но так, чтобы пространство стало более замкнутым.
Свечи она расставила кругом. Камни — в четырёх направлениях, будто отмечая границы. Карты легли в центр.
Виталий присел рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы быть рядом, если понадобится.
Лев и Татьяна расположились напротив.
Пламя свечей колыхнулось, когда Лариса зажгла их одну за другой. Тонкий запах воска смешался с дневным воздухом.
— Я не гарантирую ничего, — сказала она, проводя ладонью над картами. — И если почувствую, что это не то, мы остановимся.
— Понял, — тихо ответил Лев.
Лариса закрыла глаза.
Несколько секунд ничего не происходило.
Только дыхание — четыре разных ритма в одной комнате.
Она положила ладони на ткань.
— Если вы здесь, — произнесла она медленно. — Если вы слышите нас, мы не враги.
Свеча справа слегка дрогнула.
Виталий напрягся.
— Сквозняк, — прошептал он почти себе.
— Мы хотим понять, — продолжила Лариса. — Почему вы здесь. Чего вы ждёте.
В комнате стало прохладнее.
Не настолько, чтобы это можно было списать на воображение. Но достаточно, чтобы Татьяна инстинктивно обняла себя за плечи.
Лев не сводил взгляда с центра круга.
— Алина, — тихо сказал он.
Имя прозвучало иначе, чем раньше. Не как гипотеза. Как обращение.
Пламя ближайшей свечи вытянулось выше, будто кто-то невидимый наклонился ближе.
Лариса вздрогнула — едва заметно.
— Кто вы? — прошептала она.
Женщина сидела с прямой спиной, ладони её лежали на ткани, пальцы слегка подрагивали — не от страха, от напряжения. Дышала медленно, выравнивая ритм.
— Если вы здесь, — повторила она почти шёпотом. — Дайте знак.
Ничего.
Тишина стала плотной, как вата.
Виталий переместился чуть ближе, но не касался её. Лев сидел напротив, не отрывая взгляда от центра круга. Татьяна сжала руки в замок.
Прошла минута. Или больше — время странно растянулось.
— Может, им не нравится формат? — тихо пробормотал Виталий.
Лариса не ответила.
Она закрыла глаза.
Сначала — пустота.
Потом ощущение.
Будто кто-то стоит рядом. Маленький. Не угрожающий. Просто присутствующий.
Лариса едва заметно нахмурилась.
— Я… — прошептала она. — Я чувствую кого-то.
Тишина.
И вдруг.
Очень тихо. Почти на грани слуха.
Детский голос.
— Я скучаю по папе и маме…
Лариса вздрогнула.
— А? — вырвалось у неё, прежде чем она успела себя остановить.
— Ты что-то слышишь, Лариса? — напряжённо спросила Татьяна.
Лариса медленно кивнула.
— Девочка.
Лев подался вперёд.
— Что она говорит?
Лариса сглотнула.
— Она скучает по папе и маме.
В комнате повисло что-то тяжёлое, как невыраженный плач.
— Алина? — тихо спросил Лев.
Лариса прислушалась.
Словно сквозь толщу воды.
— Она не отвечает на имя. Но она рядом.
Свеча справа затрепетала.
— Ты нас слышишь? — мягко спросила Лариса в пустоту. — Мы не хотим тебе навредить.
Пауза.
— Вы снова здесь, — прозвучало едва различимо.
Голос был детский, но в нём было знание.
Лариса тихо повторила:
— Она говорит, что мы снова здесь.
Татьяна побледнела.
— Снова?
— Что вы хотите? — спросила Лариса осторожно.
Ответа не было сразу.
Затем шёпот, наложенный на шёпот.
Как если бы рядом стояли не одна, а несколько фигур.
— Девер… — прозвучало неясно.
— Что? — Лариса нахмурилась. — Повтори.
— Девер… посреди леса…
Виталий моргнул.
— Это вообще слово?
— Тише, — одёрнула его Лариса.
Она сосредоточилась.
— Что такое девер? Это место? Дом? Человек?
Шёпот стал беспорядочным.
— Не ходите… Круг… Он ждёт… Девер…
Слово повторялось, но будто ломалось на губах.
— Где это? — настаивала Лариса. — Где этот девер?
Холод усилился.
Пламя свечей вытянулось вверх, как будто их коснулся невидимый сквозняк.
Лариса почувствовала, как что-то меняется.
Присутствие девочки — мягкое, печальное — вдруг отступило.
На его месте возникло другое.
Густое.
Тяжёлое.
— Подождите, — прошептала она.
Татьяна побледнела.
— Что?
Лариса уже не смотрела в центр круга.
Она смотрела чуть в сторону. В пустой угол комнаты.
— Там кто-то ещё, — её голос стал напряжённым. —
Свеча слева погасла.
Виталий шумно вдохнул.
— Лариса…
И тогда.
Голос.
Не детский.
Не далёкий.
Близкий. Почти у её уха.
— Разве я не предупреждал тебя, чтобы ты не лезла, Лариса?
Слова прозвучали чётко.
Холодно.
Она замерла.
Этот тембр. Тон.
— Это он, — выдохнула она.
— Кто? — спросил Лев, уже поднимаясь.
Лариса медленно повернула голову.
— Бледный. Тот, что бросил меня с маяка вниз.
Пламя остальных свечей дрогнуло одновременно.
Татьяна вскрикнула, но тут же закрыла рот ладонью.
— Он здесь? — тихо спросил Виталий.
Лариса не сводила взгляда с пустоты.
— Он смотрит.
Тишина стала такой густой, что в ней можно было утонуть.
— Ты не имеешь права вмешиваться, — прошептала Лариса, стараясь, чтобы голос не дрожал.
В ответ — лёгкий смешок.
— Вы всё равно придёте к деверу.
Свеча в центре погасла.
И вместе с ней — ощущение присутствия.
Осталась только тишина.
И запах воска.
Лариса тяжело выдохнула.
— Он не хочет, чтобы мы знали.
Лев смотрел в темноту, где секунду назад дрожало пламя.
— Тогда нам тем более нужно узнать.
Но даже при дневном свете комната больше не казалась безопасной.
Лариса сидела неподвижно, будто боялась нарушить хрупкое равновесие. Лев, сжав челюсти, и смотрел туда, где мгновение назад ощущалось чужое присутствие. Татьяна держала его за рукав — не для того, чтобы остановить, а чтобы убедиться, что он реален.
Виталий первым нарушил молчание.
— Вероятно, это тот гость, что связывался со мной ещё на радиостанции, — сказал он медленно, обдумывая каждое слово. — И, похоже, он снова может что-то вытворить, если почувствует, что мы задумали какой-то план.
Он провёл рукой по волосам, словно пытаясь стряхнуть напряжение.
— Нам хватило разрушенной клиники.
В комнате повисла тяжесть воспоминаний.
Лев перевёл на него взгляд.
— Под завалами чуть не умерли Тимофей, Лука и Сергей, — продолжил Виталий. — Я до сих пор слышу тот треск. И тишину после.
Татьяна опустила глаза.
— Сергей вообще ноги лишился, — тихо добавила она.
Эти слова прозвучали почти буднично, но в них было столько боли, что воздух словно стал плотнее.
— Вот-вот, — кивнул Виталий. — И вы думаете, этот бледный, кем бы он ни был, остановится, если мы начнём копать глубже?
Лев шагнул ближе.
— И вы предлагаете просто сидеть? — спросил он.
Голос его был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось давление, как перед грозой.
Виталий выдержал его взгляд.
— Я предлагаю не бросаться в лес с факелами, когда нас уже один раз почти похоронили.
— Это не «бросаться», — возразил Лев. — Это действовать.
— Действовать вслепую? — прищурился Виталий. — Мы даже не знаем, что такое этот… девер.
— Значит, узнаем.
— И если он этого и ждёт? — тихо вмешалась Лариса.
Все повернулись к ней.
Она выглядела бледнее, чем обычно, но взгляд её был ясным.
— Если это ловушка? — продолжила она. — Он предупреждал меня. Не из вежливости. А потому что уверен, что мы всё равно полезем.
Татьяна крепче сжала руку Льва.
— Дети боятся, — сказала она тихо. — Они не предупреждали нас из злости.
— Дети, — повторил Виталий. — Или то, что притворяется детьми.
В комнате повисла пауза.
Лев медленно выдохнул.
— Я слышу колыбельную не для того, чтобы мы игнорировали её, — произнёс он. — И если круг уже замыкался, как сказала Лариса, значит, мы уже пытались уйти.
— И, возможно, это нас спасло, — отозвался Виталий.
— А возможно, именно из-за этого всё повторяется, — спокойно парировал Лев.
Тишина снова стала напряжённой.
Лариса поднялась на ноги, опираясь рукой о стол.
— Он не просто угрожал, — сказала она. — Он наблюдал. И вмешался, когда я попыталась узнать больше.
— То есть, — медленно произнёс Виталий, — нас слушают.
— Да, — ответила она.
Слово прозвучало без колебаний.
Татьяна обвела взглядом комнату — стены, окна, углы.
— Тогда, может, он уже знает, что мы боимся.
Лев усмехнулся — не весело.
— Я не боюсь.
— Не ври, — тихо сказала Лариса.
Он посмотрел на неё.
— Я боюсь повторения.
Это признание повисло в воздухе.
Виталий вздохнул.
— Нам нужно понять, что произошло в лесу. Что за место этот девер. И почему он так уверен, что мы туда придём.
— Идти туда сейчас — без подготовки — безумие, — добавила Лариса.
— А ждать, пока он снова что-то разрушит? — спросил Лев.
Виталий развёл руками.
— Значит, готовимся. Без героизма. Без одиночных вылазок.
— Он всё равно будет следить, — тихо сказала Татьяна.
Лариса кивнула.
— Пусть. Тогда мы будем осторожнее, чем в прошлый раз.
— Говорите что хотите, — произнёс Лев, не оборачиваясь, — но на месте сидеть я не намерен.
Виталий поднялся со стула. Он выглядел спокойным, но пальцы его сжались в кулак.
— Ты сейчас проявляешь эгоизм.
Лев медленно повернулся.
— Эгоизм?
— Да. — Виталий шагнул ближе. — Потому что ты думаешь только о том, что слышишь ты. О том, что чувствуешь ты. А если это снова обрушится на всех?
Лев усмехнулся — коротко, без тени веселья.
— Снова?
— Да, снова! — голос Виталия стал жёстче. — Нам хватило разрушенной клиники. Это был не «знак». Это была атака.
— И в этот раз церемониться он точно не будет, — тихо напомнила Татьяна.
Слова упали, как камень в воду.
Лев перевёл на неё взгляд, и в нём мелькнула боль — настоящая, не скрытая.
— Именно поэтому я не собираюсь ждать, — сказал он. — Потому что если мы будем сидеть, следующий удар будет сильнее.
— Или ты просто хочешь бежать вперёд, чтобы не думать, — холодно бросил Виталий.
В воздухе словно проскочила искра.
Лев сделал шаг к нему.
— Осторожнее.
— Нет, это ты осторожнее, — Виталий не отступил. — Ты действуешь так, будто только тебе есть что терять.
Тишина натянулась до предела.
И тогда Лев произнёс тихо, но с такой яростью, что даже пламя свечи дрогнуло:
— Мне тебе напомнить, как ты меня бросил и я чуть не умер в лапах гостей?
Виталий побледнел.
Лариса поднялась, но не вмешалась.
— Это было не так, — сказал Виталий глухо.
— Было именно так, — отрезал Лев. — Ты ушёл. Ты решил, что рациональнее отступить. А я остался.
Его голос стал ниже.
— И если бы я тогда не выбрался сам, ты бы сейчас не спорил со мной.
Виталий шагнул вперёд.
— Я увёл людей, чтобы они выжили!
— А меня списал? — в глазах Льва вспыхнуло что-то опасное. — Просчитал риски?
— Я думал, ты выберешься!
— Ты надеялся, — поправил Лев. — Это разные вещи.
Татьяна вцепилась в его руку.
— Лев…
Он не смотрел на неё.
— Ты говоришь об эгоизме? — продолжил он, не отрывая взгляда от Виталия. — Эгоизм — это принимать решения за других, не спрашивая.
Виталий стиснул зубы.
— А безумие — это тащить всех в лес, потому что тебе мерещится песня.
Лев усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.
— Тебе она не мерещится, потому что она не для тебя.
Эти слова повисли тяжело.
Лариса наконец вмешалась.
— Хватит.
Её голос не был громким, но в нём было столько напряжения, что оба мужчины замолчали.
— Если вы сейчас начнёте выяснять, кто кому что должен, мы точно проиграем, — сказала она.
Виталий отвёл взгляд первым.
— Я не хочу повторения, — произнёс он тише. — Я не хочу снова вытаскивать вас из-под обломков.
— А я не хочу, чтобы нас добили, пока мы рассуждаем о стратегии, — ответил Лев.
Тишина снова вернулась, но теперь в ней была агрессия, не исчезнувшая, а просто отложенная.
— Мы пойдём, — сказал Лев. — Но не сейчас. И не вслепую. Я не самоубийца.
Виталий поднял на него взгляд.
— Тогда перестань вести себя как одинокий герой.
— Я не герой, — холодно произнёс Лев. — Я человек, которому ясно дали понять: если я не сделаю шаг, шаг сделают за нас.
За окном прошёл порыв ветра, ветви деревьев качнулись. На мгновение показалось, будто кто-то действительно наблюдает издалека — терпеливо, с ожиданием.
Лариса посмотрела на обоих.
— Мы не повторим прошлую ошибку, — сказала она. — Но и бездействовать не будем.
Лев кивнул.
Виталий выдохнул, медленно, будто выпуская часть ярости.
Но в комнате всё ещё оставался след сказанных слов.
И каждый из них понимал: когда они направятся в лес, старые обиды могут оказаться не менее опасными, чем тот, кто ждёт их среди деревьев.
Никто не садился. Все стояли, будто ожидали нового удара, который вежливо постучится прежде, чем проломит стену.
Виталий провёл ладонью по лицу, словно стирая остатки вспышки спора.
— Раз уж решение принято, — произнёс он, стараясь вернуть голосу деловой оттенок, — всё же стоит понять, что означает «девер»?
Слово повисло в воздухе, как чужая кличка.
Лев нахмурился.
— Это не похоже на имя.
— И не на место, — добавила Лариса. — По крайней мере, я такого не слышала.
— Может, это фамилия? — предположил Виталий. — Или кличка. У таких существ часто бывают странные обозначения.
— Ты сейчас говоришь о людях или о… — Лев сделал неопределённый жест, словно не хотел произносить лишнего.
— Я говорю о том, что разрушило клинику, — отрезал Виталий.
Татьяна молчала, глядя в одну точку — на потёкший воск, застывший в форме тонкой дорожки. Её пальцы медленно перебирали край рукава.
— «Девер», — повторил Лев. — Может, это слово из другого языка?
— Или искажённое, — заметила Лариса. — Дети часто проглатывают звуки.
Виталий задумчиво прошёлся по комнате.
— Если это название места, то почему они сказали «посреди леса»? Значит, это не сам лес.
— Поляна? — предположил Лев. — Болото? Овраг?
— «Девер» не похоже ни на одно из них.
— Может, это человек, — тихо сказала Лариса. — Существо. Тот самый бледный.
Лев посмотрел на неё.
— Ты думаешь, дети называют его так?
— Возможно.
Тишина сгущалась. Каждый перебирал в голове варианты, словно перекладывал тяжёлые камни.
— «Девер», — снова произнёс Виталий, уже медленнее. — «Дверь»? Могла ли она сказать «дверь»?
— Посреди леса? — Лев прищурился. — Дверь в никуда?
— В никуда не бывает, — ответила Лариса. — Бывает туда, куда не надо.
Татьяна внезапно подняла голову.
— А если…
Все повернулись к ней.
Она замялась, будто боялась показаться глупой.
— Быть может «дерево»? — произнесла она. — Это же ребёнок. Могла произнести неправильно.
Слово упало мягко, но произвело эффект выстрела.
Лев застыл.
— Дерево?
— «Девер» если она торопилась или плакала, — Татьяна провела рукой по волосам. — В лесу. Посреди леса. Это логично.
Виталий остановился.
— Дерево…
Лариса медленно кивнула.
— Если это так, то не просто любое дерево. Дети не стали бы выделять обычное.
— Значит, особенное, — сказал Лев. — Старое. Большое. Или…
Он не договорил.
— Или то, что стоит там дольше, чем сам лес, — тихо закончила Лариса.
В комнате стало холоднее, хотя окна были закрыты.
— Если это дерево, — произнёс Виталий, — то что в нём такого?
Лев посмотрел в сторону окна, где качались ветви.
— Возможно, это не то, что в нём. А то, что под ним.
Татьяна вздрогнула.
— Или внутри, — добавила Лариса.
Молчание снова стало тяжёлым.
— Значит, мы ищем дерево, — подвёл итог Виталий.
— Нет, — тихо возразил Лев. — Мы ищем то, что прячется за словом «дерево».
Он перевёл взгляд на Татьяну.
— Ты уверена?
Она кивнула неуверенно.
— Это первое, что пришло в голову.
— Иногда первое — самое честное, — сказал Лев.
Виталий скрестил руки.
— Ладно. Предположим, это дерево. Тогда следующий вопрос — какое?
Лариса посмотрела на всех троих.
— И почему дети боятся его так, будто оно способно услышать, что мы о нём говорим.
Послышался стук. Снова.
Стук был такой, будто кто-то не просил — требовал.
Все замолчали одновременно.
Виталий медленно повернул голову к двери.
— Да что ж это такое, — пробормотал он. — Проходной двор, ей-богу.
Он направился в прихожую, бросив на остальных взгляд, в котором читалось: если это ещё один гость с того света, я требую отпуск.
Щёлкнул замок. Дверь открылась.
На пороге стояли Сергей и Евгений. Сергей опирался на костыли так, будто они были продолжением его нервной системы. Лицо бледное, под глазами тени. Евгений держался чуть позади, но руку уже протянул — на всякий случай.
— Надеюсь, вы колыбельные тоже не слышите? — без приветствия спросил Виталий.
Сергей моргнул.
— Чё? Блять, нет, — ответил он и тут же качнулся, едва не потеряв равновесие.
Евгений подхватил его за локоть.
— Аккуратнее, герой.
— Я не герой, я инвалид с характером, — огрызнулся Сергей, но позволил себя удержать. — Поговорить надо.
Виталий вздохнул.
— С этого Лев тоже начал.
Сергей прищурился.
— Он тут?
— Тут.
— Отлично.
В комнате напряжение ощутимо изменило форму. Если раньше оно было тревожным, то теперь стало хищным — как если бы к костру подошли новые люди, и каждый из них принёс с собой свою историю.
Сергей медленно вошёл, опираясь на костыли. Деревянные наконечники глухо ударялись о пол. Евгений прикрыл дверь и молча занял место у стены.
Лев стоял у окна. Их взгляды встретились.
— Ты живой, — сухо заметил Сергей.
— И ты, — ответил Лев, переводя взгляд на костыли.
Сергей ухмыльнулся.
— Не полностью. Но я стараюсь.
— Говорите с друг другом так, будто уже друг друга похоронили заранее, — сказала Татьяна.
— Это уже как традиция, стоило бы привыкнуть, Тань, — ответил Сергей.
Виталий скрестил руки.
— Ну? Что у вас?
Сергей глубоко вдохнул.
— Сначала ты.
Лев кивнул.
Он рассказал спокойно, почти слишком спокойно — о колыбельной, детских силуэтах в лесу. О слове «девер». О голосе бледного, который вмешался и напомнил о себе так, будто стоял совсем рядом.
Когда Лев замолчал, в комнате стало тесно.
Сергей выслушал, не перебивая. Лицо его оставалось каменным, но пальцы на костыле побелели.
— Теперь ты, — сказал Лев.
Сергей провёл языком по пересохшим губам.
— Мне это приснилось, — начал он. — Или не приснилось. Я уже не уверен.
Он посмотрел на Евгения. Тот кивнул: говори.
— Я был… где-то. Темно. Не как ночью. Густо. Словно воздух вязкий.
Лариса сжала ладони.
— И?
Сергей сглотнул.
— Сначала просто шум. Потом голоса. Несколько. Мужские и женские.
— Это был спор? — спросил Виталий.
Он нахмурился.
— Нет. Не спорили. Это было похоже на то, будто на них напали.
Виталий сделал шаг ближе.
— Кто напал?
Сергей поднял взгляд.
— Вот именно, что я не знаю. Я лишь голоса слышал. Крики. Не один. Будто кого-то держат. Бьют. Или… — он запнулся. — Или хуже.
Тишина стала такой плотной, что слышно было, как треснула фитиль свечи.
Евгений опустил глаза.
— Ты говорил, что смог узнать только один голос, — напомнил он тихо.
Сергей кивнул.
— Да.
Он закрыл глаза, будто возвращаясь туда.
— Сначала не понял. А потом понял.
Его голос дрогнул впервые.
— Настя.
Лев напрягся.
— Что?
— Она кричала, — сказал Сергей. — Не просто от боли. От отчаяния. Так, будто знала, что помощи не будет.
Лариса прикрыла рот рукой.
— Ты уверен?
— Я бы хотел ошибиться, — хрипло ответил Сергей. — Но это был её голос.
Виталий медленно покачал головой.
— Думаешь это не просто сон?
— Тут ничего просто так не бывает, — сказал Евгений.
— Ты хочешь сказать… — Лев шагнул к Сергею.
— Я хочу сказать, что если это сон, то слишком подробный, — огрызнулся тот. — Я чувствовал запах крови.
Лев провёл рукой по волосам.
— Значит, лес. Дерево. Дети. И теперь ещё Настя и бойни.
Сергей усмехнулся безрадостно.
— Если это всё взаимосвязано, нам уже поздно переживать о планах.
— Ты предлагаешь что? — спросил Виталий.
Сергей посмотрел на него с вызовом.
— Предлагаю перестать делать вид, что это нас обойдёт.
Лев шагнул ближе.
— Ты пойдёшь?
Сергей перевёл взгляд на свои костыли.
— Если понадобится — поползу.
В комнате повисла пауза.
Евгений тихо добавил:
— Я с ним.
Виталий посмотрел на всех по очереди.
— Вы понимаете, что это может быть ловушка?
Сергей хмыкнул.
— А клиника чем была? Санаторием?
Лев улыбнулся краем губ.
— Мне нравится твой настрой.
— Мне нет, — буркнул Виталий. — Но, видимо, выбора у нас всё равно нет. Что уж врать, у нас изначально не было своих вариантов.
Виталий шумно выдохнул, словно человек, которому надоело бояться.
— Ну всё, — произнёс он с раздражённой решимостью. — Если мы уже официально в центре кошмара, то давайте хотя бы оформим это документально.
Он шагнул к столу, выдвинул ящик и достал потрёпанный блокнот. Обложка была измята, уголки надорваны — будто сам блокнот пережил пару катастроф.
— Что ты делаешь? — спросил Лев.
— Структурирую безумие, — ответил Виталий, щёлкнув ручкой. — Что, в таком случае предлагаю расписать всё.
Сергей фыркнул.
— Ты серьёзно? Мы слышим мертвых, а ты собрался вести конспект?
— Да, — сухо бросил Виталий. — Потому что, в отличие от некоторых, я предпочитаю не орать в темноту, а понимать, где у неё стены.
Евгений усмехнулся:
— Он сейчас начнёт нумеровать призраков.
— Отличная идея, — парировал Виталий. — Пункт первый: дети. Пункт второй: лес. Пункт третий: дерево или «девер». Неважно. Пункт четвёртый: голос бледного урода.
Лариса вздрогнула.
— Не называй его так.
— А как? «Уважаемый субъект с бледной кожей и манией контроля»?
Лев скрестил руки.
— Ближе к делу.
Виталий сел за стол и стал писать. Бумага заскрипела под нажимом ручки.
— Итак. Мы имеем: а) повторяющуюся колыбельную; б) дети; в) упоминание некоего объекта в лесу; г) сны с убийствами… — он посмотрел на Сергея, — коллективного вторжения.
— Не называй это снами, — хмуро сказал Сергей. — Сны не пахнут кровью.
— Ладно. Состояние изменённого восприятия с элементами, — Виталий поднял взгляд. — Чёрт, да кого я обманываю. Это хрень.
— Спасибо, доктор наук, — пробормотал Лев.
Татьяна тихо подошла ближе.
— Ты думаешь, если мы это распишем, станет легче?
— Нет, — честно ответил Виталий. — Но станет понятнее, где нас убьют.
Сергей усмехнулся.
— Обнадёживает.
Виталий продолжал:
— Вопрос первый: что такое дерево? Почему оно важно?
— Потому что это как-тосвязано с детьми, — сказала Лариса. — Они говорили о нём так, будто это не просто ствол с ветками.
— Может, там вход, — произнёс Лев. — Или метка.
— Или кладбище, — мрачно добавил Сергей.
— Прекрасно, — буркнул Виталий, делая пометку. — «Возможная точка концентрации аномалии». Звучит приличнее, чем «место, где нас сожрут».
Евгений склонился к столу.
— А если это приманка?
Виталий поднял глаза.
— Поясни.
— Если кто-то знает, что Лев и Татьяна слышат детей, что нам не всё равно… — Евгений пожал плечами. — То зачем придумывать что-то сложное? Скажи «они в лесу», и мы сами побежим.
Лев медленно кивнул.
— Логично.
— Я ненавижу, когда он логичен, — пробормотал Сергей.
— Спасибо, — ответил Евгений.
Татьяна обняла себя за плечи.
— А Настя?
Сергей замер.
Виталий аккуратно вывел новое слово в блокноте: Настя.
— Связь с Настей, — произнёс он. — Возможно, не завершено.
— Или не закончено для неё, — тихо сказал Лев.
Сергей стиснул зубы.
— Если это не просто сон, — проговорил он глухо, — значит, можно предположить это как отрывок из будущего. И на там... — он не договорил.
В комнате повисло тяжёлое молчание.
Виталий закрыл блокнот на секунду, потом снова открыл.
— Хорошо. Следующий вопрос. Кто такой бледный?
— Маньяк, — сказал Сергей.
— Сверхъестественный маньяк, — уточнил Евгений.
— Наблюдатель, — добавила Лариса. — Он вмешивается только когда мы приближаемся.
Лев задумчиво произнёс:
— Он сказал: «Разве я не предупреждал тебя, чтобы ты не лезла». Значит, он следит.
— Отлично, — усмехнулся Сергей. — Значит, давайте помашем ему. Привет, урод.
Никто не улыбнулся.
Виталий медленно поднял голову и посмотрел на дверь.
— Если он слышит, то пусть слышит, — сказал он тише. — Мы всё равно не остановимся.
Лев шагнул к столу.
— План?
Виталий закрыл блокнот.
— План простой. Мы идём к этому дереву.
Татьяна побледнела.
— Ночью?
— Естественно нет. Умирать в планах у нас нет!
Сергей хмыкнул.
— Я с костылями, если что, красиво убегать не смогу.
— Тогда не будем убегать, даже если они решат вылезти днём, — ответил Лев.
Евгений посмотрел на него внимательно.
— Ты уверен, что это не самоубийство?
Лев усмехнулся без радости.
— После клиники? Это уже просто продолжение сюжета.
Виталий хлопнул ладонью по столу.
— Значит так. Через час выдвигаемся. Берём необходимое, всё, что найдём полезного. И если эта колыбельная снова зазвучит…
Он замолчал.
Лев посмотрел в сторону леса.
— Пускай поёт, — сказал он тихо. — Скоро мы будем ближе.
***
Солнце стояло высоко, светило щедро и совершенно равнодушно. День был ясный, прозрачный, с тем самым голубым небом, которое обычно обещает пикник, рыбалку или хотя бы нормальный маршрут по навигатору.
Но навигатор молчал.
Машина медленно катилась по узкой трассе, прорезающей лес. Асфальт тянулся вперёд бесконечной серой лентой, одинаковой, как плохая копия самой себя. Слева — сосны. Справа — сосны. Где-то в глубине — тени, слишком густые для полудня.
Алексей щурился, вцепившись в руль.
— Так, чувак, — произнёс он, стараясь звучать философски, — похоже, мне стоит признать, что мы заблудились.
Ника повернул к нему голову, с выражением человека, который только что услышал признание в убийстве.
— Мы? — уточнил он. — Водила тут только ты.
Алексей скосил глаза.
— Но мы же команда?
— Это да, — Ника кивнул, — но в команде кто-то отвечает за направление, а кто-то за сарказм. Я свою часть выполняю идеально.
Алексей вздохнул.
— Спасибо за поддержку.
— Всегда пожалуйста.
Машина продолжала ехать. Дорога не делала поворотов. Не появлялось ни указателей, ни перекрёстков, ни даже обочины, на которой можно было бы притвориться, что остановился «подумать».
Ника посмотрел в окно.
— Ах, к чёрту. Где мы вообще?
Алексей пожал плечами.
— Понятия не имею. Навигатор показывает, что мы на трассе. Только вот название трассы — пустота.
— Отличное место. Никогда там не был.
— Не смешно.
— А я и не шучу.
Повисла пауза. Лес по обе стороны дороги казался одинаковым — будто кто-то скопировал один участок и размножил его на десятки километров. Даже свет в кронах был странно ровным, без привычных пятен тени.
Алексей нахмурился.
— Но дорога не кончается.
— Это плюс, — заметил Ника. — Представь, если бы она внезапно обрывалась в пропасть. Тогда бы мы точно поняли, что заблудились.
Алексей уже собирался что-то ответить, когда впереди что-то изменилось.
Он прищурился.
— Хотя постой.
— Только не говори, что видишь мотель с неоновым «Добро пожаловать».
— Почти.
Машина замедлилась.
Посреди дороги лежало дерево.
Огромный ствол, вывороченный с корнем, раскинувший ветви так, будто пытался обнять весь асфальт сразу. Кора тёмная, местами содранная. Листья ещё зелёные — падение было недавним.
Алексей нажал на тормоз. Машина остановилась в нескольких метрах.
Ника подался вперёд.
— Серьёзно?
— Я бы предпочёл пробку из туристов.
Они молчали, разглядывая преграду.
— Вариантов объехать нет? — спросил Ника.
Алексей выглянул в окно.
Обочины не было. Лес начинался сразу, плотной стеной. Земля там выглядела рыхлой, корни переплетались, кусты цеплялись за всё, что двигалось.
— Если только у тебя внезапно не открылся режим внедорожника.
Ника вздохнул.
— Слушай, это ведь классика.
— Что именно?
— Упавшее дерево посреди дороги. Мы останавливаемся. Один выходит проверить. Второй остаётся в машине. Потом из леса кто-то выходит.
Алексей покосился на него.
— Ты слишком много читаешь свои сказки, дружище. Ещё скажи, что мы в Нарнии.
— Я просто люблю быть готовым.
Он открыл дверь и вышел, прежде чем Алексей успел возразить.
— Эй! — крикнул тот. — Я вообще-то водитель. По всем канонам я должен выходить первым!
— Отлично, — отозвался Ника, обходя машину. — Тогда считай, что я нарушаю канон.
Воздух снаружи был тёплым, пах хвоей и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым.
Ника подошёл ближе к дереву. Осмотрел корни.
— Оно не спилено, — сказал он. — Вывернуто.
Алексей вышел следом, закрыв дверь чуть громче, чем нужно.
— Ветер?
Ника посмотрел на кроны.
Они почти не двигались.
— Какой ветер?
Алексей нахмурился.
— Может, буря была ночью.
— И оставила только одно дерево на всей трассе?
Тишина вокруг была странной. Ни пения птиц. Ни шороха насекомых. Лес будто затаил дыхание.
Ника обошёл ствол, присел.
— Смотри.
— Что?
— Следы.
На пыльном асфальте виднелись едва заметные отпечатки шин. Машины останавливались здесь. Несколько раз.
— Значит, мы не первые, — тихо произнёс Алексей.
— Отлично. Тогда где остальные?
Они обменялись взглядами.
— Может, кто-то уже вызвал службу? — предположил Алексей.
— Службу кого? Лесных духов?
Алексей усмехнулся, но вышло натянуто.
— Давай попробуем сдвинуть.
— Ты серьёзно?
— А что, будем ждать, пока оно само извинится и отползёт?
Ника ухватился за ветку. Дерево было тяжёлым, как если бы в нём было не только древесина, но и что-то ещё — плотное, упрямое.
Они напряглись.
Ствол даже не шелохнулся.
Алексей выдохнул.
— Ладно. План Б?
Ника оглянулся на лес.
Там, между стволами, на мгновение показалось что-то светлое. Как будто ткань. Или чья-то рубашка.
Он прищурился.
Пусто.
— Ты чего? — спросил Алексей.
Ника медленно повернулся к нему.
— Скажи, ты точно ехал по той дороге?
— В смысле?
— В прямом. Мы же свернули на трассу после заправки.
— Да.
— И с тех пор ни одного поворота?
Алексей задумался.
— Ни одного.
Ник кивнул на дерево.
— Тогда это либо самый неудачный день в нашей жизни, либо очень аккуратный знак.
— Знак чего?
Ника посмотрел вперёд, за поваленный ствол. Дорога продолжалась. Такая же ровная. Такая же бесконечная.
И вдалеке, почти незаметно, воздух будто слегка дрожал — словно от жара, которого не было.
— Понятия не имею, — сказал он тихо. — Но мне кажется, назад мы уже не поедем.
Алексей сглотнул.
— Почему?
Ника кивнул в сторону машины.
Алексей обернулся.
Лес за их спинами выглядел как-тоиначе.
Густее. Темнее. И дорога, по которой они приехали, казалась уже не такой широкой, как несколько минут назад.
— Чувак, — произнёс Алексей, стараясь сохранить юмор в голосе, — скажи, что это у меня просто фантазия.
Ника усмехнулся без радости.
— Очень хотелось бы.
Он снова посмотрел на дерево.
— Ну что, команда?
Алексей медленно кивнул.
— Команда.
И оба вдруг поняли, что слово это прозвучало не как шутка — а как договор.
