Русский Криптонец.

Шли годы. Мои "коленца" становились все более изощренными, а лицо Джонатана — все более помятым. К десяти годам я освоил маскировку. Нет, не костюмы. А маскировку сознания. Я научился слышать все, но слушать только то, что нужно. Видеть все, но фокусироваться на ближайшем горизонте. Я был в пятом классе школы Смолвиля. На первый взгляд, обычный паренек: слегка неуклюжий, в очках (отличный фильтр для моего "суперзрения", кстати), и невероятно вежливый. «Бабушка Марта научила», — объяснял я, когда кто-то удивлялся моему старомодному поведению. Самым большим моим прорывом стало освоение полета. Это произошло в одиннадцать лет, когда я сильно опоздал на автобус. «Черт, опять эта американская пунктуальность! Почему нельзя просто подождать человека?!» — кипел я, глядя, как желтый школьный автобус исчезает за поворотом. Я запаниковал. Марта всегда волновалась, если я поздно возвращался. И тут, в порыве отчаяния, я просто прыгнул. Не вверх, а... через кукурузное поле. Я не летел. Я просто очень, очень быстро падал в неправильном направлении. Это было похоже на прыжок с трамплина, только вместо воды подо мной был воздух. Я пролетел над всем полем и свалился на задний двор школы прямо в стог сена. С того дня я начал тренироваться. Ночью. В полной тайне. Я использовал сарай как стартовую площадку, а Джонатан, которого я, конечно, посвятил в свои новые "проблемы", сидел на крыльце с ружьем на коленях, охраняя покой и делая вид, что просто курит. — Главное, Кларк, — инструктировал он, жуя табак, — это приземление. От взлета толку мало, если ты потом садишься, как кирпич. — Я не кирпич, папа, я Иван Петрович, — бормотал я, пытаясь парить, а не падать. — Кирпичи так не позорятся. Полет был делом сложным. Мое тело инстинктивно хотело вернуться на землю. Мое сознание требовало: «Лети, дурень! Ты же Супермен!» Я понял, что полет — это не сила, а воля. Воля идти против природы, против гравитации, против всех законов физики. Это было похоже на управление очень большим и очень капризным самолетом, где каждый мускул был рулем высоты. К двенадцати годам я научился подниматься в воздух плавно. И возвращаться без грохота. Однако, в отличие от супергеройских комиксов, моя первая миссия не была спасением котенка. Она была спасением урожая. В Канзасе бури — дело обычное. Но эта была не обычная. Мне было четырнадцать. Мы сидели с Джонатаном в старом подвале, слушая, как ветер срывает листы металла с крыши сарая. Марта молилась, прижимая меня к себе. — Это торнадо, — сказал Джонатан, его голос был напряжен. — Надо молиться, чтобы оно прошло мимо. Я слышал, как воет ветер. Но я слышал и другое. Я слышал, как трещит деревянная опора под главным силосом, где хранилась вся кукуруза, весь наш годовой доход. И я слышал, как падает давление воздуха, создавая идеальный вакуум для обрушения. «Черт. Дела...» — Пап, мне нужно наверх, — сказал я, вставая. — Ты что, с ума сошел, сынок?! — Джонатан схватил меня за руку. — Торнадо! — Не бойся, — сказал я, и это прозвучало странно. Впервые за годы это был не наивный голос Кларка, а спокойный, уверенный тон Ивана Петровича, командира стройки, который знает, что делать, когда рушится здание. — Мне нужно чинить. Я вырвался из его хватки — легко, как из паутины — и взлетел по лестнице. Марта закричала. Я выбежал наружу. Ночь. Ветер такой силы, что обычного человека просто размазало бы по стене. Кукурузное поле уже было плоским, как блин. Над силосом закручивалась черная, злая воронка. Я рванул к силосу. Опора уже трещала, и я знал, что времени нет. Я не мог подпереть его. Торнадо было слишком сильным. Но я мог другое. Я использовал свою силу не для того, чтобы сражаться с бурей, а чтобы обмануть её. Я прижался к силосу и сосредоточил свою энергию. Тепловое зрение? Нет. Крио-дыхание? Нет. Я сосредоточил свою волю, проецируя ее на самый сильный ветер. Я создал вокруг силоса невидимый барьер, как стальной купол. Это потребовало всей моей концентрации. Впервые я почувствовал, как это — использовать свою силу до предела. Я почувствовал, как ноет в висках. Торнадо ударило. Купол задрожал. Небоскребы гнутся от такого удара, но мой старый силос... он стоял. Я не мог удерживать его долго. Воля — это не бесконечный ресурс. И тогда я понял, что должен сделать. Я выскочил из купола и рванул вверх, прямо в воронку. Это было похоже на полет в огромной, вращающейся мясорубке. Ветер рвал мой костюм, кричал в уши. Я долетел до самой вершины, до центра. Я увидел темное, спокойное "глазное яблоко" бури. И я сделал то, что не смог бы сделать ни один другой супергерой. Я вдохнул. Я втянул в себя весь воздух из центра воронки. Торнадо немедленно потеряло свою ось. Оно начало дезориентироваться, как пьяный. Воронка дрогнула, растянулась, и с оглушительным звуком, похожим на порванное полотно, рухнула. Я тяжело приземлился на поле, тяжело дыша. Вокруг меня было тихо, только капал дождь. Силос стоял, побитый, но целый. Урожай спасен. Я повернулся, чтобы вернуться, и увидел Джонатана. Он стоял у дверей подвала, промокший, с ружьем, опущенным к земле. Он не кричал. Он просто смотрел. Он подошел ко мне, медленно, по щиколотку в грязи. — Я... я видел это, Кларк, — прошептал он, и в его голосе была смесь гордости и ужаса. — Ты... ты остановил торнадо. — Я его... напугал, пап, — я перевел дыхание. — Оно просто потеряло равновесие. Джонатан обнял меня. Крепко, как только может обнять отец. — Не делай так больше. Никогда. — Постараюсь, — ответил я, чувствуя, как его намокшая рубашка пахнет землей и страхом. В тот день я понял. Моя сила — это не просто мышцы и полет. Это — ответственность. И что самый большой страх моего отца — это не то, что меня убьют. А то, что я себя открою. Иван Петрович, старый дед, научился первой вещи в новом теле: главный супергеройский секрет — не маска, а скромность.