Русский Криптонец.

Появление Алексея Люторова, разумеется, не было простым совпадением. Если бы я был наивным Кларком, я бы поверил в «атмосферные аномалии». Но я был Иваном Петровичем, и для меня «практикант из Метрополиса» в дорогом костюме, интересующийся упавшей девочкой, звучал как завязка детектива о шпионаже. Люторов, как я и ожидал, не сдавался. Он снял комнату в единственном приличном мотеле Смолвиля и начал методичную, чертовски раздражающую слежку. Он не использовал дроны или сложную технику — он использовал главное оружие любого разведчика: вежливость и любопытство. Он ходил по окрестным фермам, задавал «наивные» вопросы о погоде, о том, не видели ли фермеры что-то необычное в день инцидента. Он даже зашел к миссис Хендерсон, чьего мужа я однажды подставил с зарытыми деньгами, и она тут же рассказала ему про «жуткого Кента, у которого глаза светятся и он читает мысли». Лексик это, конечно, принял с каменным лицом, но его острые глаза загорелись. — Пап, он меня достал, — пожаловался я Джонатану через неделю. — Он как комар, который летает, а прихлопнуть нельзя. — Терпи, сынок, — Джонатан чинил забор, стараясь не смотреть, как я одним пальцем придерживаю тяжелую доску. — Это его работа — копать. Наша работа — не оставлять костей. Я терпел. Но моё внутреннее "Я" требовало активных действий. Иван Петрович никогда не ждал, пока враг сам уйдет. Врага нужно дезориентировать, запутать и отправить искать то, чего нет. Началась моя личная, тихая война с будущим Лексом Лютором. Я начал с малого. Алексей, как я выяснил, был помешан на чистоте и порядке. Его комната в мотеле была образцом педантизма. Идеально сложенные рубашки, книги в алфавитном порядке, идеально заточенные карандаши. В полночь, пока Алексей спал (я слышал его ровное дыхание за полмили), я пролетал мимо его окна и, с помощью микровибрации, аккуратно переставлял предметы. Книги менялись местами по цвету, а не по алфавиту. Карандаши затупливались ровно на половину миллиметра. Но самое главное: я разворачивал его идеально заправленную кровать на десять градусов. Утром Алексей просыпался и чувствовал... что-то не так. Его подсознание кричало, что порядок нарушен. Он тратил час на то, чтобы вернуть все на место, нервничал, а потом весь день ходил со сдвинутым набекрень внутренним компасом. Через пару дней я перешел к следующему уровню. Я подслушал его разговор по телефону с ассистентом в Метрополисе. Алексей искал «ключевое слово» или «магическую фразу», которая могла бы объяснить моё «ветряное спасение». Я дал ему, что он хотел. Вечером, когда Алексей ужинал в местной закусочной, я незаметно прошел мимо его столика. Я использовал свою скорость и кристальную слюну (тот самый материал, которым я запечатал дыру в полу), чтобы незаметно написать на его салфетке: (Я написал это на русском. На всякий случай. Чтобы было сложнее.) Алексей, вернувшись к столу, тут же обратил внимание на салфетку. Он перевернул ее, нахмурился, и сфотографировал надпись на телефон. На следующий день он уже не интересовался ветром. Он интересовался русской литературой, философией и, главное, пытался понять, что это за странный и непонятный шрифт. В итоге, он нашел перевод: "Сила в правде". «Бинго!» — подумал я. Я знал Лекса (будущего Лекса). Он был гением, который не мог принять простоту. Если ему дать сложный ответ, он будет искать в нем десять скрытых смыслов. Я начал кормить его ложной информацией. Каждую ночь, пока он спал, я оставлял ему подсказки: * Надпись на лобовом стекле его «Шевроле» (сделано пыльцой и исчезает с первым солнцем): "Ищи Зерновое кольцо." * Под его ковриком в мотеле (микроскопическая царапина): "Три источника. Три составные части." (Классика марксизма, которую я помнил с молодости. Пусть мучается.) * Случайно «забытая» мной книга в библиотеке (я подложил туда «Капитал» Маркса, а между страниц — вырезку из Смолвильской газеты с моим детским фото): "Сущность — в отрицании." Вскоре Алексей Люторов, вместо того чтобы искать странные воздушные потоки, начал рыться в русской философии, политической экономии и картографии Канзаса, пытаясь найти мифическое "Зерновое кольцо" и разгадать, что общего между мною, Марксом и силой воли. Он стал нервным, пил много кофе и, главное, совершенно перестал обращать на меня внимание. Он видел во мне не объект, а симптом. Не причину, а следствие. Это было идеальным отвлечением. Через две недели он покинул Смолвиль. Я видел, как он уезжает. Он не улыбался. Он не был зол. Он был... заинтригован. Он уезжал с чувством, что разгадал половину кроссворда, но вторая половина была на неведомом языке. — Уезжает? — спросил Джонатан, когда я пришел на кухню. — Уезжает, — подтвердил я, накладывая себе двойную порцию Мартиных оладий. — У него, папа, много работы. Ему нужно найти это самое «Зерновое кольцо» и разобраться, почему сила в правде. Джонатан посмотрел на меня с тревогой. — Ты ему что-то сказал? — Я? — Я сделал максимально невинный взгляд. — Я всего лишь маленький мальчик, папа. Просто я... знаю русский. И немного понимаю в идиотах. Марта рассмеялась. Впервые за две недели. — Не шути так с ним, Кларк. Он не кажется мне идиотом. — Нет, мама, — согласился я. — Он очень умный. Но ум, лишенный здравого смысла, — это прекрасное оружие против его владельца. Он будет искать сложность там, где ответ прост: Кларк Кент — всего лишь мальчик с фермы. Я доел оладьи. Война была выиграна. Первый бой, по крайней мере. Я не боялся Люторова. Иван Петрович знал: величайшая сила противника — это его собственная самоуверенность. — Ну, что дальше, Иван Петрович? — мысленно спросил я себя, глядя в окно. Солнце Канзаса светило ярко. Мир был спокоен. И мне предстояло еще много лет изображать тугодума в очках, пока мир готовился к появлению своего настоящего защитника. «Ладно, — решил я. — А пока... пока помогу папе отремонтировать трактор. А то он что-то совсем расклеился. Надо бы ему новый движок поставить. Из корабля. Не, не стоит. Лучше по старинке». Я улыбнулся и пошел на выход. Жизнь продолжалась.