Ася

Если раньше я думал, что понимаю значение слова «аврал», то явно ошибался. «Аврал» — это не когда принтер зажёвывает бумагу и бухгалтерия орёт на весь этаж. Аврал — это когда весь офис одновременно вспоминает, что, пиздец, сегодня же отчётность, а я — один снабженец на тридцать идиотов, у которых внезапно не хватает скотча-папок-салфеток-скрепок — дальше впиши своё. И с разных сторон офиса начинаются завывания: — Глеееб, у нас скотч кончился! — Глеб, папки закончились, срочно синие, только синие! — Глеееб, у нас салфеток бумажных нет! — Глеб, скрепки пропали, как я отчёт подшивать буду? Все тянут «Глеб» в разной тональности, а у меня в голове всё равно всплывает одно короткое «Ермаков», от которого внутри почему-то дёргается. И видит Бог, уж лучше бы перед новогодним корпоратом я носился, как в жопу ужаленный, в поисках новой гирлянды, чем сейчас пытаться согласовать покупку кучи рандомной канцелярии. Но нет — у нас же каждый карандаш — через три подписи и пять рукопожатий. И проще самому сорваться да обобрать ближайшие «Канцтовары», чем в пятый раз нести список товаров на одобрение в бухгалтерию и оправдываться тем, что «Ниночка ещё добавила сто синих ручек». Спускаюсь покурить в одиночестве, пока весь офис стоит на ушах и считает часы до дедлайна. На улице, как водится, минус сто и мокрый снег по щиколотку — идеально, чтобы окончательно возненавидеть зиму и работу разом. Не сказать, что желание разнести наше здание проходит, но хотя бы на минуту отвлекаюсь от общей паники. Неделя, в целом, нервная, долбящая по мозгам без остановки. Знаю, что кто-то сейчас носится по офису с громким возгласом: «Где Глеб?!» И про себя злорадствую, чувствуя небольшое, но облегчение. Пять минут проживут и без снабженца, пока тот глотает дым и свежий воздух. За секунду до выхода в свет (точнее, в магазин) меня за руку ловит Ниночка и заявляет, что ещё у неё «сломалась мышка, вот капец». Вспоминаю, что в канцелярском должны быть батарейки AA, утешаю коллегу и обещаю доставить всё в ближайшее время. Достаю из кармана ключи от машины, вместе с ними оттуда падает чек из «Хозтоваров». Мысли клокочут, прохладный ветер покалывает щёки. До «Хозтоваров» — восемь минут езды, до ближайшего канцелярского — две. Но палец уже тыкает «Советская, 9». Подождут — не умрут. Встаю на единственное парковочное место «для клиентов нашего магазина». Усмехаюсь. Отыскиваю свой массивный список страшно важных покупок и выхожу из машины. На мгновение замираю перед тем, как повернуть ручку двери, но отпускаю себя — и вхожу. Наконец-то не в перерыв. Сеня, не замечая меня, копошится у прилавка, пересчитывая то ли кассу, то ли что-то ещё. Периодически хмурит брови, явно недовольный результатом, закусывает ноготь на указательном пальце. Кудри опять торчат во все стороны, под глазами — ещё более тёмные круги, чем вчера. «Всё-таки его смена», — мелькает мысль. Стою, смотрю на него, думая, как бы вежливо преподнести факт своего присутствия. Однако делать этого даже не приходится — он поднимает взгляд, округляет глаза, ещё сильнее сдвигает брови. — Я это… — и словно в рот воды набрал. — Ты это? — переспрашивает. — Батарейки AA есть? — пялюсь в свой лист покупок, хоть и знаю его наизусть. — Батарейки? — переспрашивает, будто я в хлебной лавке пачку Winston прошу. — Ты за ними пришёл? — Ну конечно, — перехватываю его удивлённо-задумчивый взгляд. Не говорит ни слова, просто принимается копаться где-то под прилавком. Выуживает несколько упаковок, протягивает их мне. Смотрит с нажимом своими серыми глазами прямо в душу и не спешит их отпускать. Затем, будто опомнившись, пихает покупки ближе ко мне и вводит сумму в терминал. Протягивает терминал вперёд — лезу за картой, но не в тот карман. Переключаюсь на другой, нахожу, расплачиваюсь. — Это всё? — уточняет, отрывая чек и подтверждая что-то на компьютере. — Да. Не прощаюсь, просто кидаю две пачки батареек в карман куртки и ухожу. По пути к машине соображаю, что вообще-то нужна была всего одна. Молодец, Ермаков, отличился. До канцелярского доезжаю на автопилоте. Загружаю багажник мелкими коробками, забираю копию чека для бухгалтерии. Пока курю возле магазина, кручу в руках пачку батареек — врезаюсь ногтем в бумажные края упаковки. Морально готовлюсь к роли «героя всего офиса», прыгаю в синюю Toyota, плююсь на непогоду и возвращаюсь на работу. Ниночка прыгает от счастья, бухгалтерия подгоняет пачку печенья, директор прощает «самовольничество» и первым забирает к себе в кабинет упаковку скрепок. Вроде должен радоваться — спас весь офис, а на душе паршиво. Закрываюсь в своей маленькой каморке до конца рабочего дня. Тереблю телефон в руках. Вспоминаю, что она уже вернулась из отпуска. И даже уточняла, как у меня самого со свободными днями. Отвлекаюсь на работу, между делом поглядывая на пришедшее вчера сообщение: «Привет, я вернулась. Может, на выходных?». Планов всё равно по нулям, так почему бы и нет? Набираю: «Завтра вечером у тебя?», отбрасываю телефон и погружаюсь в списки в Excel. Где-то между делом мигает экран — приходит ёмкое: «В семь вечера». На мгновение даже легчает. Ровно до момента, пока в дверь снова не влетает Ниночка и чуть ли не ревёт. — Глеб, господи, как хорошо, что ты ещё здесь! — смахивает скупую слезу с левой щеки. — Там этот… удлинитель, или как он там… Короче, он взорвался! Искры были! Бухгалтерия без света, принтер не включается, отчёты не распечатаны, нас всех завтра уволят! Да вы, блять, издеваетесь — ровно за двадцать минут до конца рабочего дня?! До боли закусываю губу, поднимаюсь со своего места и, как могу, успокаиваю коллегу. Получаю полный отчаяния и благодарности взгляд, когда сам выхожу в сторону бухгалтерии. Там — паника на корабле. Воняет дешёвым палёным пластиком, слышатся то ахи, то вздохи. Ирина Павловна, главбух, подбегает, стреляет виновато глазками, извиняясь за всё: принтер, системник, лампу и чайник, подключённые к одному, блять, удлинителю. Медленно закипаю, сжимаю губы, но держу себя в руках. Говорил же так не делать — а толку? Освобождаю приказавшее долго жить устройство и выхожу из кабинета, мысленно прогоняя варианты. В навигаторе всё ещё висит «Советская, 9». Сам не понимаю, как оказываюсь у «Хозтоваров» и плечом упираюсь в дверь с облупившейся краской и потёртой табличкой «Открыто». Нужно успокоиться, нельзя срываться и на Сеню. Открываю дверь и врезаюсь в перепалку — визгливый бабский голос звенит в тесном, чуть душном зале. — Я жалобу напишу! — фыркает клиентка, размахивая чеком. — Пишите, — Сеня даже не поднимает голос, только хрип в нём становится ощутимее. — Буквы знаете — уже хорошо, — он аккуратно отодвигает её сумку, чтобы та не задела товар. — Вот нахал! — До другого хозмагазина четыреста метров, — странно вежливо и низко произносит он. — Да, я к вам больше ни ногой! Сеня молчит, но, кажется, еле сдерживается, чтобы не выдохнуть вслух своё «слава богу». В последнюю секунду отскакиваю от недовольной бабы, что чуть не врезается мне в плечо. На краю сознания вертится: «Как у него терпения вообще хватает?» Снова ловлю его синяки под глазами и уставший взгляд, мысленно съёживаюсь. — Глеб, — зовёт он неуютно тихим, пробирающим до дрожи голосом. — Ты что здесь делаешь? — Удлинитель нужен, на шесть розеток, — говорю, подходя ближе к прилавку и всё ещё не спуская с него глаз. Резко спохватывается, отводит взгляд, хмурится. Выходит из-за прилавка, осматривает полки, показывает два варианта. Выбираю тот, что ближе ко мне. Понимаю, что тоскливо смотреть на него такого — уставшего и закрытого. Вроде тот же Сеня, только повзрослевший, но нет уже ни задорного смеха, ни вызова в глазах, ни полоумной улыбки. «Собрались за ночь» и «ты бы ушёл за ним» больно бьют по голове. Не успеваю закрыть себе рот, как вырывается: — Сень, что тогда случилось? Почему вы уехали? Смотрит на меня немигающим взглядом. Рука так и остаётся на весу, не дотянутая до терминала. Лицо прошибает жаром, кадык ходит ходуном вверх-вниз, пальцы судорожно сжимаются на краю прилавка. Взгляд темнеет: — Глеб, ты в душу мне не лезь. Понял? — Я не… — Вот твой удлинитель. За счёт магазина, — он почти насильно толкает его мне и скрывается за прилавком. — Я тогда пойду, — выдаю наобум. — Не ходи сюда больше. Пожалуйста, — просит он уже тише, почти сорвано. Плечи будто ещё ниже оседают. Пауза — тяжёлая, вязкая. Висит между нами, как ледяная стена. В груди всё неприятно сжимается в один твёрдый ком. Я втягиваю воздух — затхлый, слишком громкий в собственной груди. — Ладно, — выдавливаю хрипло. Беру удлинитель так, будто он весит тонну, и отворачиваюсь. Выходя, цепляюсь плечом за дверной косяк, издаю какой-то сдавленный звук. Не от боли — от злости. На него. На себя. На весь этот грёбанный день. «Да пошёл ты, Сень, нахуй», — не вслух, а про себя. Хлопаю дверью. Чуть сильнее, чем нужно. На улице холод — прямо в лицо, словно специально добивает. Сжимаю удлинитель в руке, будто он в чём-то виноват, и иду к машине. Снова хочется курить. *** На работе пихаю удлинитель Ниночке и, даже не прощаясь, уезжаю.