Ася

В субботу первая половина дня проходит на автомате: встать, помыться, сбрить щетину, изобразить что-то на завтрак, потупить у телика, снова поесть. Очухиваюсь ближе к середине дня от бьющей по голове мысли: «Нахуй это всё». Нахожу в холодильнике пачку пельменей, кидаю их в кастрюлю, промахиваюсь — руку прошибает кипятком. Со злости тру воду с плиты полотенцем, вытаскивая из подсознания все маты, что давно не были в ходу. Жру свою кашу из пельменей, пялюсь в окно — там унылая зима. Cхватываю взглядом потенциального «вредителя» своей Toyota, внимательно наблюдаю за тем, как пацанёнок шкерится между машинами. Сжимаю руки в кулак, поднимаюсь, приоткрываю форточку и максимально вежливо (почти что без матов) объясняю мальчишке, что я с ним сделаю, если не съебёт в туман с района. Шарахается, как от грома, но сваливает. Не легчает, скорее — наоборот, зудит внутри. Руки чешутся — да не об кого. Доедаю пельмени, кидаю посуду в мойку — пусть оно там как-нибудь само. Скидываю звонок от матери, написав, что очень занят. Замечаю на шкафу в прихожей старую коробку с хламом — провода, ключи, батарейки и другое барахло. Руки тянутся всё вытряхнуть прямиком в мусорку. Подхожу туда, опускаю коробку, останавливаюсь. Выкладываю всё на стол, пытаясь расфасовать на «жутко важное» и «в мусор, нахер». На середине срываюсь на рык, в итоге просто сгребаю древнюю флешку и остальное барахло обратно в коробку. Кручу в руках батарейку, а в голове — его руки, две пачки АА и застывший взгляд. Мусор бесит, но желание от него избавиться как рукой снимает. Мысленно бурчу, но возвращаю всё обратно. Позже — может, завтра. Вместо этого иду в кладовку, достаю дрель, кручу её в руках, хрен пойми, зачем. Пока кладу обратно, цепляюсь плечом за строительный уровень — от боли и злости в глазах темнеет, сжимаю губы, чтоб не заорать. Хочется швырнуть всё к чёрту, но в итоге просто захлопываю дверцу кладовки. Матов много — толку мало. Возвращаюсь к телику и тупо клацаю по разным каналам. Щёлк — «Херня». Щёлк — «Дерьмо». Щёлк — «Бабская мелодрама». Щёлк — «Это, блять, что вообще такое?!» Откладываю просмотр, кошусь на наручные часы — 18:14. Спохватываюсь, роюсь в шмотках, отыскиваю чистую футболку, джинсы, поприличнее трусы. Снова пялюсь в зеркало, замечаю синяки, совсем как у Сени. Флешбек бьёт так же резко: серый подъезд, он — лет на пятнадцать младше, стоит, зажав под глазом замороженный пакет с пельменями. Стоит и шипит: «Не смотри на меня». Я, конечно, смотрю. Отворачивается, хоть и знает, что спрошу: «Кто?». И молчит. Всегда молчал. В голову снова бьёт: «Не ходи сюда больше. Пожалуйста». Да и не пойду, нахрен бы мне туда опять сдалось. Верчу ключи от машины, пару секунд на раздумье — вызываю такси. Игнорирую попытку таксиста загнать разговор в «политику, бизнес и киноиндустрию». Мне абсолютно плевать. Лишь злобно кошусь на него, пока он пролетает на красный и вызывает ужас у нечаянного пешехода. Развелось же дебилов на дороге! Вылетаю из машины, по пути беру какое-то Катино любимое вино — красное, сладкое, как вишнёвый сироп. Пока тащусь к подъезду, дышу глубже, почти насильно собираясь обратно в «нормального Глеба». Успокаиваюсь лишь когда замираю у первого подъезда и ввожу третью квартиру. Попускает. Писк домофона, обшарпанная лестница, спертый, сырой от талого снега воздух. Дверь её квартиры открыта — о встречах у порога не было и уговора. Аккуратно закрываю за собой, прохожу внутрь, встречаюсь с ней взглядом. Катя в обтягивающей блузке, классических брюках, чмокает в щёку, забирает бутылку и зовёт на кухню. Там уже — пара салатов, бокалы для вина, фрукты. Она наливает вино, что-то рассказывает про работу, про новую девочку в отделе. Я киваю в нужных местах, отпиваю сладкий сироп и почти не слышу половину слов. Бросаю взгляд на знакомый холодильник — на нём три магнитика с логотипом её клиники и один — с мемным котом. В какой-то момент Катя кладёт ладонь мне на руку, подаётся ближе и целует — уверенно, без вопросов. Отвечаю автоматически: губы шевелятся, руки находят талию, привычно скользят по спине. Всё вроде как надо: вино, тёплая кухня, женщина рядом. Но внутри — пустота; за окном — глухая зима на беззвучном. Катя отстраняется на секунду, ловит мой взгляд: — Ты вообще со мной сейчас? — Тут, — выдыхаю. — Тебя тут нет, — спокойно говорит, поправляя резинку на волосах. — А я не психотерапевт. Давай хотя бы честно. — Да на работе достали, — отмахиваюсь я. — Не думай об этом. Пожимает плечами, отпивает вино. — Ладно. Можем без разговоров. Дальше «всё как у людей» — тело послушно, дыхание сбивается, мышцы отрабатывают по памяти. Без фейерверков, без провалов. Катя засыпает на моём плече, пока я лежу с открытыми глазами и считаю трещины на потолке. Хочется курить. Смешно. Вырубаюсь только через полчаса. *** Просыпаюсь, пялюсь в потолок — внутри всё так же глухо. Аккуратно убираю руку из-под Катиной шеи, собираюсь и ухожу. На улице знобит, в лицо дует сырой ветер. Ловлю маршрутку, падаю на последнее сиденье и несколько минут туплю в окно. Мысли — где-то далеко. До дома — исключительно на автопилоте.