Ася

Сон был говно — ровно как и офисный кофе. У нас его подбирают по критериям «дёшево и максимально сердито». Чем гаже вкус, тем меньше спроса, а значит — больше запаса. Усмехаюсь — сам же эту байду однажды выбрал, поведясь на «отличное обслуживание», пониже цены и позаливистее обещания. А кофе всё же надо заменить. Ниноч… Нина к этой кофемашине давно даже не подходит, да и обслуживания тут хрен дождёшься. Ощущение, что стоим с конца очереди, а добавляется народ в начале или в середине. Выливаю в раковину горькое недоразумение, ставлю чайник, достаю обычный чёрный Липтон. Как всегда — бросаю на полпути. «Мастер не доводить дело до конца». Для своих — «просто Глеб». Наливаю себе чая, всё ещё пытаясь вспомнить утренний мутный сон и радуясь отсутствию коллег в восемь утра. Продолжается это недолго — спустя минут десять заходит Ирина Павловна, приглаживает и без того идеальную белую блузку, смотрит на меня. Её взгляд меняется с задумчивого на решительный, и я не успеваю даже испугаться: «Господи, пожалуйста. Чем я согрешил?», как слышу: — Глеб, привет. Как хорошо, что я тебя встретила. Проглатываю своё «это не взаимно», киваю и делаю вид, что очень занят чаем. — Глеб, нужна твоя помощь, — Ирина Павловна открывает дверцу кухонного шкафа, достаёт кружку с надписью «У хорошего бухгалтера не сходится только блузка», берёт в руки сашет зелёного чая. — Сейчас? — риторический вопрос. — Да. Надо забрать оригиналы у подрядчиков. Могут отдать только до десяти. Оставляю Ирину Павловну наслаждаться утренним спокойствием в одиночестве, а сам по пути проверяю, сколько ехать до промзоны. Естественно, час по утренним пробкам. Накидываю парку, отмечаю стёртые рукава, пятна на локтях. Но пока держится — утиль отменяется. Сбегаю вниз к машине, выезжаю, мысленно проклиная как пробки, так и «гениев» без поворотников. На месте оказываюсь уже после десяти. В промзоне — всё, как обычно: бетонные стены, промёрзший воздух и офис подрядчика в виде кривого ангара. Вахтёр выписывает пропуск быстрее, чем я успеваю понять его почерк, тётенька в бухгалтерии ищет «наш экземпляр» в стопке папок, как будто у неё там вся страна отчитывается, а не один Севердом. Подписываю акты, жду, пока раздобудут печать, слушаю по кругу «мы вас в прошлый раз ждали до самого обеда», выдаю искреннее раскаяние. Пока отсиживаю положенное, Ирина Павловна вспоминает про «вторых подрядчиков», что «находятся не очень далеко от первых». Слушаюсь и повинуюсь, подозрительно косясь на приблизительное время поездки в сорок минут. В одну сторону. На выезде с промки звонит телефон, на экране — «Нина», в голове — «Ну что за день?!». — Глеб, ты где? — вместо приветствия. На фоне кто-то жалобно ойкает, слышно то ли треск, то ли скрип. — У нас тут ужас какой-то. «Как и у меня», — успеваю подумать, пока кошусь на знак «проезд перекрыт» и готовлюсь к объезду. — Конкретнее, Нина, — выдыхаю, выруливая направо. — Что произошло? Так и хочется добавить «на этот раз». — Глеб, эта штука висит! — Нина звучит на грани истерики. — Прямо над столом, держится на одном саморезе! Я боюсь, что это кому-то на голову прилетит! — Кто, точнее, что висит? — Полка у моего рабочего стола, — вздох по ту сторону трубки. — Когда ты будешь? — Часа через два, в лучшем случае, — бурчу в ответ. — У меня второй заезд и час на дорогу обратно. Выруливаю, наконец, на главную, продолжая свой инструктаж: — Звони в сервисную службу, говори, что срочно. — Ладно, — кажется, слышится тихий всхлип в трубке. Нервно сглатываю, чуть не вписываюсь в кузов заснувшей впереди Лады Гранты. Матерюсь, резко торможу и, забив на ПДД, сигналю. Та просыпается и резко дёргается с места. Я выдыхаю и не отрываюсь, пока она не скрывается. Глеб — 1, ОСАГО — 0. У вторых подрядчиков всё то же самое, только унылее: отсиживаю положенное в приёмной, забираю бумаги — плетусь обратно. Уже на офисной парковке смотрю на часы — 12:52. Ну да, уехал на пару часов, а возвращаешься уже к обеду. Классика, блять. Даже не снимая верхнюю одежду, быстрым шагом иду в кабинет офис-менеджера — Нины. Уже около двери слышу приглушённое: — Ну наконец-то… отлично… С облегчением понимаю: сервисная служба всё же доехала. Чем избавила меня ещё от одной головной боли. Открываю дверь — и радость испаряется нахуй. А как иначе? Полка уже висит ровно, аккуратно, даже лучше, чем до поломки. Сеня стоит на табурете, закручивает последний саморез. На столе — сваленные в кучу инструменты, рядом стоит Нина и держит пакет с крепежом — дёргается, вскидывает голову: — Глеб! Ты уже? — облегчение хлещет с таким звоном, что почти слышно. — А я Арсения позвала, ты помнишь его? В сервисной сказали, что будут только к обеду, а у Арсения — руки золотые, — тараторит, виновато и невнятно. А я стою и смотрю во все глаза, то на Сеню, то на его руки. Ну всё. Пиздец. Уже и крыша едет — везде Сеня мерещится. А может, это всё и есть мой утренний кошмарный сон? Он медленно опускает взгляд с полки на меня. Пальцы дрожат совсем чуть-чуть — или мне кажется. Щёки краснее обычного, будто его застали не за починкой, а за чем-то личным. И вспоминается детство: если что-то ломалось — велик, табуретка, дверь в подъезде, — первым звали его. «Сеня, глянь» — и он лез: паял, копался, прикручивал. Я тогда ещё не понимал, что это у него станет отдельной ролью на всю жизнь — всё держать, всё прикручивать, всё чинить, пока сам трещит по швам. Нина спохватывается и убегает «за кофе для Арсения». Я лишь беспомощно смотрю ей вслед и мысленно извиняюсь за трансформаторную жидкость, которую ему сейчас принесут. В кабинете становится слишком тихо. Я стою, как идиот, в своей парке, не зная — подойти, уйти или сделать вид, что меня тут нет. — А я… — неуверенное, непривычное. — Нине вот помог. Сеня молча слезает с табуретки, напрягается, встает напротив. Проходит секунда, может, две — он будто ищет, куда поставить ноги и куда себя деть. Машинально тянется убрать кудри, но рука зависает в воздухе. Я делаю шаг навстречу — маленький, почти незаметный. Он ловит мой взгляд — и почти сразу скользит ниже, к губам. Замирает. В дымчато-голубых глазах впервые вижу что-то настоящее — живое, тёплое. Шумно сглатываю. Подаюсь вперёд, чтобы это поймать, и мягко целую его в лоб. Ловлю его сбитое дыхание, а он — моё. В голове: «Ермаков, что ты творишь?!», а затем — «Ой, заткнись». Сеня замирает. Не дёргается, не ругается. Просто стоит: тяжело дышит, сглатывает — кадык ходит вверх-вниз. И я вдруг понимаю: я его правда помню на ощупь. Пальцы сами поднимаются к его щеке — буквально на пару миллиметров. Я даже не касаюсь. Просто тянусь. И вот тут его ломает. Резко — как от разряда. Он делает шаг назад — даже не шаг, а дёрганый, болезненный рывок. — Не… — выдыхает почти беззвучно. — Не надо. Сорванным, хриплым голосом. На лице мелькает тень — не злость. Что-то пустое, отстранённое. Отступаю, сам не до конца понимаю, что происходит. Воздух вокруг наполняется громким боем сердца. Моего. Молчит, а я неуверенно ищу слова. — Сень… — выдыхаю, сглатывая всё, что хотел бы сказать. — Я не сделал… ничего плохого. Отстраняюсь от двери, давая ему пространство. Страшно дотронуться ещё хоть до чего-то. Сеня сжимает кулаки так, что белеют костяшки. Разворачивается чуть в сторону. Плечи дёргаются, губы сжаты. — Я… сорвусь, если ты… если ты будешь вот так. Понял? — выдавливает наконец. И вылетает из кабинета, едва не сбивая Нину, несущую ему кофе. Не обращая внимания на её приподнятые брови, хватаю чашку, делаю два глотка и чуть ли не плююсь от отвращения. Я хочу спросить: «Вот так — как?». Но глотаю вопрос вместе с этой горькой жижей. Ну конечно. Я опять сделал не так.