Ася

Костяшки ноют. Я их всё-таки сбил. Смотрю на руки вместо того, чтобы доделать отчёт по работе. Перед глазами мелькает лицо того мужика и твёрдое «уже никто» — до боли закусываю губу. Он сказал «уже». Значит, был «кто-то». Значит… его бросили? Он сам ушёл? Ещё утром в кабинет робко заглянула Ниночка, покосилась на сбитые руки, поохала и повздыхала. Вернулась с рабочей аптечкой, протёрла мне антисептиком раны и проворчала что-то вроде: «Ты головой своей вообще думаешь?». Прозвучало полузнакомым голосом из прошлого, отчасти — Сениным, отчасти — материным. Выслушал, что я должен обязательно сделать, кивнул пару раз головой. Само пройдёт — фигня, а не рана. И не такое лечили. К полудню доделываю еженедельный отчёт. Дописываю последние строчки, отправляю начальству и дальше занимаюсь мелкими физическими действиями: принести-унести, положить-достать и так далее. Уже ближе к концу рабочего дня получаю сообщение от Кати. У неё — воскресенье, 18:00. Постукиваю короткими ногтями по корпусу телефона, смотрю в светло-зелёную стену напротив. Отказываюсь, пишу, что планы. В этот раз — не смогу, в голове слишком много шума и хаоса. Катя присылает спокойное «Ок. Поняла». В груди коротко ёкает что-то вроде вины — но сразу отпускает. Набираю мать. Слушаю про её работу в продуктовом, про отца и его северную вахту. Про кота Наполеона, что линяет 25 на 8. Про соседей, что затеяли ремонт и мешают ночью спать. Её тёплый, мягкий голос — фоновым шумом по сознанию. В реальность возвращает лишь вопрос: — Как там дела у Сени? Давлюсь воздухом и упираюсь в стену рукой. Сверлю взглядом полку с документами, канцелярией и статуэткой денежной жабы. Последняя — наебалово конкретное, так ни разу и не озолотила. — Мам, ну откуда я знаю? — выдыхаю. Формально вру, но по сути — нихера же не знаю. Слышу, как она по привычке открывает и закрывает дверь холодильника. На мгновение стопорится. — Но ты ведь с ним общался… Да. Художественно-литературными приёмами вроде «А пососать не завернуть?» и «Ты в душу мне не лезь». Мам, узнал всю его биографию с момента отъезда до наших дней, не поверишь, ага. — Нет, мам, просто поздоровались. С чего бы нам общаться? Зависает на той стороне, пока я выключаю свой компьютер и ловлю нечёткие очертания какой-то мысли. Вчерашний «уже никто» царапает затылок изнутри. «Мужчина» — обухом по голове. «У него был мужчина?» Слушаю размышления матери о том, что «в детстве друг от друга не отлипали», а сам складываю сумку и подхватываю со стола ключи. О чём-то другом не могу даже думать. А должна ли вообще меня его личная жизнь ебать? Вряд ли. Заканчиваю разговор с матерью. Экран гаснет, а затем снова загорается: «Ваша посылка доставлена в пункт выдачи. Время работы: до 21:00». Я морщусь, пытаясь вспомнить, что вообще заказывал. Два варианта: какую-то мелочь для машины или инструменты. Мой креатив по заказам закончился примерно полгода назад, когда я заказал гантелю килограммов на сорок с маркетплейса. Неделю на неё отчаянно смотрел, прицеливался — да и оставил украшать балконную дверь. Продать бы, да всё не до этого. Выключаю в офисе свет, прикрываю за собой дверь и выхожу в холод и сырость. Стёкла машины изнутри запотели, приходится ладонью протирать круг, чтобы увидеть дорогу. Выезжаю к ближайшему к работе пункту доставки, надеясь узнать, что там в моём ящике Пандоры, и слиться. Домой, в тепло и к телику — есть/пить не просит, да и в голову не лезет. Оставив машину на ближайшей парковке, шлёпаю по снегу ко входу в какой-то подвал, над которым синим по белому горит Ozon. Слепит глаза. Протираю их и фокусирую взгляд, слышу какое-то копошение неподалёку. Мало ли, какие идиоты развлекаются по вечерам за торцом дома. Достаю сигарету, сворачиваю за угол — и упираюсь взглядом в знакомую тёмную куртку. Владелец которой поднимает на меня свои большие глаза и едва заметно сглатывает. Хах, «Ась, ты меня и тут преследуешь?» — чуть не вырывается наружу. Молчу. Подхожу поближе, собираюсь попросить прикурить, но вовремя убираю руки. Не хочется, чтобы их видел, — сбитые, стёртые, красные. Хмурится, явно заметив мой жест. Делает неловкий шаг ближе, будто сам от себя того не ожидая, и бросает: — Руки свои сюда показал. Зависаю, с незажжённой сигаретой наперевес, морщусь от дискомфорта прямого взгляда. Но выставляю вперёд обе руки, позволяя ему их разглядеть. — Я нормально, — кидаю, на всякий. — Заметно, — чуть ведёт плечами, пока выдыхает. Проводит указательным пальцем по сбитой костяшке на правой руке, пробуя её шероховатость. На этот раз, кажется, глаза округляются у меня самого. Сердце шумит, в голове пустеет. Стою, не в силах пошевелиться. Отмираю, когда резко отстраняется и выравнивается. Достаёт из кармана дешёвую пьезо и прикуривает меня. Пальцы постепенно немеют, а от сигареты будто больше не идёт тепло. Стою и смотрю — то на него, то на стену дома напротив. Его глаза — ещё более пустые, чем в тот день с мужиком. Плечи опущены, губы подрагивают от холода. «Сень, что они все с тобой сделали?» — продал бы душу за ответ на вопрос. Только нахрен она никому, эта душа, не сдалась. Внезапно звонит телефон, не у меня, — у него. Быстрым жестом хватает трубку, а я успеваю увидеть «мать» на входящем. Скидывает, даже не раздумывая. Замечает мой вопросительный взгляд, делает очередной затяг и бормочет что-то вроде: «Больше не общаемся». Кидает в урну свою сигарету и, прежде чем уйти, произносит тихое: — Ну вот и нахера вообще лез… В очередной раз провожаю его спину, пока тянусь за второй. Долго стою под фонарём, пока снег сыплет в воротник и сигарета гаснет сама собой. Внутри — не злость. Глухое, вязкое что-то. Смотрю на обугленный фильтр и понимаю, что злиться вообще не на кого. Ни на того урода, ни на мать, ни на него. Просто... больно. Сеня ведь никогда не выглядел так. Сломанным, тихим, будто из него воздух выпустили. Раньше он всегда шипел, кусался, подначивал — живой был. А сейчас — будто только оболочка осталась. И вот это, блять, ломает сильнее всего. Вздрагиваю. Машина встречает холодом. Смотрю на мутное стекло и впервые понимаю: мне не всё равно, что Сеню тогда увезли. Не всё равно, что ему сейчас херово. Хотел бы сказать, что всё это — не моё дело. Только, сука, ведь поздно. Уже на середине пути домой вспоминаю про свою посылку. Да и нахуй её.