Ася

В следующие пару дней успеваю побыть поистине «хорошим мальчиком». Не пишу, не звоню, в «Хозтовары» не езжу. Даже продуктовый в нашем районе обхожу стороной. Город обмотан гирляндами, как удавкой. Объявлено время «Новогоднего чуда». На работе всё увешано мишурой, дурацким дождиком и вырезанными Ниной снежинками. Последние, кстати, реально красивые. Не писал Деду Морозу письмо — всё равно получаешь «не звони мне больше» в подарок. В огромной ярко-красной коробке с зелёным, блять, бантиком. И с надписью «дураку, который заслужил». Именно потому я торчу у его дома и думаю, как вообще до такого докатился. Машина во дворе, сигарета в зубах, руки мёрзнут. На улице темно и мерзко. Писать или нет? «Я у подъезда. Квартиры твоей не знаю, но хочу поговорить нормально» — отправляю. Жду. Докидываю второе: «Если не ок — просто не выходи. Я тебя пойму и уеду. Больше дёргать не буду». Топчусь у первого подъезда. Заранее смиряюсь с тем, что выставляю себя «в лучшем свете». Взрослый, уверенный в себе (!) Глеб Ермаков, снабженец в одной из лучших, пусть и небольших, компаний города, стоит как олух у подъезда и надеется, что к нему выйдут. Пинаю носком мёрзлый грязный снег, будто это может что-то исправить. Считаю окна, пытаясь угадать, какое его. Телефон тянет карман, а я каждые тридцать секунд проверяю, не пришёл ли ответ. Хах, и на что я надеялся? На, мать вашу, новогоднее чудо? Тушу окурок о подошву, сразу же достаю следующую — пальцы всё равно мёрзнут. Я уже почти убеждаю себя, что «после этой — точно в машину и домой», когда хлопает дверь и оттуда вылетает Сеня. Растрёпанный, нервный. В домашних шортах, зимней куртке и дурацких бабкиных тапках. Надо же, а я угадал с первым подъездом. — Глеб, — замирает на полуслове, а я слышу сбитое дыхание, — ты… ты вообще ебанулся? Возможно. Сжимаю губы и молчу. — Я думал, «не звони» и так понятно, но, видимо, надо было добавить: «и под окнами моими не стой, как дебил». — Сень, я больше не хочу играть в молчанку. Не получится — хоть буду знать, что я пытался. Закатывает глаза, обнимает себя за плечи, сильнее кутается в куртку. Вижу, как его потрясывает. — Ты замёрз, давай внутри договорим? Или хочешь — я уеду? — Уедешь — и всё? — у него в глазах мелькает лёгкая тревога. — Да, уеду, — повторяю я, а у самого в голове: «ага, конечно». — Блять. А нахрена тогда тащился через весь город? — фыркает недовольно и резко. Сука, если бы я сам мог нормально себе ответить на этот вопрос. — Не могу я так больше, Ась. Я уже ёбнулся. Сеня смотрит на меня долго — будто решает, впускать или захлопнуть дверь ещё раз. Сдаётся. Резко разворачивается и прикладывает ключ к домофону. Забегает внутрь, пока я плетусь за ним. — Третий этаж, — буркает он, а я зачем-то залипаю на его голые лодыжки. Молча поднимаемся наверх. Уже в самой квартире Сеня вздыхает и кидает куда-то в угол обувь, а я вскользь осматриваю его жилище. Чисто, но пустовато, местами обшарпано. Похоже на временный съём. Машет рукой в сторону кухни: натыкаюсь там на дешёвую посуду, пару кружек (одну с отколотым краем), банку с растворимым кофе. Не спрашивая, что я буду, он включает простенький электрический чайник и пододвигает в мою сторону чистую кружку. Закидывает сашеты чёрного чая, пока я внимательно слежу за его движениями. Немного угловатые, неуверенные, но такие знакомые. Я по нему скучал? — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю, чтобы он наконец обернулся и посмотрел. — Нормально, — наливает кипяток, а у самого слегка трясутся руки. — Сень, — предупреждающе тяну. Поднимает глаза, взгляд — на меня. — Чего ты хочешь, Глеб? — вымученно и устало. — Ты второй раз ведёшь себя так, будто меня нет. В первый раз — просто уехал. Сейчас — закрылся и шипишь: «не подходи». И я в душе не ебу, что тебе сделал, — выпаливаю на одном дыхании и замолкаю. От одного этого легчает. — Глеб, не начинай…, — он вздрагивает и едва не проливает кипяток. А я же — добиваю выстрелом навылет: — Я тебя везде искал. Весь интернет облазил. Чуть не поверил, что выдумал Арсения Корнеева из детства. — Я не веду соцсети, — садится по другую сторону стола, греет ладони о кружку и тихо добавляет. — Я… удалил всё после отъезда. Чай в горло не лезет. Под кожей скребутся то ли кошки, то ли очередные вопросы. — Удалил? Почему? — Не хотел ни с кем общаться. Был только фейк для учёбы, и всё. — Ясно… Я и тут оказался лишним. Охуенно. Сеня дёргается, как от пощёчины. Он отодвигает кружку, упирается локтями в стол, трёт лицо ладонями. — Дело вообще не в тебе, — выдыхает, глядя куда-то мимо. — Ты был единственным нормальным в этом грёбанном ПГТ. — А в чём тогда? — цепляюсь. — В том, что я однажды, лет в тринадцать, пришёл домой и очень умно сообщил матери, что в тебя влюбился, — Сеня сбивается. Замолкает, хмыкает, потом криво улыбается. — И что клал я на их запреты с тобой рядом таскаться. Романтика, блять. Меня будто током прошибает. — И… — сглатываю ком в горле, — и что? — И всё, — он дёргает плечом, будто отмахивается. — Мать ревела, как на похоронах. Отец орал: «позорить нас не будешь», «надо что-то решать». Мне месяц мозг ебали — «болезнь», «пройдёт», «ты не такой». Сеня смотрит в стол, закусывает губы. Слова дальше выходят резче, но его голос предательски ломается. — Потом я пришёл после школы — а дома уже коробки собраны. Под рёбрами становится пусто и холодно. — То есть тебя увезли из ПГТ… за то, что ты в меня влюбился? Серьёзно? — Ну да, поздравляю, — смотрит уже прямо. — Ты в списке моих хуёвых решений по жизни. Точнее, с тринадцати лет. — Я не знал, Сень… — Глеб, ну с хера ли тебе знать? Повисает тишина. Я ловлю себя на том, что сжимаю кружку так, будто её можно раздавить. А ведь я называл его «Асей», собирал синяки, выводил из себя. И ни разу не задумался, как это выглядит с его стороны. — А дальше? — выдавливаю, и сам же хочу заткнуться. — Почему ты меня не искал? Он отводит глаза, встаёт, делает пару шагов по кухне. Плечи подрагивают под серой футболкой. — Чтобы что? Быть свидетелем на твоей свадьбе или обсуждать твою личную жизнь? Да иди ты… Смолкает. Делает глоток, отворачивается. — Зато не ПГТ, зато не «позор семьи». Прогресс, блять, — говорит в пустоту. Он снова садится, но больше не пьёт. Белые, напряжённые пальцы контрастируют с красной керамической кружкой. — Ась, первые пару лет я реально ждал, что ты объявишься. Доставал всех с вопросами: «Где Сеня?» А ты, оказывается, меня любил, а я… — А ты делаешь мне только хуже. Зачем ты пришёл? — Сеня шумно сглатывает, подрывается на месте. — Потому что я уже отпустил один раз. Он хмыкает — почти беззвучно. А через секунду мрачнеет и становится спиной к мойке, упираясь ладонями в край. — Второй раз… я не вывезу, Глеб. Замолкает. Открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, — и я просто не выдерживаю. Если Сеня сейчас ещё хоть слово выкинет про «тебе надо держаться подальше», я либо сорвусь, либо… Подхожу ближе, даю ему секунду сказать «нет» или отстраниться. Он не двигается. Только смотрит. Я выбираю второй вариант. Сеня замирает, пальцы сильнее вцепляются в край раковины. Я уже готов отпрянуть и извиниться, но он сам придвигается ближе. Скомканным движением притягивает меня за футболку. Лбами стукаемся неуклюже, зубами — тоже, выдыхаем друг другу в рот — как два идиота, которые вообще не умеют в правильные сцены. Он отстраняется первым, тяжело дышит. Несколько секунд просто изучает моё лицо — настороженно, будто ждёт, что я сейчас ляпну какую-нибудь херню и всё испорчу. Я же молчу. Сеня выдыхает, кладёт голову мне на плечо — неловко, будто не знает, куда себя деть. — Ебать, мы два дебила… — почти шепчет. Я сжимаю его сильнее — и меня наконец отпускает. Да. Вот оно. Стою, не шевелюсь. Лишь бы не спугнуть. Сеня отмирает сам, а я впервые вижу на его лице улыбку — пусть и усталую. Буркаю, что срочно надо покурить. — Ты до сих пор смолишь как паровоз. Совсем со школы не изменился, — вымученно замечает, пока у меня в мыслях бьётся одно-единственное: «Он всё помнит». На балконе стоим плечом к плечу: я курю, он вдыхает дым. Говорим ни о чём — про Нину, про уродские гирлянды в центре, про то, как здесь плохо чистят снег. Голова гудит, но уже не так, как в начале вечера. Из чьей-то колонки на фоне бодро орёт песня: «чтобы в новом году не было такого пиздеца». Мы переглядываемся — и у обоих дёргаются уголки рта. Потом как-то само собой зависаем на кухне под бубнящий фоном новогодний фильм. Сначала больше молчим, чем говорим, перекидываемся мелочами, обсуждаем актёров — и в какой-то момент ржём в одном и том же месте, которое насмешило бы только дегенератов. Очередной чай допивается, пепельница заполняется, а я понимаю, что давно просто сижу рядом и слушаю, как он дышит. Сеня зевает, утыкается в телефон, морщится. — Охуеть… Уже ночь. Гололёд… Ты же не поедешь сейчас через весь город? — бросает на меня быстрый взгляд и добавляет, — У меня только одна кровать. Как-нибудь… разместимся? Пялюсь в телевизор, а ощущение, что — сквозь него. Сглатываю, поворачиваюсь к Сене и едва заметно киваю. Иду за ним в спальню, где стоит обычная дешёвая полуторка. С нашим ростом поместиться на этом действительно будет проблемно. Пока Сеня бурчит про себя и разыскивает дополнительную подушку, я зависаю и бессовестно смотрю на него. Вот сейчас любая моя глупость может всё сломать. Хочется прижать его к себе, как в детстве за шкирку, и одновременно — укрыть и не трогать вообще. Раздеваюсь максимально нелепо: с матами, выпавшим из рук ремнём и запинанием о собственные джинсы. Кажется, даже развлекаю Сеню, так как слышу тихое хмыканье за спиной. Ложусь на самом краю, оставляя ему пространство. Придвигается ближе, отчего сердце пробивает на барабанную дробь. Нам тесно на одной кровати, сталкиваемся плечами, Сеня даже задевает меня ступнёй. Дёргается, потом наконец успокаивается. Кладу руку на его грудь, пока он укладывается на моём плече. Мы оба дышим, как после забега. — Глеб… — Я здесь, — утыкаюсь в его волосы. — Я не уйду. Мир сужается до тепла его лба под моей челюстью и тихого дыхания. Впервые за много лет я засыпаю без ощущения, что чего-то не хватает.