Ася

Просыпаюсь от того, что затекла рука. Чувствую горячее дыхание в шею, тело пробирает мурашками, в голове крутится: «Ну всё. Назад дороги нет». Ещё и Сеня, навалившись на меня всем своим весом, в полудрёме бурчит: «Не шевелись, блять». Тело, конечно, решает, что утренний привет — отличная идея. Ему, в отличие от меня, вообще похуй и на драму, и на здравый смысл. Ну разумеется, мы — два взрослых мужика, а лежим как дебилы, слишком близко. Высвобождаю руку, выбираюсь из кровати и осторожно отхожу, пока Сеня, раскидав свои кудри по всей подушке, спит. И с чего я вообще решил, что они бабские? Когда выхожу из ванной, Сеня уже шебуршит чем-то на кухне. На плите шипит яичница, на подоконнике валяется зажигалка и пачка сигарет. В полумраке замираю у дверного косяка и пытаюсь нацепить лицо уверенного тридцатилетнего мужика, который по собственной воле проснулся на хате у другого, такого же. — Так и будешь там стоять? — я даже не замечаю, как он разворачивается и всматривается в мою сторону. — Я ещё могу сделать вид, что ничего не было, если свалишь сейчас. — Хах, — пожимаю плечами. — Размечтался. Вижу, как он аккуратно поправляет выпавшую прядь и, кажется, даже смущается. — Тогда жрать иди, пока не остыло, — вытирает руки о заношенные треники и переводит всё своё внимание уже на сковородку. — И… локти со стола убери. Не в столовке. В груди легонько покалывает: он помнит даже это. Пока сижу и пялюсь в его спину, решаю проверить телефон. От Кати приходит спокойное «Договорились». Вроде очевидно, а всё равно — как камень с души. Хочется ляпнуть про вчерашнее — подтвердить, что всё в порядке. Что это не только у меня в голове. — Ас… Сень, — поправляюсь. — Я вчера хотел спросить… Оборачивается, прищуривается. Во взгляде читается чёткое: «Ну рискни». Спрашиваю, конечно, не то, но на более честный вопрос пока не хватает духу. — Как ты вообще попал в «Хозтовары»? Ведёт плечами, расслабляется. Ставит две тарелки на стол, а когда тянусь за одной из них, шипит, что эта — «его». Принимаю поражение, поднимаю ладони вверх, хватаю ту, что не с котятами. Слишком уж по-ребячески дуюсь на несправедливость. — Учёбу… бросил. — Из-за чего? — Не твое дело, — выкидывает на автомате, но затем поправляется: — Из-за всего. — Ладно, — беру вилку и неловко ковыряюсь в своем завтраке. — С одним… придурком разосрался. Он меня «лечить» взялся, — Сеня продолжает, когда я всё же поднимаю на него глаза. — «Лечить»? — Ага. Как больного. Дальше я решил, что нахуй этих «правильных» мужиков. Которым всё «проработать» надо и… — Всё. Хватит, — резко вставляю, впиваясь ногтями в деревянную столешницу. — Этого… — выравниваю дыхание, — не надо. Сеня криво усмехается, уводит взгляд на тарелку и крепче сжимает вилку. Затем кивает. Продолжает спокойнее: — Потом были города. Съёмные дыры. Рандомные работы. Смена-дом-смена. Очень удобно. В груди неприятно давит. Вспоминаю сброшенный звонок около супермаркета. — А тогда тебе звонила мать… — Я её номер не удаляю, чтобы… Чтобы помнить, откуда я ушёл. И где меня не ждут. Он на секунду замолкает, вытирает ладони о треники, затем выдаёт: — Всё. Хватит. Ты-то где был, герой? Хах, ловит врасплох. Ни резюме, ни автобиографию не успеваю подготовить. — Отучился у нас в ПГТ. Хотел свалить, но не сразу вышло. Мать заболела — пришлось задержаться, — бросаю и доедаю. В ответ — тишина. Я сам не понимаю, зачем дальше открываю рот: — Она недавно сказала… что я бы рванул за тобой, — сглатываю ком в горле. — Если это лишнее — я… я заткнусь. Он наконец поднимает взгляд. В нём — то ли смятение, то ли усталость. От волнения хватаюсь пальцами за край стола. Я уже готов придумать шутку про «поезд ушёл», лишь бы не смотреть ему в лицо. — Поздно, — хмыкает он наконец, отламывая кусок хлеба. — Не ушёл же. Наоборот — даже тут меня достал. Фыркает. Откидывается на спинку стула, будто всё этим уже сказал. В горле першит почему-то сильнее, чем от вчерашних сигарет. Но смеюсь — хоть и через силу. — Проводишь? — решаю попытать удачи. — Оденься только нормально, а не как школьник на свиданку. — Заткнись, — шипит на меня, хлопает своими глазищами. Его щёки заливает пятнами, губы дрожат от негодования. — Просто блять, заткнись. Хах. Сеня — Глеб, счёт 1:1, получается. В коридоре он всё-таки надевает носки, запихивает ноги — на этот раз — в ботинки. — Я не школьник, — бурчит себе под нос, натягивая капюшон. Улыбаюсь во все тридцать два (хоть и на деле — всего лишь двадцать восемь). Но возвращаю абсолютно серьёзное выражение лица, как только ловлю вопросительный взгляд Сени. В коридоре тесно, поэтому то и дело задеваю его — то ботинками, то плечами. Выходим из квартиры, спускаемся вниз. Он жмурится на ветру, отворачивается, кудри лезут в лицо. Достаёт сигарету, так и не поднимая головы, а я, как и однажды в детстве, — слишком откровенно залипаю. На этих кудрях, к которым так и тянется рука. На щетине, прорезавшейся по скулам. На худых пальцах, сжимающих зажигалку. На обветренных губах. Тех самых, которые вчера сам целовал. Не тот мудак из магазина, не очередной «правильный» мужик, а я. Я, блять, Глеб Ермаков. Мы какое-то время просто стоим молча. Он прикуривает, прикрывая огонёк от ветра ладонями. Дым уходит в сторону, смешивается с паром изо рта. Двор ещё полусонный: парочка машин, серый снег и ритмично мигающий фонарь над подъездом. Так и зудит поправить Сене капюшон или отобрать эту сигарету, чтобы хоть на минуту перестал прятаться, но я только сильнее запихиваю руки в карманы. Хватит нам откровений на одно утро. Это бы как-то ещё пережить. Сеня дотягивает до фильтра, швыряет окурок в сугроб и приминает носком. — Ну, — киваю в сторону машины. — Я поехал. — Ага, — делает шаг назад, но не уходит, топчется на месте, пинает снег. — Напиши, когда доедешь. Просто чтобы я знал, — кидает едва слышно и под тонкий писк домофона вбегает внутрь. — Напишу, — бросаю в пустоту. Скорее для себя, чем для него. Уже в машине замечаю пропущенный звонок от матери. Отписываюсь: «жив-здоров». Этого ей хватит. Остальное — уже не её история.