По руслам высохших рек

      Какого это — осушать родное болото, даже когда оно душит и медленно поглощает, вытягивая жизнь? Какого вступать в неизведанное, расставаясь с привычным, хоть и мучительным? Покидать родной дом, в чьих стенах запер себя добровольно и так долго страдал по будущему, которому не суждено было сбыться? Михаилу страшно, по-детски страшно, всё внутри сопротивлялось надвигающимся переменам, но избежать их нельзя. Уничтожить место — оплот своей боли, казалось сюрреалистичным, невозможным. Он пробыл здесь шесть лет, долгих шесть лет…       Заскорузлая крышка десятилитровой тары поддавалась со скрежетом. Михаил изо всей силы пытался повернуть её, но ребристая поверхность неприятно впивалась в кожу ладони, оставляя красные вмятины. И ,наконец, резьба тихо хрустнула, сдалась и, последний раз щёлкнув, отошла. Терпкий запах хвои наполнил кладовку и ударил в нос. Зажмурившись, он натянул защитную маску, резинки прилегли плотно, сдавливая переносицу. Фильтры не пропускали даже намёка на вонь — видимо, совершенно новенькие. «Даже когда мир горит, дефицит всего самого необходимого не касается КЧС.» Домовладелец плотнее прижал маску к лицу, и первый глоток чистого воздуха стал настоящим удовольствием — дышать тяжелее, но всё-таки лучше, чем химией.       На пожелтевшей этикетке еле читалось корявое «СКИПИДАР» большими буквами. Подписал когда-то давно, когда ещё с Верой хотели обновить облупленные фасады после смерти отца. Покупал для разведения краски, называется. «Как там говорится? Вроде бы… Мы строим планы, а Бог смеётся над ними? Действительно.» Эта мысль улыбнула. Да, не может же быть в жизни вечно чёрная полоса, должно же происходить и что-то хорошее — для баланса, так сказать. «Может, получится?» Но, возможно, истощённая психика старалась спасти себя, снять напряжение — невозможно постоянно находиться в состоянии сжатой пружины. На грусть с ностальгией сил уже не хватало, конечно, — пошли вторые сутки без сна.       Строить планы вообще дело неблагодарное. Но сейчас, заканчивая последние дела в доме перед отъездом, когда вещи уже собраны, а их карета довольно тарахтела под окнами со всеми его квартирантами, Михаил обдумывал слова солдата — Лёни, как оказалось. Подъехать к продуктовой подземке на восточной границе, встроиться в вереницу разгруженных уезжающих в большой мир грузовиков под видом инспекции звучало самой абсурдной на свете идеей. Но у них была форма — единственный оставшийся козырь. Военные работали на КЧС, так, может быть и им поверят? Бред, конечно… Но лучше, чем лицом к стенке.       Жёлтая форма была велика, но это самое меньшее из всех зол. Носить застиранный от крови костюм мертвеца было, мягко говоря, некомфортно, но гораздо хуже то, что через пару часов он должен прикинуться этим же человеком, чьё тело сейчас медленно разлагалось в его душном подвале… Хоть пятна перекисью вывели. «Думаю, сойдём за проверяющих, тем более из кабины. А там как пойдёт. Но, если честно, это выглядит, как настоящее самоубийство…» На опыты совсем не хотелось. Пуля в лоб была бы предпочтительнее.       — Быстрее давай! Ехать пора, а не над бутылкой молиться! — входная дверь хлопнула, и сиплый голос Есенина прозвучал в коридоре. — Спички хоть взял?       — Да скоро я! Подожди! — Михаил нащупал в кармане коробок и тяжело вздохнул. От собственного голоса передёрнуло — сейчас он звучал в точности, как у уродов из комитета, когда те появлялись на крыльце с очередной повесткой, маска делала его гнусавым и сдавленным. — Иди в машину, сейчас буду.       Поправив спадающий ремень, домовладелец наконец приподнял тяжёлую тару со скипидаром. Плечи слегка ломило, когда он выплеснул первую порцию. Со сдавленным бульканьем прозрачная жидкость растекалась по полу, струйки маленькими змейками расползлись в щели между рассыхающимися досками.       Когда уже в каждой комнате на полу поблёскивали лужицы слегка маслянистой жидкости, остался только злополучный подвал. Спускаться не хотелось, но домовладелец пересилил себя. Ступеньки в погреб прогибались и поскрипывали с каждым шагом, а пыль сыпалась из стыков досок, сдвоенных для укрепления. На дне оставалось немного скипидара — нужно экономить, и тонкая струйка потянулась к двум голым мужчинам, лежавшим, уткнувшись лицами в земляной пол. Грузное тело старшего КЧС-ника кое-где уже покрылось синими пятнами, пока небольшими, но необратимые процессы начали разрушать организм. Смотреть не хотелось, на душе скребли кошки, и Михаил быстро вышел, вылив остатки на обнажённые спины. Это была необходимость, но всё же… В детских играх убивать немцев-захватчиков казалось героическим, мужественным, и быть беспощадным на войне — это подвиг! Но реальность оказалась другой, внутри всё словно падало вниз… Чувство вины расцветало вместе с трупными пятнами.       Ощущения от прощания с родным домом были странными, смешались грусть, сожаление и… надежда? Мужчина обошёл напоследок все комнаты. Точно… Взгляд зацепился за сервант: за мутным стеклом улыбалась беловолосая кудрявая девушка, а рядом её покой охраняла икона сурового ангела, пронзающего копьём змея-демона. Его тёзка, кстати, тоже Михаил. Не бросать же их. В ту же секунду две картинки оказались у Михаила в нагрудном кармане. На душе сразу потеплело — совсем разрывать связь с прошлым желания не было, пусть хоть частичка памяти всегда будет рядом.       Домовладелец в последний раз окинул взглядом гостиную: всё было привычным, изношенным, мебель разбита, и обои свисали кусками кое-где сверху у потолка. От круговорота людей дом совсем потерял божеский вид, не своё — не жаль. Окна открыты, нужное забрали. Михаил перебирал в мыслях их план. Главное — ничего не забыть…       Головка спички чиркнула о бок коробка, и огонёк заиграл на конце деревянной палочки. Необычный способ бороться с затворничеством — сжечь собственный дом, любой психиатр покрутит пальцем у виска. «Если бы не катастрофа, так и сидел бы остаток жизни в четырёх стенах. Дороги назад и правда нет.» Тогда пальцы разжались, спичка полетела на влажный от скипидара пол, и теперь уже бывший домовладелец шагнул из дверного проёма, навсегда оставляя и этот проклятый дом и свою прошлую жизнь за спиной. Впереди был только белый УАЗик и полностью размытое будущее, но что-то ему подсказывало, ободряюще шептало на ухо вместо привычного голоса: может это только начало для них?       Дверь глухо хлопнула, когда он сел на водительское кресло, и высохшие вонючки-ёлочки на зеркале резко закачались. Пока небо ещё совсем светлое после заката, нужно выехать как можно быстрее, успеть не только пересечь границу, если получится, но и найти место, где укрыться от солнца.       — А вот и я. Ну что, все готовы? — Видеть Артёма на переднем сидении в жёлтом костюме было комично. Дыры на ткани быстро подшили, и вместо кровавых пятен красовались большие, ещё пока влажные разводы. Рукава на его длинных руках задрались вверх, но чёрные высокие перчатки всё же немного скрывали кожу. Да уж, чувство юмора после катастрофы изрядно подпортилось… Мужчина сидел деловито, закинув ногу на ногу, и крутил сложенную пополам карту. Только сигаретки для образа не хватает. — Изучил?       — Да, давно уже. Время видел? — Есенин разложил большую армейскую карту из рюкзака на запылившуюся панель и язвительным тоном продолжил, еле сдерживая раздражение. — Вот, мы с нашим дорогим Лёней всё и отметили.       Красным карандашом была проведена линия. Она тянулась со странной логикой, огибая районы, иногда петляя и делая развороты, но в конечном пути по просёлочным дорогам приходила к маленькому крестику между деревней Кузнецовка и Птушкино — к их месту назначения, грузовому пограничному пункту карантинной зоны. Каждый день фуры из внешнего мира везли гуманитарную помощь в город, на складах КЧС разгружались и пустые возвращались обратно. Если бы не солдат, они никогда бы не узнали об этом месте. Может быть, госпожа Удача снова решила вернуться к нему?       — Леонид я, не Лёня… — сзади, на специальном кресле для задержанных, захрипел солдат и дёрнул ремни на руках. Еле живой, сделать что-то в полубессознательном состоянии он не мог, но доверять всецело пока не хотелось — мало ли что выкинет. «Надеюсь, хоть до границы дотянет. Спасибо, что с картой помог.» Но, глядя на него, начинали закрадываться сомнения. В себе ли он? Понимает ли вообще, что начертил? Может, они едут в никуда? Кровь из носа периодически открывалась и заливала шею и грудь, но он только морщился и бормотал неразборчиво что-то под нос, может, молился.       — Миш, а он вообще оклемается? Буянить пытался, как усадили, потом хуже стало и затих. Не похоже на обычное сотрясение… — Есенин полуобернулся назад, конечно, не простил за угрозы, но понимал его нужность.       — Надеюсь, должен быть крепким. А ты тихо, не расходись! Леонид, так Леонид. — Михаил снял машину с ручника и выкрутил руль. Было волнительно. Адреналин не давал даже шанса на усталость, мир стал чётким и ярким, как в кино. Нужно быть реалистом — сегодня, скорее всего, их последняя ночь, но попытка — не пытка. Появились позитивные мысли? Может апокалипсис действительно на него хорошо влияет? Или его воспалённый от ужаса и нехватки сна мозг просто отказывается в это верить и блокирует страх, чтобы полностью не сойти с ума? Вероятно, второе.       Мэтью крепче прижал к себе сидящую на коленях Аню, когда машина тронулась и развалины домов начали проноситься мимо. Напевал в ушко ребёнка свою «Цицинателу», но девочка не спала. Лена слегка дёрнулась, выходя из полусна, когда машина попала колесом в яму, и снова откинулась на плечо грузина, устало закрыв глаза поняла, что всё нормально.       «Невероятно стойкий парень.» Михаил восхищался грузином, который, оказавшись в чужой стране, совершенно не зная языка, сумел найти подход ко всем сразу. Вот кому было тяжелее всех — вдали от семьи, связаться ни с кем не может, узнать о родных и друзьях, живы ли? Остался человеком даже когда ад опустился на землю. «Действительно, удивительный человек…»       Аня смотрела куда-то вдаль через стекло на сгоревший лес за кукурузным полем. Сейчас она казалась такой взрослой… Сердце сжалось от того, что не сумел уберечь, утешить. Взгляд утратил детскость, и уголки губ задумчиво опустились. «Нужно будет поговорить, как доедем.»       Дым начал подниматься вверх от дома вдалеке, и первые языки пламени перекинулись на стены. Михаил понимал, что по-другому нельзя. И сейчас КЧС могут всё перекинуть на сумасшедших сектантов или будет объявлен полноценный розыск на него. Правильный или неправильный, но выбор был сделан, и они двинулись в путь.

***

      Ветер свистел в ушах, пейзаж расплывался, когда дома вымершего посёлка сливались в одно зловещее месиво. Несуразно высокая фигура неслась по разбитой дороге, иногда переходя на рысь. Выступающие камни резали ладони и стопы при каждом резком движении, но сейчас только слабеющая нить далёкого запаха имела значение — тонкая горькая полоса, уходящая в темноту. Запахи людей смешались с металлом и выхлопами. Он почти мог видеть её. Боль сильнее разжигала азарт. Сбегут ли достаточно далеко, пока солнце не встанет? Какая-то часть внутри желала, чтобы эти мгновения тянулись подольше, столько, чтобы изуродованное нутро исцелилось. Всё войдёт в привычную колею, единство с роем вернётся, тишина прекратится. Должна прекратиться!       Красный закат в небе опускался ближе к земле, багровел и медленно исчезал за горизонтом, ярче показывая звёзды. Люди уже начали выползать из своих жалких убежищ. Впереди ещё долгая ночь…       Его сородич впивался когтями, рвал, и Бледный убил. Пожалуй, таких перемен он не ждал... Ярость от потерянной связи, всезнания вспыхнула снова, опаляя и переворачивая восстанавливающиеся кишки. С каждым мгновением ненависть к неизвестности усиливалась. Где-то на задворках сломанного сознания рождалось понимание: то, что отобрали у него, восстановить невозможно… Оставалось только забрать то немногое, что осталось у них.

***

      — Ни черта не видно! — Густой туман медленно опускался на просёлочную лесную дорогу, когда температура начала падать. В свете фар иногда вырывались силуэты обрубков-пеньков пострадавших деревьев. Михаил практически лёг грудью на руль, пытаясь уловить направление дороги. Помимо тумана, пепел и ветки делали узкую неухоженную гравийку ещё невыносимее. Машину трясло — никакой устойчивости и плавности, как пустая консервная банка. От шума мелких камней устали уши. Минут сорок едут по полнейшему бездорожью. Пришлось сбавить газ. — Блядская тёрка, такими темпами до утра здесь застрянем.        Уазик потряхивало на кочках, и из салона доносились тихие оханья. Первый шок прошёл, солнечные ожоги на руках и лице начинали зудеть. Невозможность нормально почесать ещё больше раскаляла нервы. И Михаил с раздражением тёр предплечье через толстую ткань. Не помогало.       — Повернули по карте, пока едем верно. Как-то же эти мотались везде и ничего. — Есенин устал. Сил на разговоры уже не осталось, и неловкость после их перепалки ещё сохранялась.       Артёма легонько хлопнули по плечу. Лена слегка облокотилась на его кресло и наклонилась ближе к его уху, стоя рядом с сиденьем Мэтью.       — Вы оба уверены, что нас не убьют, как только увидят?       — Нет, не уверен. — Есенин не подбирал слова.       Михаил крепче сжал пальцы на руле. Плотные перчатки скрывали побелевшие костяшки, и в правой кисти резко стрельнула боль, напоминая о недавней травме. Конечно, идея — бред полный, полагаться на усталость пересменки очень-очень глупо, но как будто есть ещё варианты.       — Что машина заборщиков вообще может делать на границе с проверкой?.. Тем более с инспекцией из КЧС?       — Лена, я ду… — Ему не суждено было закончить. С невероятной силой что-то врезалось вбок кузова, колёса свернуло вправо, и машину на всей скорости повело прямо на обочину к стволам опалённых ёлок. Михаил выкрутил руль — последняя попытка избежать столкновения, нога давила на тормоз, и сама гравийка помогала сбросить скорость. Ревели тормоза, но инерция оказалась сильнее. И пепел облаком вырвался из-под колёс. Сзади вскрикнула упавшая Лена. Руль хрустнул, в последний момент машину развернуло боком, зад скатился с дороги, но не упал. Эхом отразился визг тормозов, и УАЗик, резко качнувшись напоследок, замер.       Стекло маски треснуло от удара об руль. Звон. Туман клубился в свете фар за лобовым стеклом, двигатель продолжал гудеть, но машина замерла, все затихли. В глазах немного двоилось, и, оторвавшись от руля, Михаил осторожно мотнул головой. Звон продолжался, но зрение восстанавливалось. Маска спасла его! Дрожащими руками он отстегнул ремень безопасности, повернувшись на сидении. Лена! Девушка лежала на полу, слегка приподнявшись на согнутых руках, она подняла дрожащую голову, в глазах отражался страх и непонимание. Грузин, сорвавшись со своего места, быстро подхватил её, помогая сесть обратно в кресло.       — В-в порядке! Вроде… — от волнения голос сломался на кукареканье. Она обняла себя.       — Что, мать твою, случилось?! — Артём в шоке потирал голову. — Колесо? Оно лопнуло?       — Не уверен… — тихий, еле слышный скрежет металла заставил всех замолчать. Звук сдвинулся с места, плавно усиливаясь и не торопясь направился к задним дверям «буханки». Что-то было снаружи. Перед глазами вспыхнули разноцветные яркие точки, они загорались, падали звёздами и исчезали. Мысли мутило, перемешивало, и в голове волнами накатывал гул, он вибрировал, отдавая в череп, и влага потекла по подбородку. Всё словно стало нереальным, когда Михаил стягивал маску — она ощущалась в руках игрушечной, не настоящей, словно её держал другой человек. Он сощурился: красная жидкость скопилась в отсеке для носа. Кровь?       Резкий крик мигом вернул его в реальность. Гул отступил, только лёгкая нега затрудняла мысли. Концентрироваться было трудно. Выворачиваясь на кресле, Леонид орал во всё горло, пальцы от невозможности выбраться хватались за поручни, тело скручивалось от судорог.       — Развяжите! Нет! Пожалуйста, нет! — единственное, что удалось разобрать из смеси криков и стонов. Ручейки потекли из его ушей. Ошарашенный Есенин ухватился за ткань рукава Михаила. Скрежет усиливался.       — На газ, сейчас же дави на газ! — он тряс друга, но тело не слушалось, что-то не давало утопить стопу в пол на педали. Паника вырывалась из глубин подсознания — это не колесо и не животное… Леонид продолжал биться, и Лена старалась ослабить ремни, такие же красные капли падали на грязный линолеум, выстилавший пол. Нет, точно нет. — Да жми ты уже!       Собственное тело подводило, не слушалось, от бессилия щипало глаза, и Михаил проморгался. Артём продолжал что-то оглушительно громко кричать, отчаянно тряся его, как будто это может помочь. Детский плач и вакханалия в салоне. Мысли начали обретать форму, и кончики пальцев нервно дёрнулись, постепенно возвращая чувствительность. Он, кажется, понял… Они посадили наживку в собственную клетку. Оно шло за Леонидом, как пёс возвращается к недоеденной кости. Михаил сам приманил его, взяв солдата. Сердце замерло.       Бледный.       Скребущий звук замер прямо у дверей, и одним движением ручку вырвало с мясом. Есенин потянулся к стоящему рядом автомату мёртвого КЧС-ника, но стрелять не решался — не умел, страх задеть своих не дал спустить курок. Оцепенение спадало. Освобождённый Леонид шатко стоял на ногах, опёршись рукой о стену УАЗа. Закрыв собой вжавшихся в угол Аню и Лену, Мэтью отвернулся от входа.       Тёмные пальцы смяли металл и, напрягшись, вцепились в дыру от ручки и потянули. Дверь запищала, когда ломались замки, и безвольно откинулась в сторону. Леонид отполз в тот же угол, где свернулись остальные, как стая запуганных зверьков.       — Я не один! — Михаил взревел на сидении.       Бесполезно. Гость промолчал. В проём, залитый светом ламп салона, всунулась голова, оттолкнув сломанную дверь плечом. Оно встало с колен… Согнувшись, чтобы попасть внутрь. Красные от лопнувших сосудов белки повернулись в сторону Леонида — узнал его. Впервые за полгода Михаил видел своего преследователя не за крошечным окошком глазка. Он был хуже, выше, не пытался сойти за человека, как делают ему подобные…       Щелчок!       Есенин нажал на курок. Часть пуль прошила оставшуюся дверь, но задела грудь гостя. Это мало его волновало, и, один раз посмотрев прямо в глаза Артёма, оно улыбнулось, обнажив белоснежные зубы в абсолютно бесчеловечной улыбке, сморщило нос и резко, неожиданно двинулось, вырывая Леонида из клубка кричащих людей. Огромная ладонь с наслаждением сжала горло, вдавив несчастного солдата в пол. Тёмно-красная, почти что чёрная кровь с плюханьем падала на форму. Картинка с Алексеем стояла перед глазами военного. «Вот так и закончу…» Трахея сомкнулась, рука не давала сделать вдох, и ногти царапали, глубоко впиваясь в кожу от агонии.       Идея пришла мгновенно, и Михаил выпалил, не обдумав:       — Стой! Мы валим из города! На большую землю! — заорал, протискиваясь между передними креслами и входя в кузов. Если помирать, то с честью. Он умрёт, так почему бы и нет? Есенин оцепенел.       Зрачки расширились, заполняя собой почти всё пространство радужки, продолжая хаотично дёргаться. Бледный уставился на Михаила, уродливой тенью нависая над солдатом. Рука ослабла на самую малость, позволив сделать жертве несколько хриплых вдохов, и снова сдавила, но шею пока не ломала. Леонид хватался за запястье, бил, но существо не реагировало.       — Чуде-е-есно… — гость был немногословен; добившись своего, красноречие улетучилось.       Михаил казался странноватым, но сейчас Артём, пробираясь сквозь слои ужаса, был совершенно сбит с толку. То, что сказал его друг, заставило усомниться в его вменяемости.       — В-вы же всегда хотели вырваться, да? Он поможет. Расслабь руку, пожалуйста. Ваши туннели бомбили, правда? — он отступил, старался держаться в стороне от нелюдя.       — Уже помог, — Бледный оскалился, в голове зазвенело. Медленно поднявшись с пола, он продолжал держать человека; тот шаркал ногами по скользкому линолеум, размазывал капли крови, пытаясь ослабить давление. Аня в углу закричала, глубже зарываясь лицом в футболку Мэтью. Голова трещала. — Пра-а-авда? Она сейчас на вес золота… — Гость смаковал каждое слово.       — Правда. Он знает лазейку… Если… Если ты сохранишь нам жизнь, то сможешь выбраться. А там, за оградой, вали, блядь, куда хочешь. — «Что я только что сейчас сказал?» — Михаил потерял всякую логику. Спасаясь от зверей, предлагает выпустить одного из них из клетки. Страх творит невероятные вещи, раскрывает в самых тёмных закоулках души всё самое тайное от самого же себя. Рискнуть безопасностью пока что свободного от гостей большого мира ради кучки малознакомых людей и дочки соседа. Он правда болен…       Есенин уставился на него в полном отчаянии.       — Крысиный волк, — Леонид с грохотом упал на спину, сжимая больное горло. Лицо раскраснелось, тело пробивало дрожью. Он свернулся калачиком на полу, хрипло кашляя и захлёбываясь воздухом. Но хватка исчезла! Он был жив! Пока что…       — Готов отказаться от своих, как интригует… Но это не всё, — задумчиво протянуло существо. — Ты приведёшь меня к людям.       — Нет! — Есенин рванулся вперёд, схватил друга за воротник и попытался оттащить. — Ты понимаешь, что будет потом? Понимаешь? Соображаешь вообще?! Да если он выйдет, их будут сотни потом! Всё повторится!       Михаил резко дёрнулся, вывернулся из захвата. Челюсть сжало, зубы пощёлкивали от тремора в теле, и блестящие от потрясения глаза были безумными. Действительно не в себе…       — Это наш шанс, — он отвернулся, оказавшись лицом к лицу с монстром. — Не смей трогать нас, не смотри на ребёнка, и я сдержу слово. Договорились.       Михаил по привычке вытянул руку — простой привычный человеческий жест. Голова гостя наклонилась вбок, слегка удивлённо, изучающе, будто видел такое впервые. Щёлкнули позвонки, и тёмные спутанные пряди упали на лицо, прикрыв глаза. Лампы накаливания отбрасывали грубые жёсткие тени, подчёркивали мёртвую бледность и делали существо ещё более гротескным. И вместо того, чтобы принять рукопожатие, он молнией потянулся вперёд. Пасть неестественно широко раскрылась, и все зубы с силой впились в плечо, прокалывая ткань костюма, разрезая мышцы и царапая кость. Боль нахлынула не сразу. Михаил оцепенел — он разорвёт ему горло… Как же безмозгло предлагать сделку чудовищу... Но Бледный, как ни странно, отпустил, растянул свою искажённую улыбку, идеальные зубы теперь измазаны его собственной кровью.       — Договорились.       Мир побелел от боли, и ноги подкосило. Прежде чем упасть, сильные руки Есенина поддержали его сзади.       — Ты действительно идиот, — злой голос Артёма был последним, что он услышал. Громадная сероватая фигура впереди начала плыть, смазываться. И он отключился.