По руслам высохших рек

      — На самом деле, мой друг, человеку немного надо. Достаточно дать почувствовать себя уникальным — и всё, мышеловка захлопнулась, сам притащит кость хозяину, виляя хвостом! Совершенно просто, как кнут и пряник, только на первый взгляд без кнута. — Кубики льда в гранёном стакане тихо колыхнулись. Тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей скользнул по собеседнику.       — К чему вы клоните?       Он поднёс сигару ко рту, откинувшись на кресло, глубоко затянулся, и хриплый кашель прервал паузу. Губы в седой бородке растянулись в полуулыбке, а дым лениво клубился у потолка, закручиваясь в причудливые спирали.       — Немного ушёл в философию, прости старину. Так о чём это я... Ах, да. Иногда выгода от одного преступления может стократно перекрыть его последствия. Считаю, Москве сообщать пока не стоит, пускай спят спокойно.

ЧАСТЬ 1.

Бриллиантовая рука или от судьбы не убежишь.

      Двигатель остывал, когда красное солнце поднялось над Литвиновкой — крошечной деревенькой, скрытой от шоссе поворотом. В единственном обитаемом доме на всю округу звенел молоток. Двухэтажный, из красного кирпича, он нелепым великаном возвышался над разграбленными избами, чьи пустые глазницы-окна навечно уставились на бывший лесоповал. Там так и сохли стопки обугленных брёвен.                 Мэтью кряхтел, бормотал, когда выдирал очередной согнутый гвоздь обратной стороной молотка. Зажав ещё парочку в зубах, он опять изо всей силы колотил по доске, плотнее прибивая её к оконной раме. Получалось криво, «руки-крюки», сказала бы мать. Гвозди торчали вразнобой, и солнечные зайчики скользили по потемневшей вагонке напротив, дразня. Ясное дело, не привык, — по тонким нежным пальцам было заметно, что раньше физически он не работал. За стенкой кипел чайник, и он отложил молоток, — перерыв дело святое.       Лена, немного морщась от пара, заварила ромашку в кружке. В кастрюле на цветастой клеёнке сбоку столешницы отмачивались окровавленные бинты.       Она толкнула дверь, и та протяжно заскрипела, открываясь, впуская в темноту спальни графичный прямоугольник света из коридора. Окно, заколоченное, судя по всему ещё бывшими хозяевами дома, завешенное плотными шторами, сливалось со стенами в тенях. Как только свет достиг кровати с резным изголовьем, бугорок шевельнулся под одеялами.       Аня мирно сопела на стуле рядом с кроватью, свесив голову набок. Лена поставила дымящиеся кружки с отваром на украшенную тумбочку и потёрла плечо ребёнка, тонкое, как соломинка.       — На, держи, чай попей и иди наконец в зал на диван, — шея будет болеть. Этим ты дяде Мише не поможешь, только себе хуже сделаешь. — Аня вздрогнула от неожиданности, сонно потёрла глаза, зевнула, но кружку только сжала в ладошках, не отпивая. Молча наблюдала, как пар поднимается и щекочет нос.       Лена надорвала упаковку стерильного бинта, разложила на тумбочке ножницы, вату, и внутри заболело, когда пальцы наткнулись на засохший ватный тампон из раны. Она собрала волосы в хвост, сильно поредевший после ночи, когда любимого мужа не стало, и, не выдержав тишины, буркнула:       — Ты знаешь, куда мы едем?       Девочка оторвала взгляд от кружки и покачала головой.       — В Норильск, туда все сейчас пытаются убежать, ночи долгие и не так холодно стало, как раньше. — Вдова устало щёлкнула ножницами, отрезая полоску марли. — Пингвинов заведём, будем смотреть на северное сияние и жить спокойно, как раньше.       — Пингвины не живут в Норильске, только на Южном полюсе. — пробормотала девочка, её голос замер на мгновение. — Он… Он тоже поедет с нами?       «Конечно, она начнёт задавать вопросы…»       — Да. — Вдова слабо кивнула, сказать было нечего, а на ложь сил уже не хватало.       Слабый голос донёсся из-под одеял.       — Дай ей отдохнуть, всё обсудим потом.       — Миша, Миша… Сам же эту кашу заварил, а нам всем расхлёбывать. Устала я от всех вас. — Лена слабо улыбнулась и откинула одеяло, освобождая забинтованную руку. — Ты везучий, мы уже уезжать собирались, а вы успели.       — Скоро на одну проблему меньше будет.       — Ты о чём? — В ответ пожали плечами, но вдова поняла. — Типун тебе на язык!       — Да шучу я. — Михаил уставился в потолок с толстыми побеленными балками и рядами вагонки между ними. — Мне отец снился, впервые после смерти...       Причудливые лица вырисовывались из волокон древесины. На месте маленьких глазок раньше были веточки, а толстый сук стал ртом, сердито раскрытым буквой «О». С каждой секундой деревянный человечек всё сильнее напоминал его, и рот уже превратился в пасть.       Михаил больше не хотел смотреть, отвернулся и с усилием сел на кровать, подтянувшись здоровой рукой. Пол казался слишком холодным. От головокружения он зажмурился, и вдруг маленькая фигура врезалась в него, вцепившись руками. От неожиданности он упал на матрас, на глаза выступили слёзы, когда больная рука дёрнулась слишком резко и плечо прошибло током.       — Аня, хватит! Отпусти, мне больно! — Но тонкие руки только сильнее сжали торс.       — Я думала, ты умрёшь! Дядя Миша, ты обещал меня не бросать! — Рыдания девочки заглушила его собственная грудь в тонкой потной футболке.       Михаил сжалился, сквозь боль погладил по голове. Волосы стали гладкие и ещё более тёмные от жира. Чёрт, им всем не помешает ванна.       — Шшш, я буду рядом. — Он поморщился, но приобнял её забинтованной рукой. — Слезь, пожалуйста… мне правда о-о-очень больно.       И Аня отпустила, села рядом, всё ещё держась за короткий рукав его майки.       — Папа с мамой тоже обещали! — Девочка дёрнула не по-детски. Вроде маленькая, тоненькая, а такая силища. — Мама сказала, что скоро вернётся, когда села в машину к дядям в жёлтом! Но она соврала, бросила меня! Ты тоже врун!       — Аня… — Михаил уже не обращал внимание на ломоту в теле и крепко прижал кричащую девочку к себе.       «Что вообще делать с детьми в истерике?»       Отец в жизни не стал бы с ним сюсюкаться, а со Светой ребёнок так и не получился. Родительского опыта не было от слова совсем, а девочка продолжала захлёбываться в слезах. Хотелось найти правильные слова, но голова была словно в вакууме. Решил просто держать, ждать, когда отпустит, но маленькие кулачки начали барабанить по нему.       Изворачиваясь в объятиях, крича и царапая, как визгливая кошка, Аня задела самую больную точку — удар прилетел прямо в прокушенное плечо, и Михаил оттолкнул её. Девочка отлетела в сторону.       — Бля-а-адь… — Михаил зашипел, его свернуло в три погибели. «Хотел как лучше, получилось как всегда» — действительно становилось девизом по жизни.       — Врун! — Аня с плачем выбежала из комнаты.       Из него выходит плохой опекун…

***

      Он снова был там.       Резко вскочил, забыв про свой рост, и удар об потолок заставил осесть на пол; на металлической крыше осталась вмятина — похоже, треснул череп. Гость запустил пальцы в растрёпанные пряди, и ногти выписывали круги по коже, боль была привычной частью жизни. Обычно травмы только больше разжигали азарт, но сейчас раздражали вместе с удушающим пеклом.       Та картинка расплылась и исчезла мгновенно, когда он открыл глаза. Ошибся, общность так и не восстановилась…       От досады хотелось оторвать эту бесполезную, годную только для набивания брюха, голову. Тело полностью восстановилось, каждый внутренний центр был в норме. Ненависть вспыхнула, ослабляясь только тяжестью мяса в утробе — напоминанием о его ночном триумфе.       Неудача заставляла скалиться от бессилия. Только часть его самого, пустившая корни в человеке, давала слабые импульсы, ритмичные удары чужого сердца успокаивали. Он снова скрутился, уткнувшись носом в локоть. Воздух дрожал, и забвение медленно наступало. Инстинкты не давали полностью потерять бдительность, заставляли краем глаза наблюдать, как пылинки кружились в вальсе и оседали на пол.       Но дверь гаража скрипнула, и воздух наполнился адреналиновой вонью. Детёныш Михаила встал рядом со стенкой. Настолько пропитался запахом его человека, что даже он едва ли мог различить их. Как его называют? Мозг вылавливал слово, скрепя шестерёнками. Даже думать без помощи связи требовало всех усилий.       Точно, ребёнок…

***

      Отложив свои медицинские приблуды, Лена со скрежетом притянула стул к кровати. Она оказалась на уровне белого от потери крови лица.       — В такие моменты их лучше не трогать, себе дороже. Просто дай ей время, хорошо? Она смирится, дети всегда привыкают быстрее взрослых, в этом я им даже завидую. Не вини себя, ты… ты и так сделал для неё всё, что мог, даже слишком много. — вдова поправила растянутую футболку.       Михаил выдавил короткое «спасибо».       — Да не за что, ты сам со мной возился, когда... Хотя… Давай без этих сантиментов. Просто покажи руку, перевяжем, и я спать, больше уже нет.       Повязка на протянутой руке казалась свежей и чистой, точно такой же, как пару часов назад...       — Мы точно сняли жгут?       Бред, конечно… На голой коже остался только фиолетовый след от утяжки. Аня тоже бы не смогла поменять.       — Кто сменил тебе бинт? — Лена наклонилась к кольцам криво наложенных слоёв — это точно её работа. Но за несколько часов кровь должна была пропитать вату и бинт... Это было ненормально!       — Не знаю я, ты же этим занималась? Я спал всё время. — пробубнил Миша.       — Но рану нужно осмотреть! — она развязала узелок.

***

      Взрослые никогда не говорят правду… Аня переступала строительный мусор, наверное, был бы красивый дом, если бы не эвакуация. «Папа придёт, я уверен, подожди, ладно? Со мной всё будет хорошо, не бойся». Говорил как с глупой малышкой, папы давно уже нет, прошли месяцы.       Вроде все были рядом: Мэтью играл с ней, Лена кормила, но было так одиноко, хотелось домой. Девочка шмыгнула носом, в приоткрытой кладовке рылся долговязый вечно сердитый дядя Артём, она незаметно скользнула мимо. Даже если и слушали, то серьёзно никто не воспринимал, а ведь она всё понимала.       «Где Тотошка?» Все полгода, которые гостила у дяди Миши, она в обнимку спала со стареньким плюшевым пёсиком. Наверно, не достала из сумки в машине…       Аня посмотрела на железную дверь гаража. Из-под неё тянуло жаром, но Тотошка был там. Повезло, что вход прямо в доме, а не снаружи, где солнце уже жарило с полной силой. Девочка с трудом потянула засов, он глухо застонал, и дверь открылась.       Их машинка стояла посреди большого душного помещения, где пахло пылью и бензином. Железные стены накалились, сквозь тонкие щели под потолком едва проникал свет, слегка освещал стеллаж с разными инструментами. Там внизу лежал её Тото! Она забыла, собачка выпала из рюкзака, когда выходили! Подошла ближе, рассматривая разные отвёртки всех возможных размеров, пилы и странные приспособы.       Сзади волна прохладного воздуха и металлическая вонь ударила в нос.       Аня обернулась, со спины стоял он. Присел на корточки, но всё ещё возвышался на целую голову. Она не могла пошевелиться, закричать, сделать хоть что-то, даже вдохнуть, только смотреть! Зверь наклонился, шумно втягивая воздух у её шеи, влажное дыхание ударило по коже.       — Не ешь меня! — из самых глубин вырвался визг.       Подбородок ребёнка утонул в жёстких волосах, и он отпрянул. Девочка не могла сделать вдох. Узкие зрачки дёрнулись, полностью поглотив серую радужку. Он смотрел.       — Я не буду.       Аня вздрогнула от хриплого голоса, зажмурилась в ожидании худшего. Раздался тихий скребущий звук по бетону, тепло разлилось в голове. Она приоткрыла один глаз. Что-то толкнуло в грудь, девочка сначала не поняла, но пальцы впились в искусственный мех. Тото? Она посмотрела вниз, на неё смотрели синие глаза-пуговки её друга! Тотошка!       — Т-ты вернул его…       Зверь не ответил, только встал, и тень полностью накрыла её. Он не съел, не убил, вернул самое ценное в жизни! Может, это и есть её ангел-хранитель, про которого рассказывал папа? Но белых крыльев нет…       Лязг петель вырвал из транса.       — Аня! — взревел Артём.       Её грубо схватили подмышки и отдёрнули, со скоростью протащили назад к выходу, и Артём со всего размаха захлопнул дверь. Как только ключ в последний раз щёлкнул в замке, он прислонился лбом, закрыв глаза, жадно хватал воздух, как рыба. Аня крепче обняла игрушку, знала, что будет кричать…       — Зачем ты попёрлась туда? — он не кричал, даже не злился и не ругал, только еле слышно перебирал губами, не отрываясь от двери. — Знала же…       — Но Тото…       — Замолчи. — Артём перебил, отлепившись от стены.       От напряжения вены взбухли на ладони, но сдержался и мягко взял за плечо.        «Сам идиот виноват, нужно было закрыть дверь сразу! Дура-а-ак… Дурак. Дурак! Какого хера Лена не смотрела за ней, когда я искал эти чёртовы детали?!»       — Лен, ты больная!? — он влетел в спальню, но двое даже не обернулись в его сторону. — Лена?       Она держала Михаила за ладонь.       — Подойди.       Чёрные нити выступали из раны, пульсировали, плотно сплелись между собой, оборванные края кожи спаялись с мясом и потемнели. Ему стало плохо. Казалось, даже Тотошка в руках девочки сильнее повесил мохнатые уши…       Они сидели так, в абсолютной тишине, Михаил потирал чёрную костяшку восстановленного сустава. Никто не плакал, не кричал, все застыли. То, что движется в руке, не дало ему умереть. Лена перекрестилась. Сколько он… проживёт? Сил практически не было, остатки ушли на попытки успокоить истерику Ани. От потери крови эмоции притупились, но, возможно, это и к лучшему… Если бы он слетел с катушек, увидев нити в себе, то как быть остальным? Тёмная кожа под пальцем была гладкой, с едва заметным рельефом, а развороченная от выстрела дыра превратилась в углубление, где подёргивались пучки непонятных жил-нитей. Он не чувствовал ничего, когда палец касался… этого.       — Ты чего кричал? — Михаил заговорил первым. Оказывается, нет предела ненормальства их новой жизни.       — Да уже и не так важно, всё в итоге хорошо… Аня в гараж попёрлась. — Есенин виновато отвёл взгляд. — Стояла рядом с этим, я в последний момент вырвал. Оказалось, сам забыл закрыть дверь…       Девочка переминалась с ноги на ногу, игрушка висела в руке и едва касалась пола.       — Он Тотошку мне вернул… Он мой ангел-хранитель. — Девочка протянула игрушку Михаилу. — Тебе грустно, возьми. Но… только отдай потом!       Михаилу хотелось смеяться, плюшевая игрушка лежала на коленях. Ангел-хранитель?.. Ангел, мать его? Вернул ребёнку игрушку, какой хороший дядя… Плечи содрогались, когда он закрыл лицо и смеялся. Абсууурд…Полный абсурд. Он трясётся над ней, а она выбрала себе худшую тварь из возможных. Но хорошо хоть ангел, а не папа номер три. И тут он вспомнил: в кармане жёлтого костюма лежала икона! Вот где настоящий хранитель.       — Лен, подай мне костюм.       С вешалки на двери Михаилу протянули грязный комбинезон. В нагрудном кармане уже изрядно потрёпанные и помятые лежали две карточки — фотография Веры, он резко её отложил. «Прости, не до тебя…» И цветная икона с золотыми буквами и узорами.       — Это тебе. — Михаил протянул картонную икону ребёнку. — Вот настоящий ангел, пускай он тебя защищает и будет с тобой. Зовут Михаил, как меня — не забудешь. Если уж я не смогу, то пусть хоть какой-то дядя Миша будет рядом.       Аня покрутила иконку.       — Он не настоящий! — хмуро сказала, но икону держала. — Когда мама ушла, папа говорил молиться боженьке, но никакой ангел не пришёл. А он… Он реальный.       Это переходит все границы — он говорил не приближаться к ней! К чёрту всё, он не сделает, никто не станет выяснять, что с ним.       — Артём, помоги мне встать. Мне нужно в гараж.       Есенин подал ему руку.

ЧАСТЬ 2.

Бриллиантовая рука. На острие.

      Мягкие сидения козлика казались манной небесной после трёх дней сна на твёрдом полу.       — Насколько мне известно, так просто служить на Илово не отправляют. Но мир слухами полнится, хотелось бы услышать из первых уст.       — Не врут слухи, — вздохнул Тагаев. — Это каторга. Научно-исследовательский центр Илово, только звучит гордо, а на деле пахота по 16 часов. Конечно, без причин не отправят. Мужики с ног валились, некоторые уже не вставали. В пекло тех, кто это устроил.       Доктор только крутил кольцо на указательном пальце.       — Интересно… Вы не похожи на злостного нарушителя.       — Будто со смазливой мордашкой — равно правопорядочный, — огрызнулся старший сержант.       Доктор засмеялся.

***

      На КПП даже не проверяли, трёхметровые ворота открылись, и они въехали на освещённую софитами идеальную, как масло, ровную дорогу.       «Здорово, наверное, здесь работать…»                 Центральная база сияла ночью — Спецобъект №41 по документам, или народное Забелье, по названию снесённого посёлка. Только один раз Тагаев был здесь, и то на присяге. Крупнейший объект, достроенный только после распада совка. Военные корпуса пролетали мимо, здание главной Губы на всю карантинную зону возвышалось за ещё одним колючим забором. А ведь он мог попасть туда…       Но место вызывало дикий, неподдельный восторг! Даже истощение за время в лесу, травмы не мешали ему прилипнуть к окну и ловить взглядом каждую постройку. На Илово такого не было, да и вообще в Себеже. Давно он не видел чего-то красивого.       Машина встала на большой парковке-площади у здания с рядами бетонных колонн. Стройные офицеры в парадной форме выстроились вдоль входа. К чему весь этот пафос?       — А вот и приехали, — протянул врач.       Один из офицеров открыл дверь, подал руку старику, но тот только переступил порожек, за штанину вытянув больную ногу, и опёрся на трость. Принять помощь, видимо, гордость не позволяла. Офицеры отдали честь.       — Товарищ профессор Бехтерев, очень рады вашему приезду! — низкий человек в форме пожал обеими ладонями худую, испещрённую голубыми венами руку Виктора Давидовича. Сначала из окна он не разглядел три звезды на погонах.       «Сам полковник встречает?» — Жан сглотнул. —«Кто такой этот Виктор?»       — Полковник Соловьёв. Генерал на совещании из-за срочности не смог поприветствовать вас лично, но приношу извинения от его лица. Пойдёмте, ваши московские коллеги уже заждались.       — Очень рад знакомству, товарищ полковник, — лицо Виктора растянулось в улыбке. — Разумеется, но со мной выживший участник событий на Илово, примите и его достойно. После я лично его допрошу.       — Конечно, конечно, — Соловьёв закивал, и зализанные пряди на лысине сбились.       Тагаев крепко сжал свою сумку, его похлопали по плечу.       — Что, не ожидал? Думал, так, простого сельского врача конвоем везём. Ну-ну. — старший сержант усмехнулся, увидел, как кровь отлила от лица парня. — Кто ввёл термин «Шэрд се́ребрум», а? Кто основал научные лагеря и твоё любимое Илово в том числе? Так знакомься — профессор Бехтерев Виктор Давидович, заместитель главы безопасности.       Шершавая рука вцепилась в его подбородок и повернула лицо в сторону уходящего доктора. Живот скрутило. У него точно будут проблемы...

***

      Виктор вошёл в секционное отделение. На первый взгляд — так похожее на его собственное в Псковском медицинском Университете. Различия были только в обнесённой зоне биозащиты, за которой стояли солдаты-охранники.       — Коллеги, добрый день, вернее ночь. Извиняюсь за ожидание, в дороге возникли непредвиденные обстоятельства. — Виктор сбросил старый халат в руки подскочившего лаборанта. Работа и впрямь заставляла чувствовать себя молодым, возвращала ту страсть, что была десятилетия назад.       На входе в морг уже столпились врачи. Глаз сразу выцепил яркое пятно в толпе — юнец. Студент… Из врачебной династии, чей-то сын, которого папка-профессор протащил посмотреть на живую легенду.       Виктор, слегка прихрамывая, прошёл через раму дезинфекции под характерное шипение, и доктора свитой потянулись за ним, на ходу натягивая маски. В центре зала под мощным светом хирургических ламп на двух столах уже ждала фактура. С тел ещё не сняли спецмешки для транспортировки.       — Смотри в оба, юноша, второго шанса увидеть такое у тебя не будет.       Виктор привычным жестом подхватил с лотка холодную стальную сетку. Дождавшись, пока санитар натянет на его кисть первую латексную перчатку, он скользнул пальцами в металлическое нутро рабочей кольчуги. Щёлкнула кнопка фиксации на запястье, и сверху легла вторая перчатка, окончательно превратив руку в неуязвимый, туго обтянутый инструмент.       Ассистент потянул замок, и из пластика вынырнуло восковое лицо взрослого мужчины с широко открытым ртом и впалыми глазами.       — Наш первый образец – мужчина 37 лет, умер в результате плановой эвтаназии, смерть наступила ровно в 17:30, — голос ассистента немного дрогнул на последних словах, — предположительно заражён.       Доктора зашелестели страницами записных книжек, и чириканье ручек разнеслось по помещению.       — Второй образец… — Виктор сам взялся за замок мешка, скрывающего гораздо более массивное тело.       Как только молния разошлась, по залу ударило густое облако сладковатой вони. Студент судорожно прижал ладонь к маске, его глаза испуганно расширились.       — Гость, — констатировал Виктор. — Полностью взрослая особь, не молодняк и не промежуточная стадия. Убит сутки назад, предположительно ближе к рассвету. Из-за задержки при доставке вошли в активную фазу процессы разложения.       Толпа коршунами окружила складной стол, некоторые вздыхали. На гладкой стали, занимая всё пространство, покоилось существо. Большое, если быть точным, ростом 210 сантиметров. Даже в посмертном расслаблении оно выглядело опасно и чуждо: неестественно длинные руки и голени полностью пигментированы, чёрные мелкие пятна поднимались выше по жилистым конечностям, пока полностью не переходили в тёмно-серую плоть.       — Приступаем. — Голос профессора Бехтерева под маской приглушённым и абсолютно ровным. Спина расправилась, и даже боль в ноге ощущалась иначе — стала лишь своим отголоском. — Ассистент, зафиксируйте человеческий образец.       Скальпель сделал Y-образный надрез, шумела пила. Нутро мужчины разверзлось.       — Обратите внимание на лёгкие, классическая павулоновая картина, отёчные и тёмно-багровые. Острое тотальное полнокровие…       — Виктор Давидович, не могли бы мы перейти сразу к признакам заражения. — Студент подошёл вплотную к столу. — Обратите внимание на печень, выраженная гипертрофия — это не похоже на обычный цирроз. Нужно взять образцы!       Бехтерев посмотрел пристально, сощурившись, и с громким звоном скальпель приземлился на разделочный стол.       — Вон.       — Виктор Давидович, при всём уважении, он…       Виктор швырнул скальпель №4 в кювету для грязных инструментов. Металл лязгнул о металл, обрывая фразу другого врача.       — Вскрытие окончено. Все вон. — Он снял маску, глубоко вдыхая тяжёлый, пропитанный разложением воздух, но даже не поморщился. — Если в вашей Москве вы не сталкивались с атипичным алкогольным циррозом у зеков, юноша, не можете отличить запущенную третью стадию от аномалии, то возвращайтесь обратно на скамью! Вскрытие окончено.       Виктор нажал на тревожную кнопку. Глухой топот берцев отсек недовольные возгласы в толпе. Солдаты бесцеремонно выставили профессуру за линию биозащиты. Среди белых халатов тяжёлая рука выписала затрещину молодому врачу.       Как хорошо…       Он снова остался один, только лампы мирно жужжали, освещая тело.       — Ну что, повезло нам сегодня? Отмазались? — Виктор Давидович опёрся спиной о толстый край стола, рассматривал неровные края плитки на потолке. — Вот и отлично. Ты молодец, держал лицо мастерски.       Врач усмехнулся и надел маску обратно, осциллирующая пила легла в руку как влитая.       — …осталось только выловить червячка.       Труп не ответил.

***

      Перловка с мясом после голодовки была вкуснее любых деликатесов. Французские устрицы нервно блекли в сторонке. Жан уплетал кашу за обе щеки, миска опустела наполовину, хотя другие только приступили.       — Да ешь ты нормально, не отберут. — старшина с брезгливостью смотрел на раскиданные ошмётки вокруг тарелки сборщика.       Тагаев лишь неразборчиво промычал с набитым ртом. Приложился к каше ещё несколько раз и достиг железного дна. В столовой стоял гомон, стучали ложки со всех сторон.       — Тебя за какие грехи на Илово сплавили? — прищурился вояка.       — Да бабе одной помог. — Жан приложился к кружке с остывшим чаем. — Истерику устроила в лагере, я в тот день как раз готовых в крематорий направлял. Час орала у меня в кабинете! Целый час! «Дайте похоронить мужа по-христиански, душа что-то там». Стало жалко и нервы сдали… ну с дуру и отдал. А она знаешь что?       — И что? — старшина подался ближе к нему. Слово «баба» мгновенно заставило соседних незнакомых солдат навострить уши.       — Так вот, эта дура умалишённая с телом своего мужика начала носиться по всему городу! Как мне стыдно было, когда начальство доки подняло… Я-то молчал сначала, скрывал, что с меня этот цирк начался. А потом погнали с работы… Таскался от дома к дому — общаги лишили, пока обратно не позвали. Я ещё дважды дурак… — Жан тяжело вздохнул. — Подписал на радостях договор, даже не смотрел толком. Думал, в лагерь вернут, а поехал лопатой махать в тоннелях на Илово. Вот и сказочке конец.       Такие разговоры лучше заходят под градусом, в остатках чая отражалось его отёчное лицо. Говорить как-то резко перехотелось.       — Ну и дела… Я-то думал, ты пришил кого. — сержант махом осушил стакан. — Эх, хорошооо. Вот почему я баб не слушаю…       — Потому что у тебя их нет! — один из бойцов ткнул сержанта под рёбра, и оба разошлись сиплым истеричным хохотом.       «Не смешно же совсем…»       Чай встал комом в горле вместе с перловкой. Один из контролёров незаметно подошёл к их столу.       — Тагаев Жан? Отчество в деле не указано, извините. Я вижу, вы закончили. — безразлично сказал смотритель. — Пойдёмте со мной, вас вызывает Виктор Давидович.       Смех за столом резко стих — старшина, только что чуть не рыдавший от смеха, стал резко серьёзным. Сборщик вышел из шумной столовой в прохладный коридор, чувствовал кожей, как возобновились разговоры и шёпот за спиной — теперь обсуждали уже его.       Профессор стоял у массивной двери, увидев Тагаева, он лишь коротко кивнул. По сравнению с недавней поездкой в машине, старик выглядел уставшим и дерганым. Они зашагали мимо узких высоких окон, прорубленных в бетоне и чередующихся с советскими мозаиками: юноши и девушки на защите Отечества.       «Дедушка-доктор» оказался замом по безопасности — такого поворота Жан не ожидал. Он пытался скрыть страх: глубоко дышал и увлеченно разглядывал каждую деталь на лицах улыбающихся солдатиков, благо шли они медленно. За сказанное в машине его могли отправить уже не на Илово, а прямиком в гроб.       — Стиль постройки называется брутализм. Под конец правления вождей стали чаще так строить, — заметил врач, когда поймал его увлечённый взгляд. — Мозаик изначально не было, это новодел... Закос под прошлое. Страну развалили, людей не осталось — одни звери. Ты человек неплохой, не зверь, но с зубами — именно такие мне и нужны. Есть для тебя работёнка.       — Почему вы предлагаете именно мне? Я отстранён за нарушения, комитет не даст разрешение. И мы... мы знакомы всего пару часов, — Жан глубоко вздохнул, он ожидал выговора.       Внутри тонкой иголкой кололо нехорошее предчувствие, интуиция шептала: «Беги!». Но коридор тянулся бесконечно долго, и хромающий профессор продвигался вперёд со скоростью черепахи, тяжело опираясь на трость при каждом шаге.       — Знаешь, Жан, иногда случайные встречные оказываются в разы надёжнее старых знакомых. Мне понравилась твоя прямолинейность — она сказала о тебе больше, чем ты сам думаешь. И человек ты сердобольный. Наши взгляды на ситуацию с комитетом во многом пересекаются, так зачем мне терять лояльного человека? Ты опытен, не штабной теоретик и не солдат без научного опыта. Не спеши с отказом, всегда успеешь. А про КЧС не беспокойся, нужные люди всё уладят.       «Взгляды? Он знает... Профессор знает то, что не предназначалось для чужих ушей. Откуда?»       Виктор Давидович извлёк из кожаного кошелька помятый клочок бумаги. Жан помедлил, затем принял его и развернул. На пожелтевшем листке в клетку, было выведено всего две группы цифр:       142.178       И больше ничего.       Тагаев вопросительно посмотрел на врача.       — Это частота. Выйдешь на связь по рации ровно в семь вечера. Надеюсь, к этому времени ты определишься с выбором, — доктор остановился, перенося весь вес тела на трость. Лицо его на миг исказилось от боли, но голос остался сухим. — И дам тебе совет на будущее: на должности простого сборщика ты далеко не уедешь. Я бы на твоём месте держался за эту возможность. Пора начинать работать головой, Жан, а не только лопатой. Подумай.       Профессор кивнул, давая понять, что разговор окончен.       — Иди, отдохни в блоке. Нечего за мной ходить, поговорили и хватит.       Врач перехватил трость в другую руку и пошел дальше по коридору, теперь уже сильнее заваливаясь на один бок. Жан остался совершенно один, только шершавая бумажка мертвым грузом лежала в его ладони.

***

      Он сидел на кровати в крошечной одноместной каморке и крутил в руках уже сильно смятый листок.       «А если наплевать на все и согласиться? Я не смогу заработать на пропуск, никто, кроме верхушки, не сможет. А там, в Норильске, устроюсь на нормальную работу, забуду про это всё…».       Сидеть вот так, в тишине, даже в такой тесноте — казалось немыслимой роскошью. Как часто он оставался наедине с собой за последний год? Только те три дня в лесу без еды и чистой воды. На работе вечно толпились люди, восемь соседей по комнате и коллективный душ после тяжелой смены. Он лег на жесткий матрас, накрывшись серой простыней. Все здесь казалось одинаково выцветшим, серым — как эта ткань, как он сам. Верхний дальний зуб снова заныл, Жан засунул пальцы в рот, лишь сильнее раскачивая — жизнь его не щадила. Сколько он еще протянет? До нового обвала в тоннеле? До взрыва газа или встречи с гостями? Старик прав: здесь его ничего не ждет. Медленно загнётся. Уже загибается.       Жан выставил частоту. Динамик отозвался статичным шипением, которое в пустой комнате казалось оглушительным. Он нажал на тангенту.       — На связи Тагаев, — голос хрипнул, и он прочистил горло. — Я согласен.       Пауза затягивалась... Шипение резало слух, пока сквозь помехи не пробился женский голос. Он прозвучал механически, лишённый всяких эмоций:       — Разумный выбор, Жан. Мне нужно заполнить метрику. Назовите полные данные: фамилия, имя, отчество.       Жан посмотрел на серую стену перед собой, в груди встал ком от старой обиды.       — Тагаев Жан, — чётко произнёс он. — Отчества нет. В графе «отчество» — прочерк.       На том конце воцарилась тишина, только треск плохой связи.       — Прочерк, — повторила женщина, и в её интонации Жану послышалось не то удивление, не то странное удовлетворение. — Что ж, даже лучше.

***

      Вечером следующего дня на вешалке в каморке уже висела чистая, выглаженная форма — камуфляж с бежевыми и коричневыми пятнами. По рации передали: «На парковку».       В 20:00 у главного корпуса ждал черный «Москвич». Пожилой мужчина в пальто курил, опершись на дверь.       «…Если всё сделаешь правильно, то заживёшь в Норильске лучше, чем любой КГБ-шник. Я своё слово держу.»       Красные искорки полетели на асфальт: мужчина стряхнул пепел и наконец повернулся к Жану.       «…Ты, мой дорогой, имеешь большой опыт жизни с сидевшими, психами и всякого рода чернью на Илово.»       Ожерелье из зубов сверкнуло на шее: теперь Жан точно знал, с кем имеет дело.       «…Так вот. Иногда солдаты у власти слишком многое упускают из виду. Генерал Жуков допустил много ошибок за свою карьеру...»       Он сжал ладонь Жана до искр в глазах, но тот не подал виду. — Крепкий ты, япона мать, — проворчал он и полез в карман за новой сигаретой. — Я работаю один, а эти суки подхалима прислали. Как зовут знаешь?       Жан коротко кивнул.       «…но специфика твоего задания немного изменится, поменяется вектор, так сказать…Твоя задача — не допустить исполнения указания, понял? Объект должен жить и достигнуть цели. В крайнем случае устрани товарищей по оружию, но не желательно.».       Жан открыл дверь «Москвича» и добавил:       — Да как тут не знать… Высоцкий. Высоцкий Сергей.

***

      Духота ближе к вечеру спала, дышать стало легче, но нагретая жестяная крыша превращала гараж в плавильный цех на заводе. Дверь за спиной закрылась.       Михаил прошёл вглубь. Их сломанный УАЗ стоял как влитой, остатки антифриза ядовитым пятном растеклись по бетону. Он сел, опершись спиной о колесо; ружьё смотрело дулом в потолок.       — Что ты со мной сделал? — кулак ударил по кузову. — И говорил не лезть к девочке!       Гул заставил существо внутри пошевелиться.       — Отвечай! Таскался ко мне почти год, нёс свой бред не затыкаясь! — Михаил уже не мог остановиться. — Ха! Если бы вы, собаки, правили миром, ты бы не жарил задницу в железной будке вместе со мной! Что тебе надо от нас? Перерезал всех моих соседей, детей их небось тоже сожрал, а теперь… теперь…       В дальнем углу, на стыке кирпичной стены и пристройки, у самого потолка виднелись сухие коричневые разводы — остатки ласточкиного гнезда. В груди защемило, он закрыл глаза.       Вдох. Выдох.       «Ему бесполезно что-то доказывать…» — Михаил уставился на ладонь.       — Когда я был ещё совсем мелким, у нас под крышей жили ласточки… Ну… мелкие птицы такие. — Он замолчал. Глаза закрылись и слёз не было, только веки жгло. — Каждое лето они вили гнёзда прямо над моим окном. Я просыпался от их писка.       Голос стал тише, будто он говорил сам с собой. Что он делал?       — Для меня так звучало начало каникул. Свобода! Если… если ты вообще понимаешь, о чём я, — Михаил закашлялся, горло нещадно сушило. — Скоро я должен был поехать в пионерлагерь. Но за день до отъезда отец взял швабру и деревянной ручкой сбил их глиняные домики вместе с птенцами. Сказал, засранцы подоконник загаживают. Я знал, что отец жёсткий, охотник, но не настолько... Этого я ему не простил.       Он мог сдержать этот глупый порыв.       — А птицы... представляешь, они остались. Снова таскали глину с берега, и их труды каждый раз разрушали. Снова и снова, пока у них не кончились силы.       Тишина…       — Мне, сопляку, тогда было интересно: почему они терпят? Зачем им это? Почему я терплю? Может, я и сам как та сраная ласточка. Но однажды я проснулся и понял, что больше не слышу писка за окном — ласточки не прилетели. У всего есть предел, Бледный.       Он уставился в потолок.       — У меня — тоже.       Огромное тело плюхнулось на бетон рядом с ним.