По руслам высохших рек

      Михаил сидел в гараже, прислонившись спиной к колесу УАЗа. От твёрдой покрышки затекли мышцы, но он не вставал, только бездумно скрёб приклад ружья, совершенно опустошённый. В детстве оно казалось таким новым, красивым, когда тайно брал его из отцовского шкафа. А сейчас лак забивался под ногти — папаша небось в гробу перевернулся от такого. Берёг свой ствол больше семьи — статус перед дружками как-никак, и передал сыну, когда уже совсем сдавать начал. Но тем не менее Михаил не жалел семейную реликвию, продолжал это бессмысленное занятие, лишь бы хоть чем-то занять руки, иначе голова лопнет. Скрёб, пока мелкие чешуйки не осыпались на колени и деревянный приклад полностью не утратил свой блеск.       Какой чёрт дёрнул его за язык? Он сказал тогда о ласточках: вывалил всё, что годами носилось под черепом, а Бледный даже не шелохнулся. Может, не понял. Может, ему было всё равно. Михаил сжал ружьё, чувствуя, как нити в руке откликаются на его злость, на надежду, что чудовище способно на что-то, кроме охоты.       «Пустая башка» — он сморщился. Другого оправдания просто не было, легче признать сразу и не мучиться. Хуже дурака, им хоть проще живётся, творят что хотят, а всё сходит с рук. Пожалуй, именно это и отличало его от настоящих глупцов — глупцы хотя бы были счастливы.       Конечно, он ощутил, как дрогнул бетон, как рядом воздух охладился на пару градусов. Бледный сел рядом, но страха больше не было. «Будь что будет, надоело, пусть жрёт, бог с ним…» Но понимал: существо что-то оставило внутри него... Пальцы немного дёрнулись — нервный сигнал не доходил, даже от небольшого движения судорога скручивала мышцы. Нет, если бы он хотел убить, то убил бы ещё в самом начале, не тащил бы в машину.       Михаил открыл глаза, веки щипало от недосыпа, и уставился на странные тёмные пятна на местах оторванной кожи. Медленно растирал сведённые пальцы. Вроде было давным-давно, но какие-то сраные глиняные ошмётки на потолке заставили вернуться в прошлое. Ка-лам-бур, только юмора не понял. Прошло — проехало, думал, но нет, папка-то и через добрый десяток лет всё так же сидел в голове. Но от копания в давно прожитых днях начинало тошнить — что было, то было, уже не изменишь.       Вот и пытался привыкнуть, двигал пальцами через усилие и старался не обращать внимание на молчаливого слушателя. Не отвечает, заставляет ещё больше путаться в поисках ответов? Ну, жив хоть, и ладно, ребёнок цел. Новые шрамы ощущались странно — на участках, где мышцы почернели, чувствительность пропала полностью. Что подлокотник из экокожи на кресле гладить, что его новый восстановленный сустав — разницы никакой. Но это пугало больше всего, даже не зверь в паре метров, а эта тонкая иголочка тревоги, колющая глубоко в сознании:       «Тело больше не твоё!» — шептал голос.       И сейчас Бледный спокойно опустился рядом, никак не реагировал, словно и не слушал вовсе или же не считал нужным ответить… Было странно спокойно, может, действительно хорошо, что гость молчал. Смысл? Их разговоры ничем хорошим не заканчивались, ставил свои почти невозможные условия, а ему приходилось изворачиваться ужом на сковородке, но каждый раз удавалось выйти сухим из воды. Только спать почти перестал, страх не давал. А сейчас, когда нужно — молчит, сволочь…       Михаил косился вправо, не мог решиться посмотреть открыто, но взгляд на себе ощущал — всё тот слышал. Только тяжело вздохнул: сидит в этом богом забытом месте, где и не должен был оказаться. Окинул взглядом грязный пол под собой и резко мир показался чересчур реальным. Как иногда случается — смотришь на руки и понимаешь, что существуешь — что это не сон, не больная фантазия, а настоящая жизнь и другой не будет, как и возможности начать всё заново. А у него ничего не осталось, по дурости продал квартиру, сжёг родительский дом и втянул всех в это безумие, а сам… Сам потерял даже право считать себя человеком. Дожить свои дни с гордым званием мужика, конечно без миллионов, машин и славы, но как есть.       «Прутся на севера… Какой ещё, мать его, Норильск? Машина сломана, а впереди сотни, нет, тысячи километров». Он потёр висок здоровой рукой. А ведь и правда, если продолжат сидеть на месте, то день, может, два — и поисковый отряд возьмёт за жопу…       «Лучше бы перегрыз шею, делов-то…» Одна маленькая провокация: резко дёрнуть оружие или выстрелить в потолок — и всё, Бледный моментально отреагирует, слишком хорошо он его знал, и тогда песенка спета. Возможно, так было бы правильно.       Михаил крепче сжал ружьё. Но остальные, Аня… Если бы это коснулось только его, если бы зверь после расправы не перекинулся на остальных… То он всадил бы всю обойму в белую грудь и спокойно принял свою участь.       Даже собственная жизнь уже себе не принадлежит…       Он ощущал тяжёлое дыхание Бледного рядом. На противоположной стене, где висели остатки гнёзд, маленькие трещинки расползались по краске. Создавали тонкие, как паутинки, рисунки, тянулись, оголяя ржавчину по углам.       — Зачем тебе это вообще надо… — устало пробубнил под нос, сам не понимал зачем. — Почему пошёл за нами?       Он расслабил плечи и неожиданно даже для себя по щекам потекли слёзы. Да что за?.. Он же уже успокоился! Но крупные капли приземлились на стиснутые кулаки. Пришёл пригрозить ружьём, а в итоге сам разрыдался, как мелкая сопливая Аня. Хотел что-то сказать, умом всё понимал, но вырывались только рыдания. Не мог остановиться. Похоже, весь стресс, бесконечные смерти вокруг, корявые попытки стать хорошим отцом и многое-многое другое сплелось и вырвалось потоком наружу… Всю жизнь что-то делал, метался, но без толку. Мама… Его скрутило сильнее, ружьё стукнулось о бетон, и он зарылся лицом в ладони. Какое же позорище. Отец был прав — из него не выйдет ничего дельного, его сын не мужик. Он не справился.       — Прекрати… — донёсся еле слышный голос сбоку.       Когти врезались в бетон, оставляя за собой глубокие полосы. Плечи перестали дёргаться, и Михаил испуганно обернулся в сторону гостя. Всё вокруг размылось от слёз, и вместо сидящего рядом чудовища он сумел разглядеть только большой бело-красный силуэт. Он ответил? Заговорил с ним?.. Он так нуждался в ответах! Грудь сдавило, и невольно вырвалось одно единственное слово, дальше которого продолжить не смог.       — Т-ты!       Услышал, как существо несколько раз жадно втянуло воздух.       — Я сказал — прекрати! — Бледный взревел, тяжёлая рука моментально впечатала его шею в бетон.

***

      Среди какофонии звуков он едва ли мог различить, о чём говорит человек. Слова смешивались, что-то он понял, о чём-то с трудом догадался, а остальное шумело в ушах вместе с трением ткани, неслышное человеческому уху малейшее постукивание ногтей о дерево. В ноздри ударил этот невыносимый запах знакомого до тошноты страха. До боли в сжатых челюстях, которая требовала сомкнуться на чьём-то горле. Запах, который он ощущал бесчисленное множество раз, за сотни выполненных заданий, сотней смертей, но каждый раз в финале люди пахли одинаково — добычей. Инстинкт заорал, призывая убить, потакал пульсирующему в висках остатку команды, вместе разрывая голову. Он не мог, нет! Без человека он не справится, не завершит начатое! Но центры постепенно снижали активность, не в силах бороться с перегрузом, и мозг начинал отключаться. От неумелой попытки сузить сосуды тёмная кровь потекла по подбородку.       Бледный запрокинул голову с грохотом ударившись о тонкий металлический лист. «Прекрати» — он сумел выдавить из себя, пока не ушёл окончательно. Но человек его не послушал. Органы чувств, обострённые до предела, взорвались, и сознание погрузилось куда-то глубоко в самые тёмные недра. Но что-то тянуло обратно, из глубины, оттуда, где в чужой руке пульсировали оставленные им нити, не давая упасть окончательно.

***

      Всё произошло настолько быстро, что Михаил даже не успел осознать, что Бледный двинулся. Воздух в ушах засвистел, и он сильно ударился спиной о пол, выплюнув воздух из лёгких. Ладонь прижала шею к полу, настолько нечеловечески тяжёлая, что пыль облаком поднялась вокруг них. От неожиданности застыл, потеряв ориентацию, пока не начало трясти от недостатка кислорода, а пальцы, как удав, только сильнее сжимались на горле. Он вцепился ногтями в запястье, сдирал засохшую кровь вместе с кожей, бил кулаками изо всех сил, полностью наплевав на боль в руке — всё ради попытки отодрать лапу от шеи хоть на миллиметр. Но Бледный не реагировал, только рыкнул и мотнул головой, как зверь, отряхиваясь от пыли, и снова с силой сжал.       Ружьё!       Его верный напарник лежал в метре, откинутый телом обезумевшего гостя. И Михаил потянулся к нему, кончиками едва касаясь крючка, в безуспешных попытках подцепить. Оказалось, перед лицом гибели все мысли о таком желанном загробном спокойствии испарились. Михаил рвался, причиняя себе ещё больше травм, изворачивался. Зрение по бокам стало чернеть, он терял силы, только ружьё дразнило, было так близко… Но схватить не получалось!       И какая-то неведомая сила заставила посмотреть наверх… На лицо, раздваивающееся перед глазами, ставшее таким привычным за месяцы террора в его районе. Он не был похож на себя — выражение стало совершенно неживым, стеклянным. А зрачок на серой радужке уменьшился настолько, что его можно было легко принять за маковое зёрнышко. Глаза, в которых не было привычного хищного интеллекта, только пустой тупой голод.       И Михаил понял, что умрёт, что это не способ показать власть, когда Бледный настиг их в машине. Это не шутка... Сейчас или никогда, другого шанса не будет! И он извернул предплечье под неестественным углом, ловя последний шанс дотянуться и выжить. Боль помогла не потерять сознание. Плечо после укуса едва двигалось, а пальцы левой — той, что пронзили нити, — стали чужими, неподвижными, как куски деревесины. Он вывернул руку, заставляя суставы работать через треск и агонию. Связки растянулись с омерзительным хрустом: безымянный палец, единственный, кто ещё слушался, нащупал спусковую скобу и потянул. От удушья и прострелов слёзы лились по щекам.       Он смог!       Но давление на шее резко исчезло, и туша над ним отпрянула в бок, словно ошпарившись. Он хрипел, глотал воздух, ощупывая горло.

***

      Тьма поглощала его, обволакивала. Всё пролетало обрывками, он мало что помнил. Пока не почувствовал… Шею драло, и гром чужого пульса в ушах стал невыносим, настолько быстрым, что звук слился в одну волну. Его резко вырвало из темноты, вернуло обратно в тело, где каждая клетка продолжала орать — «Убей!»       Искажённое, сморщенное от страдания лицо находилось под ним. Видел, как гораздо меньший кулак человека бил его запястье в попытке спастись.       Нет…       Он резко отшатнулся, дёрнулся вбок. Михаил лежал в паре метров от машины, сжимая горло, и слюна капала на пол. Человек поднял голову — взгляд не выражал ничего, кроме абсолютного животного ужаса. И тут он услышал, как щёлкнул приклад и дуло направилось в его сторону.       Бледный оскалился — чуть не уничтожил голыми руками последнюю оставшуюся надежду. Он посмотрел на свои пальцы, и впервые за его жизнь они дрожали.

***

      Их разделяло меньше десяти метров. Сгорбленное создание перед ним не двигалось, упёрлось руками в пол, только плечи поднимались вверх-вниз, почти гипнотически. А его трахея саднила от каждого глотка воздуха. Хриплое дыхание било по барабанным перепонкам, громкое в липкой от горячего воздуха тишине.       Похоже, только сейчас Михаил мог разглядеть гостя, насколько позволял полумрак гаража. Он заставил себя подняться, и колени протестующе застонали. Не понимал: минуту назад этот урод готов был сломать ему шею, давил так, что глаза из орбит вылазили, а сейчас замер, склонившись к самому полу; спутанные пакли свисали вниз, не давая рассмотреть лицо. Близко, слишком близко — с такого расстояния он и сам не жилец, если не сработает.       Приклад с силой упёрся в плечо, тело продолжало бить крупной дрожью, но что-то не давало нажать на курок. Вид этой громадной фигуры на полу… он казался почти… Нет! Почти человечным. Он хотел влепить себе пощёчину за такие мысли. Палец лежал на спуске, но Михаил медлил, хоть не имел права видеть в нём человека. Ни после того, что тот сотворил с ним, со всеми теми бедолагами из соседних домов и теми остальными, чьи имена никогда не узнает! Он уже допустил слишком много оплошностей, больше не мог ошибиться.       «Он же не умрёт, так зачем это?»       Предохранитель всё равно щёлкнул. Его не смогла уложить целая группа солдат — обычное охотничье ружьё с пулями на мелкую дичь даже кожу не пробьёт. Но он всё равно целился, потому что что-то было не так с ним. Бледный вёл себя не так, как должен: почти не говорил, не убил, не бросил умирать на КПП… Сидел на полу, как загнанный зверь.       «Да прочь этот бред!» — Михаил тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Попробовать прострелить башку — с другими это работало безотказно. Иначе снова кинется. Но медлил, ощущал, как внутри собственного запястья шевелятся эти тяжи, задевая кости, почти панически пульсируя. Но ведь это тоже спасло ему жизнь.       Мышцы перекатились под кожей на согнутой спине, когда гость оторвал ладони от пола и медленно выпрямился во весь рост. Несколько метров спасут жизнь? Нет. Но он пятился назад, целясь, шаркал ногами по полу, потому что сил на нормальные шаги не осталось. Огромная покрытая засохшей кровью фигура стояла напротив, даже не колыхнулась. Всего десять метров, сущая ерунда для охотника, промахнуться невозможно, но он только держал палец.       — Стреляй.       Бледный поднял лицо — зрачок всё ещё был узким, маленькой чёрной точкой, но этот пугающий проблеск интеллекта вернулся, животная пустота исчезла.       — Ч-что? — Михаил не понял, ружьё дёрнулось от неожиданности.       — Договор нарушен, стреляй. — Голос прервался, словно тот подбирал слова, но был странно ровный, совершенно не подходящий всему его напряжённому телу.       Какой к чёрту договор? Он только что чуть не убил и предлагает стрелять в него? Чушь! Михаил лишь закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Нет, он не мог, не мог нажать на проклятый курок. Пули не убили бы, на КПП в Бледного стреляли десятки раз. Но внутри не осталось места даже для злобы, только звенящая тишина. Как бы он ни пытался, не мог заставить ненавидеть существо перед собой, и оставалось только проклинать себя за принятое решение.       Дуло опустилось вниз.

***

      Он не понимал.       С той секунды, когда растворилась пористая кость — та единственная преграда, что отделяла его от мозга, он всегда знал, что делать. Сигналы приходили и исчезали с каждой новой выполненной целью, чтобы освободить место и повторить этот бесконечный цикл заново. Каждый шаг был взвешен и обработан сотнями умов, а сейчас он остолбенел. Впервые с момента его рождения он не знал, что делать.       Не было связи, чтобы подсказать, и инстинкт затих, его часть в человеке была слишком маленькой, слабой, чтобы услышать его мысли, но отголоски ужаса он ощущал. Безуспешно пытался заставить погибшие клетки мозга носителя работать, найти ответ. Он потерял контроль над собой, сорвался как безмозглый зверь. Чуть не убил своего водителя, часть себя самого! Ногти разорвали кожу на предплечье, но даже боль не помогала. Люди слабы, время их расцвета подходит к концу. Но почему-то сейчас ненависть — безупречный инструмент матушки-природы, служивший ему топливом, — направилась на него самого. Бледный не понимал, почему Михаил не выстрелил, не сделал, что должен. Он сам нарушил условия, человек вправе требовать своё — это было бы правильно.       И вдруг среди спутанных мыслей проявился обрывок — голос, рассказывающий о крохотных птицах, что строили и теряли, про предел. И что-то сложилось в голове с большим запозданием — человек говорил не про птиц, он говорил про себя.       — Что тебе нужно? — рявкнул, обнажая зубы.       Теперь он обязан возместить, и это ощущалось чуть ли не хуже разъедающей самоненависти. Кровь не останавливаясь стекала по пальцам вниз. Михаил застыл, рот приоткрылся, но шипение и неразборчивый голос донеслись из УАЗа.       — Приём... — ещё несколько оборванных слов и треск.       Не раздумывая, человек осторожно обошёл его по дуге, не приближаясь, и бросился в кабину, оставив вопрос без ответа.

***

      «Есенин не вырубил вторую, сука, рацию — это конец. Нам конец!»       Михаил взлетел в приоткрытую дверь и рванул свой рюкзак с верхней полки. Шипение усиливалось, кто-то продолжал говорить.       «Небось своего ищут, мрази, куда пропал... — подумал он. — только не найдут».       — Приём... зачистка Литвиновки, немедленно... Повторяю... — Михаил прижал рацию к уху, как будто это помогло бы услышать хоть что-то между помехами. — Если меня слышно — бегите!       Рация стихла и превратилась в прежний бесполезный кусок пластика. От внезапного наплыва адреналина он почти опьянел. Нужно бежать, неважно, кто это говорил, зачем, но нужно бежать сейчас же! Михаил достал скомканный синий свитер, не хотел, чтобы расплывающиеся синяки увидели, и повернулся к выходу.       Ему придётся просить помощи того, кто почти убил его. Может, в глубине он ещё хотел прекратить всё, но нужно спасать остальных.       — Что мне нужно, говоришь? — сказал он, впервые смотря монстру прямо в глаза. — Сохрани нам жизни — и мы квиты.

***

      Он чувствовал, как мышцы неестественно напрягаются, когда он бежал и руки резко встречались с землёй, как мощные ноги толкали вперёд. Через остатки деревьев он бежал за светом на дороге. Зачем? Мыслей не было, он просто существовал, как ни странно, без мыслей в голове, просто следовал за машинами, словно так и нужно было, что он родился для этой единственной цели. Преследовать было так же естественно, как рыбе дышать в воде и не захлёбываться. Но то ли он подошёл слишком близко, то ли лес стал редеть, но он почувствовал удар об голову и доходящий следом хлопок. А затем по инерции от очередного прыжка кубарем полетел, пока мир не исчез.       Леонид с криком поднялся в постели, руками ощупывал лоб, но голова была цела. Холодный липкий пот стекал по всему телу, но самое странное, что он вообще мог ощутить, — впервые, кажется, за целую вечность его голова перестала болеть.       Это было настолько реалистично, он чувствовал, как пуля пробила череп насквозь, вонь от подгоревших костей на месте выстрела. Он тяжело дышал, оглядываясь, и снова незнакомое место — его матрас лежал на голом полу между мешками со строительным мусором и пакетами цемента. Но запястья были свободны, не перекручены изолентой, и на том спасибо. Леонид положил руку на грудь, сердце билось так часто, что словно готовилось проломать рёбра и вылететь наружу.       Он… умер? Только что умер?       «Просто грёбаный сон, обычный кошмар...» — пытался успокоить себя.       — Ты плоха?       Рядом раздался голос, и тёплая ладонь прижалась ко лбу, меряя температуру и Леонид дёрнулся, скинул чужую руку.       — Не трожь!       Мэтью отодвинулся чуть дальше, но не ушёл, присел рядом на корточках. Керосиновая лампа из коридора бросала глубокие тени на его лицо, и грузин казался гораздо старше своего возраста. Молодого паренька в нём выдавали только грязно-фиолетовые волосы и чёрная серёжка, немного поблёскивающая в ухе.       Низ живота дико тянуло, не ходил в туалет около суток… Леонид раздражённо скинул покрывало, готовясь встать. Он не калека и не ребёнок, чтобы без дела валяться.       Мэтью преградил путь, положив ладонь на плечо.       — Нэт, Лёня, плоха! Шен сулели хар, адгома ар шегидзлиа! Едзливс цоцхали хар! Лэ-жи, нет идти.       Он по-солдатски резко оттолкнул грузина, со всей злостью, что накопилась за эти безумные сутки. Мэтью не удержался, осел рядом с матрасом, глядя снизу вверх с недоумением. Как ни крути, военный всегда остаётся военным, даже когда кажется слабым, исхудавшим и больным.       Леонид сделал шаг и тут же пожалел: в глазах потемнело, и он сполз по стене, ноги отказывались держать вес. Леонид сделал шаг, второй. Мир поплыл, стены качнулись, и он сполз по ним, не в силах стоять. Живот немного урчал. Хочет есть — значит, жить будет, хоть один плюс.       Мэтью сразу оказался рядом, просто протянул поллитровку воды, но помогать встать явно побаивался.       — На.       Тёплая вода обволакивала пересохшее горло, как же это было невыносимо приятно. Он одним махом осушил бутылку за пару глотков.       — Ле-о-нид, не Лёня, — проворчал он. — Запомни уже наконец. Но за воду спасибо, ты эт… не обижайся.       Грузин кивнул и отвернулся, когда вжикнула ширинка и пустая бутылка наполнилась снова. И оба дёрнулись от неожиданного громкого хлопка.

***

      Гаражная дверь распахнулась настежь и с грохотом ударилась о стену. Михаил в последний раз посмотрел вовнутрь, но гараж за собой не запер.       — Вещи в охапку, быстро! — заорал он прямо с порога. На плече у него уже висел набитый рюкзак, а в руке болталась пара автоматов.       Дремавший в гостиной Артём подскочил, сжимая в пальцах кусок арматуры. Спросонья он не мог сообразить: драться или бежать? Потный, раскрасневшийся Михаил в синем свитере, натянутом до самого подбородка, швырнул на стол рацию. Он что-то яростно объяснял, размахивая руками и тыча пальцем в прибор. Артём, так и не пришедший в себя, не понимал ни слова.       — Ты чего, а? — он в недоумении вжался в спинку кресла. То ли его товарищ окончательно поехал кукухой после границы, то ли и впрямь стряслось чего, но на всякий случай отстранился подальше.       Михаил лишь раздражённо цокнул языком и начал сначала.       — Рация ожила! Ты не вырубил… да плевать, я не об этом! — тараторил Миша. — Я уже уходить собрался, и тут треск, полез обратно в машину, а там… там!       Он замолчал, хватая воздух — не хватило духу закончить фразу. Артём понимал: лучше не перебивать, дать высказаться, но кусок арматуры из рук не выпускал, а взгляд не сводил с автоматов — мало ли мутировавшая чертовщина в руке затуманила другу мозги.       В проходе замерла Лена с вопросом в глазах, на который Артём лишь коротко кивнул.       — Так вот там мужик в приёмник орёт — убирайтесь, в Литвиновке зачистка через пару часов! — Михаил закончил и вытер пот со лба.       Есенин потирал щетину, переваривал услышанное, но Лена опередила его и ответила первая:       — Конечно же ты решил послушать голос из рации… — тихо сказала она. — Если КЧС знают, что мы здесь, им даже легче вытравить нас из дома прямо в их лапы.       Скорее всего так и было... Если незнакомец сказал правду, то солнце уже село и за ними наверняка выехали. Он собрался с мыслями.       — Ты предлагаешь остаться? — продолжил Михаил и посмотрел в проём, за которым в темноте коридора ловили свет две белые точки. — Да я и сам всё понимаю… Но а если правда? Если там есть человек, который готов нам помочь? Да хоть сам господь бог, не важно! Мы должны рискнуть снова.       Лена только покачала головой.       — Постойте. — осипший голос прозвучал за завешенной плёнкой дверью. — Помоги мне!       Мэтью приоткрыл дверь и вышел, поддерживая бледного, как мел солдата. Тот едва перебирал ногами и опирался на плечо грузина.       — Рация обычная? Ну, в смысле… гражданская?       — Да не вроде. КЧСнику одному принадлежала. Разве важно?       — Даже очень важно. — Леонид тяжело опустился на диван. Вид был, конечно, такой, словно месяц в подвале держали. — Если КЧС, то каналы только свои: связаться мог кто-то из штаба или военный, возможно.       — Так что пиздят по ту сторону? Остаёмся? — наконец подал голос Артём. Похоже, слушать чужую перепалку ему окончательно надоело. — Раз уж сказал «А», говори и «Б». Какие предложения?       — Как я услышал, уже прознали о деревне, да? Останемся… — Леонид показал пистолетик из пальцев и выстрелил в висок. — Понял, мужик? Попробуем уйти — будет небольшой шанс. Но вот куда…       Мэтью облокотился на спинку дивана, слушал их и не понимал практически ничего. Ощущал себя максимально неловко, когда остальные активно спорили. Как ворона среди соколов, сказала бы бабуля в родной дабе, если бы увидела. Бабуля Нино… Жива ли? — ностальгически задумался он. Михаил притащил походный рюкзак, похоже, надолго здесь не останутся. Зря окна забивал? Стало обидно — ноготь саднило от соскальзывающего молотка. Похоже, надежды на отъезд домой нужно было оставить ещё год назад… Он поймал взглядом Леонида, тот улыбнулся, указал на окно и пробежал пальцами по штанине, словно человечек. Как и подумал — снова куда-то идти…       — Можем попробовать идти пролеском до следующей деревни — я по карте смотрел. Если бросим вещи и пойдём налегке прямо сейчас, доберёмся до рассвета. Может, там найдём машину и…       — Нет, пешком не дойдём — Леонид вообще еле держится, так не пойдёт. — встряла Лена, указав в сторону солдата. На что тот только скривился — жалость его оскорбляла. — А ты…       Она осеклась. Михаил тихо опустил закатанный рукав, пряча изуродованную руку. С того случая в спальне они больше не поднимали эту тему, но он нутром чуял, как безнадёга в группе переросла в нечто более тяжёлое.       — Иди сюда, взгляни. — Есенин поманил его пальцем к окну. Михаил прильнул к щели между заколоченными досками, пытаясь хоть что-то разобрать в темноте. — Видишь?       Когда глаза привыкли к полумраку, он различил на опушке леса призрачные очертания строения.       — Там лесопилка. Ты был в отключке, когда мы проезжали, а солнце тогда уже почти взошло. Может, там остались инструменты, починимся… Или на крайняк хотя бы бензин заберём. Но в чём я точно уверен: я не собираюсь переться через лес с перспективой крепко так присесть на дула КЧС. Как вариант — пересидим там, проверим слова твоего «информатора».       — Как я поняла, выбора у нас нет. — смирилась Лена. — Хорошо, забирайте, что можете, и заприте подвал. Я за Аней и надеюсь, что в этот раз ты хоть немного понимаешь, что делаешь.       На том все дружно и сошлись.

***

      Аня сонно потирала глаза, вцепившись в штанину Лены. Даже малышке вручили лёгкий пакет — каждый нёс сколько мог. Девочка едва успела пригреться в постели, когда её разбудили, и теперь ждала на улице с остальными, пока дядя Миша закончит возиться с ружьём. Могли бы и попозже разбудить…       Словно какая-то высшая сила услышала её — Михаил накинул рюкзак, бросил один автомат Есенину и крикнул в тамбур:       — Выдвигаемся!       Лишних слов не требовалось — все понимали, что Бледный услышал. Аня невольно обернулась, когда ступеньки крыльца протяжно застонали под чьей-то нечеловеческой тяжестью.       — Не смотри. — мягко сказала Лена, подталкивая её вперёд и заслоняя собой вид на дом.       Но малышка знала, что там за ними идёт посланник боженьки и будет их защищать! Сидящий в рюкзаке Тотошка не дал бы соврать.       — Да, Тото? — прошептала она и едва заметно улыбнулась.

***

      Сумерки опустились на Литвиновку, и ряды пустых забытых домов тянулись до леса. Их можно было ещё разглядеть — в сумерках небо оставалось светлым. А туман начинал стелиться у дороги, где жар от раскалённой за день земли встречался с вечерней прохладой. Прямо за полем, примерно в километре, из молочных разводов выныривала лесопилка — массивное здание, возвышавшееся над деревенскими избами. Там наверняка остались инструменты или бензин из резервных генераторов! Михаил шёл первым, не замечая, как лямки рюкзака впиваются в плечи. Вряд ли владельцев заботили гайки и ключи после начала катаклизма.       Бледный же потерялся среди тумана и ушёл далеко вперёд. Увидеть или услышать его было невозможно — гость при всём своём размере мог быть невероятно скрытным и тихим. Специализированный хищник – сказали бы умники в научных кругах, только добыча не заяц или мышь, а человек. А может, он и был мышкой, которой наступали на хвост и отпускали, но как долго это продлится? Но сейчас даже боль в шее отошла на второй план – главное, что в случае плохого, он не хотел думать об этом, у него будет, кто прикроет спину.       Застывшие рассохшиеся брёвна штабелями лежали во дворе. Эти горы возвышались почти что до крыши массивного здания в центре. Двухскатный верх цеха местами провалился — должно быть, во время бури куски шифера сорвало и разбросало по всей территории.       Михаил подошёл к въездным воротам, ноги гудели с непривычки, но вид срезанного замка и цепи, валявшихся в пыли, заставил его мгновенно забыть об усталости. Здесь кто-то уже побывал…       Пепел с пожарища занесло и сюда, оставалось лишь гадать, каким чудом пламя не перекинулось на горы сухих стволов. Казалось, чиркни зажигалкой — и всё вокруг превратится в огненную Геенну.       — Идём, глянем. Может, найдём чего, — Есенин указал стволом в сторону цеха и обернулся к остальным: — А вы сидите в бытовке! Здесь всё на соплях, крыша рухнет — прибьёт сразу.       Артём даже усмехнулся, что было совсем на него не похоже. Лена коротко отозвалась, а он, положив руку Михаилу на плечо, повёл его к тёмному проёму входа.       — А нам с тобой есть о чём поболтать.

***

      В воздухе стоял запах старого дерева и металла. Из пролома в крыше опускался лунный свет, который мягко отражался от лезвий рамной пилы. Этого было достаточно, чтобы не включать фонари – очертания станков были заметны. Михаил шуршал высохшими опилками, которые забивались в ботинки и облепили низ штанин, нужно было найти ремонтное помещение. На входе ещё висели выгоревшие рабочие куртки и листы расписания. Даже забытая кружка с заскорузлым дном, в которой когда-то был кофе, мирно стояла на углу стола — теперь это казалось чем-то из другой жизни.       Есенин скользнул к верстаку, за остов пилорамы, успевший за год отсутствия человека покрыться рыжими пятнами. Здесь железные конструкции ещё сохраняли дневной жар. Снаружи сбитая цепь колыхалась от ветра и била о дверь, заставляя каждый раз напрягаться — одни ли они? Михаил оттягивал свитер на груди, духота стояла страшная. Грохот выдвигаемого стального ящика в мёртвой тишине отвлёк его.       — Да нихера нет! — выругался Артём, тряся в руке какую-то ветошь.       От чего Миша слегка дрогнул, осматривая помещение. Пытался придумать, что делать: патрубок в машине скорее всего невозможно замотать, нужен новый. Профи не профи, а в гаражных делах хоть слабо, но что-то да понимал. И тут внимание привлекли стопки выгнутых досок у массивного чугунного аппарата размером с небольшую машину. Основание которого вросло в слой опилок. Огромный зазубренный диск опасно поблёскивал в центре, только частично закрывался стальным капюшоном, к которому вёл чёрный резиновый шланг, намертво затянутый у основания хомутом.       — Слушай… — в глазах заиграл блеск.       Михаил ближе подошёл к дисковому чудовищу готовя карманный нож.       — Тём, отставить истерику – не оборачиваясь, сказал Есенину. – Кажется, я нашёл донора.

***

      Перепачканные маслом, но довольные они вышли из цеха во двор. Воздух стал свежее, всё ещё горячим, но хотя бы пыль не забивала лёгкие.       — Тогда всех предупредим и выдвигаемся. — Артём явно зажёгся идеей.       — Ты остаёшься, кто-то должен защищать девочек. — Михаил знал, что там не место Артёму — Леонид слишком слаб, да и он не доверял бы ему настолько, чтобы дать автомат. Мало ли сейчас улыбается, а при возможности пустит пулю в затылок и побежит к своим, сверкая пятками. А Мэтью… Ему дольше объяснять, легче самому сделать.       — Так идти одному…       — Я не буду один. — сказал как отрезал.       Артём замолчал, не ожидал такого от друга. Мир вокруг постепенно темнел, птиц и насекомых давно уже не осталось, и вокруг стояла абсолютная тишина.       — Ты правда безумец. — покачал головой он. — Каждая идея хуже другой, но какого-то хера работает — любимчик удачи, что тут скажешь.       — Любимчик — иронично повторил Миша, слегка поправив горловину свитера. — Так у вас хоть шанс будет, случись что со мной. Я своих не бросаю. Ну что, тогда я пошёл.       Михаил затолкал шланг в рюкзак и с кряхтением поднялся.       — Даже не зайдёшь попрощаться?       — Нет, — он уже направился в сторону выезда. — Малая опять плакать начнёт, да и я не железный.       Но одно незавершённое дело не оставляло его в покое, и, немного помедлив, Артём нагнал друга.       — Эй! — окликнул Мишу и нервно дёрнул плечом. — Ты извини за те слова, косяк за мной. Давай, удачи тебе, только не лезь на рожон, хорошо? Про ту херню с КЧС… забудь, я никогда не сдам тебя.       Есенин замялся, отвёл взгляд в сторону и наконец чертыхнулся, запустил руку в сумку и выудил оттуда помятую флягу.       — На, возьми — буркнул он, впихивая её товарищу в руки. — Хотел оставить на особый случай, считай, это вместо извинений. Просто вернись, понял?       Михаил удивлённо замер, хотел что-то крикнуть вслед, но Артём уже скрылся в тени, почти бегом пустился прочь. Он рассмотрел потёртую, местами погнутую флягу с теснёнными узорами, и на губах появилась ухмылка.       — Ну и дурак же ты, Артёмыч — тихо прошептал он, убирая флягу в рюкзак. — Давно же проехали.

***

      Створка ворот протяжно заскрипела — пора было возвращаться обратно. Ему предстояло совершить невозможное, но какой-никакой опыт ремонта у него был. Михаил застыл: до деревни рукой подать, их двухэтажный дом отчётливо выделялся на фоне остальных даже в густеющей темноте, но поднималась тревога.       Он сделал тяжёлый глоток из стальной фляги и занюхал рукавом — самогон оказался злым, до слёз, особенно с непривычки. «Какой же, сука, крепкий», — пронеслась мысль. Но идти без него — чистое самоубийство; допинг был необходим, иначе он просто рухнет в дорожный песок и не поднимется. Наконец-то можно было раздеться, не опасаясь, что кто-то увидит фиолетовые пятна на шее — в свитере было как в бане. Михаил остался в грязной белой борцовке, повязав свитер за рукава на поясе.       Оторванный шлагбаум преграждал грунтовую дорогу, а за ним простиралось пепелище. У края обгоревшего леса, среди торчащих чёрных пней, неподвижно стоял Бледный. Михаил не знал, куда деть руки, и вцепился в лямки рюкзака — так хотя бы немного разгружалась спина. Он старался не двигаться резко, один всеведующий хрен знает, что может спровоцировать его в следующий раз.       Он прошёл мимо.       — Чего столбом стоишь? — алкоголь явно прибавил храбрости. — Пойдём.       Выражение лица Бледного в сумерках плохо читалось, и Михаил мог только надеяться, что не перегнул палку. Но гость молча двинулся следом — не убил за фамильярность, договор есть договор.       Они миновали остатки пролеска, осталось пересечь поле и свернуть на соседнюю улицу, а там и дом. Михаилу нравилось, как под лёгким градусом мысли оставались ясными, но накопленный негатив уходил. Можно было просто шагать, ни о чём не думать, лишь прокручивать в памяти старую жизнь: как менял подшипники, как они с Димкой в гараже сутками перебирали старую «Ниву»…       В какой-то момент Михаил перестал слышать шаги за спиной, он резко затормозил. Бледный стоял неподвижно, слегка поворачивал голову и зажмурился, будто прислушивался, шумно втягивал воздух.       — Не торопи-и-ись, — протянул гость.       И интуиция подсказала, что лучше послушать.       На другом конце Литвиновки несколько лучей света осветили въезд, и два внедорожника остановились у первых домов. Двигатели заглохли, и фары погасли, погрузив улицу в прежний мрак.

***

      Леонид лежал на топчане в заколоченной сторожке, прикрыв глаза. Тело ломило даже после короткого перехода, веки слипались, и он уже проваливался в неспокойную дрёму, как вдруг…       Запах.       Тот отвратительный — из сна: смесь бензина, пороха и крови. Он чувствовал это снова так ярко, от чего холодел затылок. Боли в голове не было, но он понял раньше, чем смог открыть веки.       За ними пришли.