Под куполом

пригород Лейпцига, Германия, 2001 год

— У нас нет особенных правил, — Хубертус развёл руками и в который раз за последний час промокнул мокрую лысину. — Представления начинаются в шесть вечера и заканчиваются в восемь. На них мы не опаздываем, не пьём ни между, ни во время и выступаем чётко по очереди. Трейлеров всего три, поэтому все живут по двое. Собак не подкармливаем, они на специальном питании. Сам можешь есть, что хочешь, главное, влезть в костюм. Вопросы? — Вы сказали, что у вас есть программа, когда мне выдадут текст или.., — Франц неловко поправил спадающую с плеча лямку рюкзака и попытался улыбнуться. — Не знаю, что-то вроде подготовительного, чтобы я мог выучить движения и тому подобное. — Этим занимается Лизбет, моё дело — держать цирк на плаву! — с неожиданной важностью произнёс Хубертус. Его маленькие, заплывшие серые глазки прищурились: — Напоминаю, что все отношения среди работников под строжайшим запретом! Трахай шлюх, а не наших девочек, всё ясно? — Да, герр, — Франц покраснел. — С кем я буду жить? — Лизбет! Лизбет! Лизбет! — резкий окрик распугал приземлившихся у ближайшей лужи птиц, и из-за трейлера вышла худенькая девушка с короткими светлыми волосами.       Рукава её свободной рубашки, закатанные до локтей, обнажали бледную, покрытую царапинами и синяками кожу, а длинная коричневая юбка с оборками почти волочилась по земле, собирая облачко пыли. — Герр Беккер, в чём проблема? — несмотря на показную вежливость, Франц в мягком голове расслышал надменные нотки и против воли усмехнулся.       Хозяина никто не воспринимал всерьёз. — Покажи Ф…Фр… Фрицу его трейлер, — Хубертус закашлялся, запнулся и поспешил удалиться в сторону покачивающегося на ветру шатра.       Короткие ноги в потёртых грязных туфлях чрезвычайно быстро семенили по жухлой траве, словно их обладатель с трудом сдерживался, чтобы не побежать. — Лизбет Беккер, — тонкие пальцы сжали ладонь Франца неожиданно крепко, — гадалка и по совместительству твоя новая кухарка, горничная и управляющая. — Франц, — он удивлённо вскинул брови. — Вы его дочь? — Падчерица, — вблизи Лизбет оказалась очень веснушчатой и улыбчивой, хоть и с пролёгшими у носа и глаз усталыми морщинками. — Помогаю отчиму с его «делом жизни», чтобы он окончательно не спился. Иди за мной, отведу тебя и всё покажу. Он хоть что-то рассказал или опять только и делал, что трепался о правилах? — Только о правилах, — Франц передёрнул плечами и оглянулся по сторонам.       Ещё в Берлине его немного смутил и кабинет Хубертуса, в котором они с трудом поместились вдвоём, и потрёпанный коричневый фрак с протёртыми локтями, однако по приезде цирк окончательно разочаровал.       Замызганный шатёр в буро-красную полоску на июньском солнце казался ещё более неприятным на вид нежели на фотографиях, выцветшая от времени табличка «Добро пожаловать в цирк «Sternkuppel»!», очевидно пережила не один ливень и снег, потому как слова поплыли, размазались и лишь по скошенным очертаниями можно было догадаться, что там написано на самом деле.       Довершали образ три маленьких трейлера, раскрашенные когда-то яркими, а теперь уже поблёкшими и растёкшимися цветами, и две худые дворняги, принимающие ванны в одной из луж.       «Sternkuppel» переживал свои не лучшие времена. — …фокусница. Бруно — наш силач, таскает гири, удивляет детишек тем, что может поднять свою жену, — Лизбет оправила юбку и кивнула в сторону шатра, где на корточках сидел грузный мужчина в ярко-красном трико.       В его тёмных волосах серебрилась седина, а массивные пальцы осторожно гладили по загривку маленькую белую собачонку с бантиком на шее. Каждое движение было выверенным, аккуратным, словно гигант действительно боялся случайно сдавить шею животного сильнее нужного. — Ты его не бойся, он, как и все великаны, добродушный и мягкий. Они с женой служат чуть ли не с открытия и ни разу не доставляли неудобств. В отличие от твоего соседа. — Соседа? — Франц тряхнул головой и чуть крепче сжал сумку. — Курт. Своеобразный, конечно, но я уверена, что вы найдёте общий язык. Он акробат, иногда ставит нам номера и помогает шить костюмы, — Лизбет улыбалась, пока говорила, но особенной уверенности в её словах не слышалось. — А насчёт текста? Хубертус сказал, что ты сможешь сказать мне, что делать. — На завтрашней репетиции. Проходи, это ваш трейлер, узнаешь по отличительной звезде на двери.       Действительно, на серой панели, покрытой внушительным слоем грязи, мерцала красная звёздочка. Лизбет поднялась по ступеням и дёрнула ручку.       Если атрибуты цирка и выглядели неважно, то они не вставали ни в какое сравнение с внутренним убранством «домиков». В узкой прямоугольной комнате с трудом помещались две односпальные кровати, столешница, плита и подобие комода, по размеру с трудом превышающее среднестатистический чемодан.       Над комодом висела картина с печальной жёлтой собакой, умоляюще поглядывающей на вошедших из-под свисающих на морду длинных ушей. Её крупный, ярко-розовый нос очевидно делал ироничную отсылку на клоунов. — Кто это? — на одной из кроватей полулежал парень с чёрными волосами чуть короче подбородка и злыми зелёными глазами.       Обтягивающая серая футболка плотно прилегала к груди, и на мгновение Франц неосознанно засмотрелся на очерченный пресс и ключицы. Обычно его привлекали мужчины постарше и помускулистее, однако нечто притягательное таилось в фигуре и облике незнакомца.       Заметив вошедших, парень приподнялся на локтях, и красивое лицо исказилось в гримасе. — Вот собственно и Курт, — Лизбет устало улыбнулась. — Это твой новый сосед, он теперь у нас клоун, вместо Джиджи. Будете жить вместе. — Я живу один. Это прописано в договоре, — Курт прищурился и одарил Франца таким недовольным взглядом, что тот поёжился и ненароком сделал шаг назад. — А ещё в договоре прописано, что вы поднимаете нам выручку, а не тянете на дно. В общем знакомьтесь, приживайтесь и, ради Бога, не ругайтесь слишком громко, — Лизбет махнула рукой и поскорее вышла на улицу, прикрыв за собой дверь.       Очевидно, она совершенно не горела желанием вовлекаться в разговор с Куртом, и винить её в это было нельзя.       Привлекательный внешне, он обладал тяжёлой, давящей аурой: отчего-то при разговоре мягкие черты лица заострялись и становились пугающе опасными. — «Маленький клоун на сцену взошёл, Маленький клоун мячик нашёл. Мячик привязан был к львиной ноге — Нового клоуна цирк ищет себе», — за усмехающимися губами мелькнул отколотый зуб. — Я Франц, рад знакомству, — о радости не шло и речи, однако проявить дружелюбие стоило. — Теперь будешь Айко. Клоуну подходит такое имя, — Курт протянутую ладонь не оценил.       Он поднялся и, распрямив крепкие плечи, сморщил нос будто унюхал нечто противное. — Очень грубо, но я… — Я живу один и не ищу соседей. От тебя требуется молчание и соблюдение чистоты. Ты не дрочишь в общей комнате и не водишь никого сюда. Хочется дать волю своим грязным мыслишкам — избавь меня от этого зрелища, — зелёные глаза сверкнули в свете настольной лампы. — Мне не нужны друзья, я много работаю и хочу спокойствия.       В грубом голосе то и дело проскальзывала хрипотца, от которой внизу живота позорно, почти болезненно сжималось. Таинственная злость всегда до ужаса привлекательна. — Мне тоже не нужны друзья, однако уважения никто не отменял, — Франц обиженно спрятал руку в карман куртки. — Моё имя ты слышал и… — Уважение надо заслужить. Первый встречный не будет диктовать правила в моём доме, ясно? — Мы соседи, пусть и вынужденные. Не нравится — можешь пожаловаться своему директору.       Франц никогда не любил спорить, вместо отстаивания границ предпочитал молча соглашаться, однако сегодня, после поездки на поезде, долгого ожидания у шатра и разговоров, хотелось лишь простого человеческого — лечь и наконец закрыть глаза, а не выслушивать чужие недовольства.       Повисла долгая, тягучая тишина, нарушаемая лишь еле слышным тиканьем часов на стене и резким дыханием Курта. Он оценивающе разглядывал Франца, беззастенчиво скользил по коричневым заплаткам на бежевой куртке и порванным у ступни Конверсам, запылённым после долгой дороги.       То ли обдумывал услышанное, то ли придумывал, куда ударить побольнее. Наконец придумал и попал в точку. — В конце концов, все, даже самые острые на язык мальчики, сдаются. Встают на колени, уморительно краснеют и просят прощения, открывая рты пошире, — Курт понизил голос и два раза дёрнул кистью у губ, имитируя минет. — Вопрос в одном, как быстро сдашься ты, Айко?       Франц отшатнулся и болезненно упёрся в стену лопатками. Ему вдруг стало невыносимо душно в узком трейлере, захотелось выскочить на улицу вслед за Лизбет и оказаться подальше от странного соседа. — Голова опускается, член поднимается, и между ног становится мокро, — угольно-чёрный зрачок поглотил голубую радужку. Курт не то возбуждал, не то смеялся, чуть насмешливо выпячивал нижнюю губу. — Я…я Франц, — голос дрогнул и предательски взвизгнул в конце. — Мне всё равно, как зовут суку, которую я трахаю, — и смеялся, и возбуждал. — Я даю, а ты принимаешь: имя, подачки, член.       Даже спустя время Франц так и не смог объяснить себе, почему промолчал; искал оправдания, списывал на страх, однако в глубине души хорошо запомнил, как в грудной клетке перевернулось что-то тяжёлое и поднялось вверх, передавливая горло. — Твоё место в углу, Айко, никогда его не забывай, — глаза Курта сузились, он развернулся и, подхватив со столешницы мятую пачку сигарет, покинул трейлер.       Акробат завершил выступление и восхитил зал. Клоун принял первое поражение. Знакомство не удалось.