Под куполом

      Несколько секунд Франц стоял у стены и смотрел то на захлопнувшуюся за Куртом дверь, то на печальную собаку с неровными ушами. Он ещё мог развернуться и уйти, уехать обратно в Берлин к бабушке, иконам и ежедневному лабскаусу на ужин, погружающему кухоньку в противный аромат солёно-мясного пюре, свёклы и жареных яиц, однако не хотел отказываться от того, к чему так долго стремился, из-за грубого соседа.       Курт не имел права так себя вести и не управлял его жизнью; по крайней мере, тогда Франц так думал.       Кровать, которая ему досталась, оказалась чуть ли не вполовину меньше другой. С порога это не бросилось в глаза, но сейчас, когда он положил на неё свою сумку, то с разочарованием понял, что в полный рост лечь не удастся.       Впрочем, едва ли это могло стать препятствием — лишь сильнее разозлило.       Узкий фургон, занудный директор и собственная беспомощность перед чужими насмешками. Франц предпочитал молчать, съедать любую обиду, дабы не доставлять никому неудобств, и понимал, что Курт ещё значительно подпортит ему жизнь.       Либо подстроиться, либо бороться; отсутствие мышц выбрало наиболее здравую мысль.       По крайней мере, оставалась надежда, что на ближайшие пару часов он останется один и хотя бы сможет выспаться перед завтрашним началом репетиций.       Даже не раздеваясь, Франц лёг на кровать, поджал ноги и прикрыл глаза. До слуха доносились голоса на улице, мерные удары — то ли топора, то ли молота — и заливистый лай собак. Усталое сознание померкло и оставило лишь одну неприятную, однако очень правдивую мысль: пусть Курт и показался неприятным, но что-то притягательное в нём определённо имелось.

*****

      Из дремоты вытащил хлопок и посыпавшиеся вслед за ним ругательства.       Курт покачивался на слабо освещённых ступенях, бренча ключами и разговаривая сам с собой. В полутьме трейлера его профиль чётко выделялся на фоне фонаря за окном: чёрные волосы обрамляли бледный лоб, делали его несколько миловиднее, словно стирали отталкивающие штрихи.       Он что-то бормотал себе под нос, пока прятал в карман пачку с сигаретами, и Франц невольно засмотрелся.       В предыдущем цирке, где он изредка подрабатывал уборщиком, акробатами служили двое сухопарых братьев-близнецов, чуть старше тридцати пяти. Их одинаковые, совершенно непривлекательные лица, хоть и отпечатались в памяти, однако не пробуждали внутри подрагивающее желание.       Одни крепкие руки Курта с заметными мозолями на ладонях вызывали куда больше эмоций. — Место в углу, а глаза не там, где нужно, — хриплый смешок разрезал тишину. — Я…ты просто разбудил меня, вот я и посмотрел, — Франц пожал плечами и тут же отвернулся, проклиная себя за ошибку. — Ложь, — такие, как Курт, ошибок не прощают. — Я смотрю, ты уже готов, Айко, даже на кровать нужную лёг. — На какую кровать? — всё внутри дёрнулось в тревожном предчувствии. — Я же говорил, «голова опускается, член поднимается, между ног становится мокро». Хорошие мальчики не дерзят, они прячут язычки в ротики и раздвигают коленки, — Курт клацнул замком на двери трейлера и хитро прищурился. — Айко — хороший мальчик, или продолжит ломаться? — Не подходи ко мне, — Франц мотнул головой, выставляя перед собой дрожащие руки, словно они могли помочь.       Курт был не только выше, но и явно сильнее, в два шага он оказался у кровати и одним чётким движением перевернул Франца на живот, упёр лицом в старый матрас. — Митинг подавлен, клоун окружён. Тебе придётся подчиниться, малыш, — горячее дыхание обожгло шею и край мочки, пальцы скользнули к джинсам и подцепили ремень.       В воздухе стоял запах дешёвого алкоголя, ржавчины и еле заметного, касающегося ноздрей одеколона с пачули.       Франц не шевелился, дышал резко, с перебоями, боялся даже прошептать что-то, не то что закричать. Сердце заполошно билось в груди, пробивало рёбра и, казалось, весь цирк слышит происходящее.       Никто не слышал.       Курт грубо расстегнул джинсы и спустил их вместе с трусами до щиколоток, тяжело навалился сверху, буквально вдавил его в пыльную простыню. — Будь хорошим мальчиком, Айко, раздвинь ножки и расслабься, — абсолютно трезвый шёпот, смазанный лишь желанием. Он захотел и поэтому взял. — Тогда ты отпустишь? — ладонь на секунду пропала с поясницы, и с тумбочки что-то упало. — Тогда тебе будет не так больно, — парировал Курт.       Это уже случалось до этого — не раз и даже не два. Франц скрывал свои предпочтения от религиозной бабушки, однако не переставал ходить по гей-клубам и знакомиться с парнями в Шёнеберге.       Новоиспечённые партнёры часто пользовались желанием встречаться тайно и позволяли себе чересчур многое, зная, что бояться заявления в полицию не стоит.       Он молча терпел, замазывал синяки и ссадины от стека, обещал себе, что в следующий раз такого не допустит и вновь допускал. Страх сменялся на отвращение и перетекал в возбуждённую ненависть.       Пальцы Курта коснулись ануса и надавили. — Я…я…не.., — голос предательски сорвался. — Было бы странно, если бы ты подготовился, — острый смешок царапнул висок. — Расслабься, Айко, не усложняй всё. Ты же сам хочешь, я чувствую.       Собственный член давно стоял, однако притуплённое возбуждение привычно не билось внизу живота. Нечто тягучее и болезненное растекалось под кожей, давило на старые ранки и создавало новые.       Привлекательность Курта заигрывала с его бессердечностью, крепкая рука оставила на ягодице алый след.       Франц прикрыл глаза и попытался представить себя в другом месте, но мысли раз за разом возвращались в душный фургон, ржавчина переплелась со спиртом и окончательно забила нос.       Рваный засос разорвал шею одновременно с проникновением. — Красивые мальчики просят, — напомнил Курт, зализывая укус. — Пожалуйста, — кто-то другой открыл его рот и произнёс сказанное. — Громче! – очередной толчок. — Пожалуйста, — мольба растворилась в стоне, темп ускорился. — Прошу тебя, К-курт…       Свет погас, и в темноте остались лишь два тела на узкой кровати, где невозможно было лечь во весь рост. Они дрожали, сотрясались от предоргазменных судорог и сплетались чем-то болезненно неправильным, медленно направлялись к общему концу.       Второе знакомство оказалось мучительнее первого; хороший мальчик остался хорошим мальчиком.