Под куполом

— Джиджи составляла себе репертуар сама, выступала в начале и в конце, — Лизбет задумчиво уставилась в свой блокнот и потёрла карандашом кончик носа. — Однако у тебя немного другой типаж, можем попробовать изменить программу. Знаешь, ты отлично будешь смотреться в одном из номеров Курта. — Курта? — Франц нервно передёрнул плечами.       Позади него разминалась и готовилась к своим номерам труппа. Цирк расположился у реки, недалеко от заброшенной фермы с разрушенными стенами, оплетёнными густыми зарослями дикого винограда.       Бруно перетаскивал с места на место гири, тяжело раздувая покрасневшие щёки. Его крепкие руки напряжённо подрагивали, под загорелой кожей перекатывались мышцы. Деревянный помост, на котором он занимался, прежде разрисованный яркими красками, теперь печально тускнел и шатался от любого лишнего шага.       В паре метров левее худенькая, невысокая женщина проходила с собаками полосу препятствий. Взъерошенные кудрявые волосы развевались на ветру, лезли на разрумянившееся от бега веснушчатое лицо. Каждое движение выглядело изящным, осторожным, словно она дирижировала оркестром, а не животными.       Удивительно, однако перед репетицией его никому не представили. — Сара раньше работала в музыкальной школе в Дрездене. Потом познакомилась с Бруно, и они вдвоём пришли к нам. Начинали с работы в паре, ну а закончили, как видишь, разными карьерами, — Лизбет отследила взгляд и улыбнулась. — Как только пообщаешься с ней поближе, сразу влюбишься. Потрясающая женщина! — Ага, — Франц кивнул. Вряд ли он когда-нибудь влюбится в женщину.       За Сарой у реки тренировался Курт: отжимался, качал пресс и подтягивался на одной из веток. Хоть погода стояла и пасмурная, его футболка висела на ближайшем заборе, и с места, где они стояли, открывался отличный вид на округлые ягодицы, обтянутые плотными леггинсами, и бледную спину с бугристым шрамом на правой лопатке. — Курт вначале выходит с обручем, а потом делает красивый прыжок на трапеции. Вот в первой сцене выйдешь вместе с ним. Обычно на такие представления приводят маленьких ребятишек, которым скучно смотреть на акробатику, так что мы тебе выдадим обруч, и будешь развлекать их внизу, на земле. — Развлекать? — Франц с трудом заставил себя оторваться от тёмной макушки и моргнул, отчаянно попытался сосредоточиться на словах Лизбет.       Из головы никак не шёл завтрак: стеклянные жёлто-зелёные глаза с длинными ресницами, растёкшийся по белку недвижимый зрачок. — Послушный мальчик ест с рук хозяина, — бледные пальцы оглаживают щёку, мягко надавливают на подбородок.       Плотный ком сдавил горло и член одновременно, мысли перемешались меж собой, никак не желали собраться в кучу. — Ты слышишь меня, да? — Лизбет резко щёлкнула пальцами перед его лицом и по слогам повторила: — У-лы-бать-ся. Нелепо пытаешься повторить за Куртом, пародируешь и тому подобное, главное — повеселить детей. — Слышу, — Франц смущённо кивнул и передёрнул плечами. — Текст будет или импровизация? — Без текста. На фоне я играю на фортепиано, твоя задача — просто смешить, вот и всё. Падать там, спотыкаться, путать движения… Курт! Эй, подойди сюда!       Курт спрыгнул на землю и натянул футболку. Даже издалека его лицо выглядело сердитым, брови сдвинулись, и против воли Франц сделал шаг назад.       На фоне и без того серой от погоды природы все внешние эмоции обострились. — У тебя обруч не с собой? Не покажешь нам что-нибудь для повторения? Мне просто понять, насколько много потребуется работы, — Лизбет вскинула руку в приветственном жесте. Очевидно, от неё тоже не укрылось неприкрытое недовольство. — Что надо? Этот, — указательный палец почти ткнул в сторону Франца, — не справляется? — Покажи повторение и всё.       Курт подошёл ближе и что-то буркнул себе под нос. Взмокшие волосы прилипли ко лбу, складка у губ стала резче. Недовольный и привлекательный лучше злого и насмешливого. Порой, правда, они соединялись в одном человеке.       Франц глубоко вздохнул, нервно уставился на идеально прямую спину с капельками пота на бледной коже. Он не мог подтянуться и двух раз, Курт делал все сорок.       Крепкие пальцы обхватили ветку, подбородок коснулся коры, задел покусанный гусеницей лист, и дышать стало в разы труднее.       Ладонь скользит по пояснице, надавливает чуть выше ягодиц. Раскалённый шёпот прожигает ушную раковину насквозь.       Красивые мальчики просят.       Франц никогда не считал себя красивым, однако попросил. Не хотел — и всё равно попросил. Испугался или не разобрался в чувствах?       В штанах давным-давно горячо, он не замечал ни одного действия, хотя внимательно следил. Когда они снова останутся наедине, не сможет сказать о том, что вертится на краю сознания.       Курт подтягивался на тех же руках, которыми сжимал член Франца; вместо ветки виделся толстый ствол.       Он ошибся: на самом деле красивые мальчики не просят — они берут то, что хотят у послушных, и затыкают им рты нежеланными поцелуями. — Запомнил? Попробуй смешно спародировать, — Лизбет нагло ворвалась в фантазию и разрушила видение.       На дереве никого не было; Курт сидел на корточках, привалившись к забору, и потирал содранные о неровную кору ладони.       Франц откашлялся, сделал пару шагов вперёд и споткнулся о корень.       В театре он играл около пяти лет. Вначале в школьном, потом при университете искусств, где задержался вплоть до прошлого года. Одному из местных студентов требовался помощник для защиты какого-то проекта — сыграть клоуна; у Франца получилось лучше остальных, его взяли.       Потом клоун потребовался для ежегодного отчётного спектакля, затем — для маленькой постановки. По бледному лицу текли чёрные слёзы: несчастный Пьеро раз за разом отыгрывал нелепо умирающего от любви к Коломбине и влюблял в себя публику.       Страдания всегда привлекательнее счастья. — Очень хорошо, даже лучше, чем я изначально думала! — Лизбет обернулась к Курту. — А тебе как? Забавно, правда?       Франц поднялся после очередного несуразного падения и отряхнул колени. Сердце билось быстрее обычного, боялось излишне резкой критики. Его никогда особенно не хвалили, однако и поводов для выговоров не случалось.       В зелёных глазах прыгали насмешливые искорки. — Почему ты не улыбаешься, Айко? Детям вряд ли будет смешно от твоей грустной физиономии, — Курт передёрнул плечами. — Он прав. Давай, ты попробуешь ещё что-нибудь сделать, но только улыбнись пошире, — Лизбет наклонила голову. — Можно просто жонглировать или что хочешь, главное — излучай радость. Как раз немного расслабишься, привыкнешь к нам. — Уже привык, — с нажимом произнёс Франц и с трудом растянул губы.       Заученным движением он подтянулся на ветке и по-дурацки повис, дёргая ногами. Старался не думать о том, что на него смотрят, однако руки, как назло, дрожали, так и норовили соскользнуть.       Пальцы находились на месте, где до этого лежали ладони Курта. По коже проскользнула дрожь, и внизу живота сжался горячий комок. — Ты не улыбаешься, — голос Лизбет раздавался как сквозь толщу воды.       Франц упирается лицом в матрас, дышит затхлой пылью, спиртом и пачули, от которого возбуждающе приятно скребёт в горле. На кончике языка растекается болезненное поражение, темп ускоряется. — Попробуй посмеяться, чего ты такой грустный?       Печальные клоуны едят тишину ложками и не смеются, губы никак не изгибались так, как следовало. Курт подавился смешком у забора.