Под куполом

      Перерыв объявили только через два часа. Вспотевший и расстроенный Франц вернулся в фургон, устало повалился на кровать и прикрыл потяжелевшие веки.       Улыбаться не получалось — ни под насмешки Курта, ни под удивлённые просьбы Лизбет. Импровизировать оказалось в несколько раз проще, чем просто растянуть губы в не натянутой улыбке.       За спиной хлопнула дверь, но он даже не дёрнулся. Плевать, что произойдёт; всё возбуждение провалилось в бездну печальной обыденности. Послушный мальчик принял поражение. — Первый клоун на моей памяти, который не умеет смеяться, — матрас скрипнул и прогнулся, тяжёлая ладонь легла на колено. — Неужели ночные шалости испугали дерзкого Айко? — Франца. Меня зовут Франц. — Айко. Тебя зовут так, как я тебя назвал, — от Курта пахло горьковатым потом и душным пачули. — У клоуна нет имени, я его ему дал. — Предыдущей девочке тоже давал имя? — Франц почувствовал, как щёки залила предательская краска.       Боялся услышать, что не единственный для человека, которого знал чуть больше суток. Остатки гордости задыхались под бременем унижений.       Курт не ответил. Тишину нарушали лишь шорохи одежды и негромкое, прерывистое дыхание.       В момент, когда Франц уже хотел открыть глаза, на них опустилась плотная шёлковая лента и перекрыла обзор. Висок задели пальцы, приподняли ему голову и обвязали вокруг. — Лизбет сказала, что хочет, чтобы мы побольше репетировали вместе. Говорит, ты меня шугаешься. После перерыва буду занят, так что займёмся сейчас. Вместо обруча — ленты, вместо улыбки — открытый рот, — тёплая подушечка коснулась губ и оттянула нижнюю. — Помнишь, что делают послушные мальчики? — Слушаются, — прошептал Франц и застыл, испуганно ожидая предстоящую экзекуцию.              Отказ обжёг язык и исчез в горле вместе с тягучей слюной. Знакомая дрожь коснулась кожи, член напрягся в предвкушении. Он хотел и не хотел одновременно, и Курт уловил это: — Место Айко — на коленях у моего члена. В шёлке и сперме.       Снял ему футболку через голову, стянул штаны вместе с трусами и аккуратно помог подняться с кровати. Голые ступни коснулись прохладного пола, большой палец нащупал неровность на застиранном ковре.       Франц чувствовал себя безвольной куклой. Сквозь ленту он не видел ничего, кроме пыльной темноты; от страха подрагивали колени и сводило челюсть.       Несмотря на частые посещения Шёнеберге, минетов как таковых в его жизни не появлялось. Ему их не делали, да и не просили. Быстрые перепихоны в переулках и плохо освещённых туалетах не включали в себя что-то помимо болезненных проникновений, фроттажа и петтинга.       Однако сказать об этом не хватило сил.       Уже знакомая лента коснулась кожи. Курт связал ему запястья и лодыжки, сделал пару оборотов вокруг живота и закончил импровизированным ошейником. — Вставай. Помнишь, в чём суть номера? Показывать не буду, импровизируй, — натянутое молчание разорвал ироничный смешок. — Ротик пошире.       Следовало завопить и отказаться, но все мысли будто стёрли из головы. Франц послушно опустился на колени, опираясь на услужливо предложенную ладонь, и нащупал ртом член.       Со связанными руками и ногами передвижение осложнялось: он покачивался, так и норовил упасть. Наконец, после двух позорно провальных попыток, головка попала в рот и толкнулась чуть глубже в горло.       Если от майки Курта пахло потом, то от кожи лобка — клубничным, чуть сладковатым шампунем. Франц смущённо закашлялся и чуть не упал, если бы крепкие пальцы не подхватили его за волосы. — Только не говори, что это твой первый минет, — прядки на висках болезненно оттянули. — Без зубов.       Язык плашмя скользнул по стволу, обошёл головку и остановился у уретры. Курт надавил на затылок и глухо простонал.       Во тьме его не существовало: случайные касания кожи, пачули, растворившийся в предэякуляте, и солоноватый привкус во рту.       Франц ускорился, чуть выгнулся, шире расставил ноги. Тело обдавало холодом, лента крепко сдавливала живот и врезалась в ягодицы. — Ещё быстрее, Айко, расслабь горло, — член прошёл глубже, тошнотворный спазм оплёл желудок.       Единственная мысль о том, чтобы сдержать комок рвоты, стучалась в голове, и Франц бросил все силы на это действие. Тёплые пальцы Курта накрутили волосы и сами начали насаживать его голову в нужном темпе.       Желание крепло с каждым неловким рывком, болезненно давило на низ живота и капало на коленку. До безумия хотелось прикоснуться к собственному возбуждению, хоть на несколько секунд сжать в трясущихся руках.       Послушные мальчики не доставляют себе удовольствие — только другим. — Шире рот, — нос упёрся в гладко выбритый лобок, Курт коротко вздохнул и за секунду до оргазма вынул член.       Горячая сперма выстрелила прямо Францу в лицо. Он вздрогнул и непроизвольно отшатнулся, с омерзением передёрнул плечами.       Густые струи стекали по щекам и подбородку, неприятно облепляли ноздри и губы. Рядом с ним Курт додрачивал себе и глухо стонал, сильнее нужного дёргал волосы.       Тошнота так и застыла в горле, прежде приятное касание лент стало раздражающим. В одно мгновение Франц почувствовал себя отвратительнее, чем когда бы то ни было.       Стоял на коленях, голый и обмотанный противными верёвками, и отсасывал слабо знакомому парню — как собачка, которую позвали по первому зову. — Чёрт, прости, не смог отказать себе в удовольствии, — лица коснулась салфетка, Курт наклонился и оказался почти на одном уровне с ним. — Можешь облизать, если хочешь!       Смех прозвучал натянуто, дёргано, как у куклы со сломанным механизмом. Франц покраснел и сел на пятки, попытался высвободить затёкшие запястья. От стыда закружилась голова. — Очень неплохо для первого раза, мне даже почти понравилось. Не забудь помыться, как закончим.       Тон голоса изменился: насмешливое-тягучее превратилось в печально-извиняющееся, словно ему действительно было жаль.       Ложь. К немым псам не испытывают жалость. — Развяжешь? — прошептал Франц и прислушался.       На мгновение ему почудился всхлип, но лишь на мгновение; через секунду Курт поднялся и фыркнул, отбросил салфетку куда-то в сторону. — Я даю имя только тем, кому оно требуется. Джиджи оно не требовалось, — щёку опалило горячим дыханием.       Узел на затылке обмяк, босые ноги прошли в сторону второй кровати. Сквозь щель между спавшей лентой Франц смотрел, как Курт натягивает леггинсы и приглаживает взлохмаченные волосы.       Руки его дрожали.