Часть 1
7 марта 2026 г., 06:05
У них с Гоустом было негласное правило: если один оставался на базе, пока другой отсутствовал на очередной миссии — редко, но такое всё же случалось, — то всё, руки на стол, никаких поползновений в душ для снятия напряжения, никакой торопливой дрочки в постели, ничего.
Совсем.
Только мысли, грязные, разливающиеся стыдным желанием по телу в самых неподходящих местах и ситуациях.
Так, чтобы от напряжения сводило конечности; чтобы от животного голода плавились мозги. Чтобы, когда наконец-то получалось остаться наедине, — окончательно съехать с катушек.
Вообще-то это придумал сам Соуп. Первый раз получилось случайно, но ему так понравилось то, как Гоуст потерял голову, увидев его после почти недельной разлуки, как он накинулся на него, стоило им остаться одним — прямо в кабинете Прайса! — и как он стоял потом на собрании с намокшими от спермы Гоуста, медленно вытекающей из задницы, трусами, что это стало его идеей фикс.
И вот сегодня — сейчас — сержант МакТавиш готовился к тому, чтобы это правило нарушить.
Гоуста и Газа отправили на совместную миссию с КорТак; что-то там было неладно в странах юго-восточной Азии, вроде русские опять воду мутили, но Соуп в детали не вдавался, да ему и не дал бы никто.
Что его волновало: миссия, которая должна была занять сутки, длилась уже все трое, и хотя Прайс уверял, что всё окей, просто времени больше понадобилось, Соуп всё равно переживал.
Он мучился бессонницей и пришёл в комнату к Гоусту в надежде, что хоть там сможет уснуть.
На постели, пропахшей его запахом.
Там, где Гоуст обычно вжимал его рожей в матрас или подушку, пока вытрахивал душу своим огромным, охуенным...
Нет-нет-нет, он пришёл, просто чтобы заснуть, ну же.
Соуп сдавленно застонал и прикрыл глаза, накрываясь одеялом с головой. Быстро стало жарко и душно. Он натянул одеяло сильнее, до удушья, почти такого же, какое плавило ему серое вещество, когда он задыхался, виляя задницей под тяжеленным, как военная машина, Гоустом.
Приходилось давить стоны; они оба понимали, что спалиться на базе — был не вариант, и всё же Гоуст каждый раз жалел об этом. Гоуст наваливался на него всем своим могучим телом, прижимался, притискивался и слушал. И шептал, как ему нравится то, как Соуп стонет под ним, что он бы слушал и слушал, как тот срывается на крик, стоило вогнать ему глубже.
Гоуст вообще оказался на удивление пиздливым в постели.
Словесный безлимит у него открывался только во время секса, и, на самом деле, Соупа это даже устраивало. Потому что, если бы элти выдавал такие вот фразочки двадцать четыре на семь, он бы давно ёбнулся окончательно.
В такие моменты голос Гоуста становился ещё ниже, глуше, чем обычно. Голос был переполнен вкрадчивыми, кошачьими нотками, он был — чистый мёд, Господи, у Соупа уже встал, безумие какое-то.
Он скатился ниже, раздвинул согнутые в коленях ноги, пальцы замерли у самой кромки трусов. Он не должен был...
И всё же Соуп был слаб, а голос Гоуста в его голове, наоборот, силён и громок как никогда, словно по заказу воспроизводя самые горячие и пошлые реплики — те, что Гоуст говорил ему много раз, и те, что ещё никогда не.
Соуп стянул трусы, воровато огляделся (так, будто призрак Гоуста — ха-ха, — мог спалить его) и с задушенным стоном потёрся ноющим, возбуждённым членом об одеяло. Обещал себе, что только так, совсем чуть-чуть... он не нарушит правило, просто немного, ещё немного послушает жаркий шёпот в своей голове, позволит одеялу, простыне Гоуста ласкать себя вместо его рук.
Этого определённо было мало, слишком мало, но оттого — ощущалось так остро.
***
Всё ведь и началось с голоса Гоуста. Когда ублюдский Грейвз его подстрелил, и Соупу пришлось через весь Лас-Альмас и взвод Теней продираться к Гоусту, он держался только на его голосе в наушнике. Его идиотские шуточки — кто бы мог подумать, что у лейтенанта Райли окажется чувство юмора, да ещё и такое ужасное, — расспросы, наставления, комментарии постоянно выбивали его из колеи. Заставляли вздрагивать, и, кажется, вся кровь, что должна была уйти из пулевого ранения, разом стекалась к паху, концентрировалась там; он отвечал на автомате и слушал-слушал-слушал. Когда они оказались вдвоём в машине, сделал вид, что слишком ослаб и не может прийти в себя, пока Гоуст пытался его растормошить и, задрав балаклаву, горячим языком проталкивал ему в горло какую-то таблетку, вливал противно-тёплую воду. Соуп был хуёвым актёром и, конечно, выдал себя. Потянулся за Гоустом, эгоистично желая продолжить эту неожиданную, странную, неправильную близость. Услышал угрожающее: — Если не перестанешь придуриваться, Джонни, я к тебе больше никогда не прикоснусь. — А если перестану? — его голос был каким-то слишком ненормальным, слабым и в то же время запальчивым, жадным. Как весь Джон «Соуп» МакТавиш. — Узнаешь, когда вернёмся на базу, — усмехнулся Гоуст и вжал педаль газа в пол. И ведь не обманул. Соуп не зря жопу рвал, по КД колол адреналин и делал всё возможное и невозможное. Ради такого Гоуста, затащившего его к себе, всю ночь не выпускающего из койки, раскрасившего Соупа своими метками — кто бы знал, что он ещё и художник, — можно было душу продать. С тех пор они были... вместе. Не давали этому названия, не делали признаний, не афишировали — хотя, судя по косым взглядам, члены отряда их как минимум подозревали, — просто были. Между миссиями ездили друг к другу; кошка, что жила дома у Сая, даже успела к нему прикипеть и больше не пыталась разодрать его рожу каждый раз, стоило попытаться её погладить; вместе сходили на матч его любимой футбольной команды. Терпели дни и ночи в одиночестве, чтобы потом вместе сорваться в пропасть. — Джонни, — голос словно раздавался из наушника; словно не был плодом его больной фантазии. Соуп промычал что-то нечленораздельное и, снова завалившись на спину, перехватил отпружинивший к животу член, нажал большим пальцем на головку, размазывая смазку. Так, как это любил делать — обязательно сделал бы — Саймон. — Соуп, — и снова ощущение было слишком реальное, яркое. — Как бы я хотел, чтобы ты и правда был сейчас здесь, элти, — выстонал, с нажимом проводя мозолистыми пальцами по всей длине. Это ни в какое сравнение с ласками Гоуста не шло, но если зажмуриться посильнее и представить... — Здесь — это где? Был бы сержант МакТавиш хоть немного умнее, он бы сложил два и два. Обычно Гоуст из фантазий ему не отвечал. Только шептал всякие непотребства, распаляющие лучше любого алкоголя. Сейчас — явно вёл с ним осмысленный диалог. — Найди меня, — прошептал и облизнулся, — быстрее, пока я не... И толкнулся пальцами второй руки внутрь, продавливая сопротивление нерастянутых мышц; по слюне, блядский боже, был бы это хер Гоуста, он бы его порвал, но сейчас Соуп и без жопы готов был остаться, лишь бы получить этот большой, горячий, твёрдый... — Нашёл. Теперь голос двоился. Он был и в наушнике, и вокруг него. Соуп удивлённо распахнул глаза, вскинулся, запоздало понимая, что всё, пиздец ему, полнейший. Гоуст стоял на пороге и смотрел на него. Не отрываясь, тяжело, горячо, этими своими бездонными тёмными колодцами вместо глаз. В одно мгновение выласкивал, а в другое — бил наотмашь. — Это было слишком просто, — Райли прищурился и прошёл вперёд, тихо закрывая за собой дверь, поворачивая замок до щелчка. — Ну... прости, я как-то не подумал... — Да, Джонни, это определённо не твоя сильная сторона, — ухмыльнулся и подошёл ближе. Почти скрылся из его обзора, и Соупу пришлось сдвинуться выше, так, чтобы голова чуть свисала с кровати. Он смотрел на Гоуста и продолжал двигать руками. Райли был похож на зверя, осторожно подкрадывающегося к своей добыче, и вопреки голосу разума Соуп давился от волнения — предвкушения, — понимая, что эта добыча — он. Облизнул пересохшие губы — Гоуст тут же повторил этот жест взглядом, ставшим ещё темнее, ещё опаснее. — Мы так не договаривались, Соуп, — наклонился к нему и почти поцеловал, но, стоило Соупу податься выше, — отпрянул. — Да, я не... не собирался, — дрочить себе на глазах у Гоуста было не в пример охуеннее, чем одному. Трахать себя пальцами, подмечая, как расширяются карие глаза в прорезях балаклавы, как Гоуст прерывисто дышит — просто крышесносно. — Но здесь везде твой запах, и ты столько раз меня прямо здесь... Райли подошёл настолько близко, что ему даже в темноте, разбавляемой лишь слабым светом электронных часов, стало видно, что у него тоже стоит. Господи, как же он хотел этот член, неважно, куда именно, главное — в себя. — Я тебя прямо здесь что? — Гоуст явно дразнил его. Да, он, может, и устал, может, разозлился на Соупа, но не смог бы остаться равнодушным. Притёрся пахом и, когда МакТавиш со стоном подался ближе, перехватил за горло. — Я грязный. Соуп захныкал, пытаясь освободиться от хватки, притирался носом, смотрел пьяно и безумно. — Да мне похуй, просто дай мне его, Сай, я хочу, пожалуйста. Он знал — Гоусту нравилось, когда его член выпрашивают, словно награду. Он обожал доводить Соупа до полубезумного состояния, чтобы в нём ничего другого не оставалось, кроме желания почувствовать его член в своей заднице, на языке, в глотке. Райли шумно выдохнул, словно раздумывая. К собственному восторгу, Соуп услышал, как вжикнула ширинка на тёмных тактических штанах. Увидел, как оголяется светлая — почти прозрачная — полоска покрытого шрамами тела. Гоуст не любил раздеваться даже во время секса, а Соупа пиздецки вело от контраста этих редких оголённых участков чужого тела: подбородка, носа и губ; мощных рук с вязью татуировок; подтянутого живота со светлой полоской волос и тяжёлого, увитого венами напряжённого члена, поджавшимися яйцами. Они, сука, были просто созданы друг для друга, лейтенант-ледышка Саймон «Гоуст» Райли и сержант-сорвиголова Джон «Соуп» МакТавиш. Как два механизма, идеально стыкующихся друг с другом. Крупная головка мазнула по приоткрытым губам, проехалась по подбородку, носу, пылающей скуле. Гоуст придерживал член у основания и водил им по роже МакТавиша, вжимаясь яйцами во взмокшие волосы. Соуп высунул язык, раскрыл рот шире, но Гоуст лишь усмехнулся, прищурившись — будто не у тебя колом стоит, конченный ты придурок, — и продолжил его дразнить. — Если бы я не вернулся, то что, Джонни? Обкончал бы мне кровать? — зашипел, когда Соупу удалось мазнуть языком по горячему — какой же весь Гоуст был горячий! — херу. — Так сильно хочешь? Он кивнул, не соображая уже ровным счётом ни-че-го. Запах Гоуста коконом окутывал, его жар перетекал в Соупа, и так возбуждённого до предела. Продолжая дрочить, другой рукой Соуп перехватил запястье Гоуста и наконец-то получил налившуюся кровью, чуть солоноватую головку, ровный толстый ствол, сразу — в глотку. Начал было двигать языком, пытаясь выласкать чувствительное место под головкой, но Гоуст рыкнул и затолкал глубже. Из глаз брызнули невольные слёзы, стало нечем дышать. Соуп на полном серьёзе не мог вдохнуть ни носом, ни ртом, и давился, пытаясь расслабиться, раз за разом сглатывая, вырывая у Райли тихие, рычащие стоны и дрожь во всём мощном теле. — Ну же, Джонни, я знаю, ты можешь лучше, — прохрипел, и это выгнуло его, выломало. Гоуст хотел больше, а Соуп хотел дать ему всё. Он опустил голову чуть ниже, выдохнул и принял до основания. До тяжёлых, шлёпнувших по голове яиц. — Вот так, молодец, — приласкал похвалой и тут же, до боли, до чёрных точек под веками, перехватил горло. Огладил выступающий кадык, стиснул, даже не сняв чёртовы перчатки, блядские боги, это никогда не должно было нравиться Соупу так сильно. — Тебе так нравится, когда я трахаю тебя, как суку, да, сержант? — опалил дыханием и чёртовой похабной ухмылкой; хорошо, что Гоуст вечно таскался в балаклаве или маске, Соуп измочалил бы любого, кто засмотрелся бы на Райли, а таких явно было бы немало. — Мне тоже нравится. Мой член так красиво выделяется вот здесь, — огладил подушечками пальцев его горло почти любовно, пожирая жадным, больным, совершенно безумным взглядом. Соуп определённо продал бы душу, чтобы это никогда не заканчивалось. Гоуст продолжал методично трахать его в глотку, сжимая горло, не давая ни секунды на передышку или вдох; у Соупа слюна текла как у больной бешенством псины, он то и дело судорожно сжимался вокруг пульсирующего хера и стонал в ответ на хриплые стоны Гоуста. Он продолжал дрочить себе и был так близко! Но чёртов ублюдочный элти заметил, хмыкнул и, подавшись вперёд, перехватил его запястье, сжал до боли, рванул на себя и впечатал в рёбра. — Ну уж нет, Джонни. Ты нарушил правило и не заслужил этого. Хочешь кончить — кончай без рук, — неожиданно вытащил член, подставил яйца, и Соуп понятливо высунул язык, начал вылизывать, выводил узоры на покрытой светлыми волосками коже, втягивал; он знал, больше всего Гоусту нравилось, когда получалось взять в рот сразу оба, и он очень постарался. Без рук было сложно, но он, упрямо сопя, помогал себе языком и был вознаграждён восхитительным бархатным стоном — когда получилось. Его собственный член болезненно дёрнулся; был бы он на животе, получилось бы хотя бы потереться о постель, а так ему было мало-мало-мало. — Гоуст... — стоило позвать, и его тут же снова заткнули горьким от выступившей смазки членом. Снова глубоко, резко, сильно. Гоуст до синяков сжимал его запястье, его горло; Соуп потом разговаривать не сможет несколько дней, да и похуй, на всё похуй, когда он так на него смотрит — так хочет. Соуп был близок к тому, чтобы кончить даже без рук, но Гоуст и тут заметил, перехватил его свободной рукой у основания и прошипел: — Только если будешь хорошим мальчиком и проглотишь всё. Соуп забрыкался в его руках, нет-нет-нет, они так, сука, не договаривались, он сейчас сдохнет, кончится, окончательно свихнётся, это незаконно, нечестно... Сдвинуть Райли, навалившегося на него всем своим весом, было нереально, и ему пришлось сдаться. Гоуст удовлетворённо прохрипел что-то; Соуп был не в состоянии разобрать, что именно, и начал вдруг жёстко, прямо в перчатках, дрочить ему, двигая рукой в том же темпе, что хером толкался в его глотку. Соуп, кажется, кричал, насколько это было возможно, изливаясь на чёрные перчатки, чувствуя, как внутри стало тепло и как горечью осело на языке, когда Гоуст наконец-то вышел из него. Его самого трясло как припадочного от интенсивности пережитого оргазма, и Гоуст, прямо в грязном шмотье, улёгся рядом, стиснул его в кольце рук, шептал на ухо всякую херню, которая всё ещё двоилась в наушнике — он, блядь, точно с ума сойдёт. Соуп был уверен — но не сошёл. Зато говорить и правда не мог ещё два дня, сославшись на вирус, а Гоуст — вызвался его вылечить. Не то чтобы Прайс поверил, но он был умный мужик, мировой, и отправил их обоих к чертям собачьим в увольнительную, бурча себе под нос что-то подозрительно похожее на: — Теперь хоть выспимся нормально.
