Розовые кролики

Полночь — это особое царство, единственный час, когда мир замирает, притворяется безлюдным и оттого по-настоящему принадлежащим тебе. Приятнее всего в это время распахнуть створку окна, впустить в комнату спертый воздух, смешанный с ночной прохладой, и всей грудью вдыхать не запах, а саму душу ночи — шелест раскачиваемых ветром листьев и отголоски чьих-то неторопливых, одиноких шагов внизу. Затянуться сигаретой до боли в легких, запить табачную горечь кисловатым вином, прокатить этот обжигающий коктейль по глотке. Позволить влажному следу от пота или случайной слезы высохнуть на лице под порывами ветра, который задувает в окно, словно пытаясь унести с собой все дневные мысли. Соседи по квартире, его товарищи по группе, уже спят, их сонное дыхание доносится из-за приоткрытых дверей. Недосып — проблема утреннего Адама, а у ночного в запасе целая вечность. Еще пара глотков, пара сигарет, еще немного, совсем чуть-чуть, и ночь отступит... --- — Доброе утро, спящая красавица! Вместе с рассветом приходят голоса. Это самая тяжелая часть дня — насильно оторваться от обволакивающей, почти осязаемой тишины ночи и нырнуть в оглушительный водоворот звуков. Голоса носятся по комнате, сталкиваются, перебивают друг друга: кто-то спорит, где позавтракать, кто-то строит планы на вечер, сыплет названиями песен, которые нужно отрепетировать. — Сейчас... — Тяжелые, ватные руки не слушаются, безвольно шлепая по лицу, пытаясь привести в чувства хозяина. Глаза, кажется, слиплись и опухли. Надо было выпить чуть меньше? Или больше? Уже не разобрать. — Одевайтесь пока, я скоро... — Мы все уже одеты, капитан. Один ты в чем мать родила, — раздался где-то сверху насмешливый голос Саши. Адам с трудом разлепил веки после дружеского шлепка по голому плечу. Перед ним стояли трое, собранные и готовые к броску: гитарные чехлы, папка с потрепанными табулатурами, провода, скомканные в спешке. И все одеты. Как он мог проспать их утреннюю возню? Вырубился настолько замертво? «Ежедневные репетиции — залог вашего успеха» — эта мантра прочно засела в головах у всех четверых, подаренная Лерой. От нее же, впрочем, в их жизни поселилось стойкое чувство легкого отчаяния: мало новых треков, горы непонятных расходов и, как она вчера выразилась, «полное отсутствие сценической харизмы». Но продюсер на то и продюсер — сыпать соль на раны. А Валерия была еще и подругой, и от этого ее слова жгли в два раза сильнее. — Жопу поднимай давай, сейчас такси уже вызывать будем, — Сашин голос был ровным, но в его интонации висела легкая стальная нотка недовольства. По его каменному лицу читать эмоции было бесполезным занятием. —Да подожди ты с такси, мы что, на поезд опаздываем? Он только в себя приходит. Влад. Снова он. Его заступничество стало для всех привычным ритуалом, но Адам каждый раз чувствовал, как по его спине разливается жгучий дискомфорт. Эта гиперопека была похожа на колючее одеяло — вроде бы греет, но спать под ним невыносимо. И почему они разбудили его только сейчас, когда уже полностью экипированы? — Поезжайте без меня. Я подтянусь. Все равно я там лишний. —Ты никогда не лишний, — Дима, как всегда, мягко и тепло, разрядил затянувшуюся паузу. — Мы поедем, чтобы не толпиться и тебе не мешать. Подтягивайся потихоньку. Адам коротко кивнул, садясь на кровать, демонстрируя благие намерения все же добраться до репетиционной базы. Его тело казалось ему чужим, налитым свинцом. — Напиши, как поедешь. —Хорошо, мамочка, — недовольно буркнул Адам в спину Владу, захлопывая за собой дверь в ванную. Стук входной двери отозвался гулким эхом в пустой квартире. Тишина. Адам выдохнул. И тогда в груди и в животе зародилось знакомое, щемящее чувство, будто тысячи тонких иголочек прокладывали путь изнутри наружу. Это странное ощущение, преследующее его с детства, в те редкие минуты, когда он оставался наедине с собой, казалось Адаму безумно приятным, почти наркотическим. Он замер, наслаждаясь этими несколькими секундами чистого, ничем не отравленного бытия. Потом его взгляд упал на беспорядок в ванной. Надо было принять душ, помыть голову, почистить зубы, умыться и побриться. Он потянулся к зеркалу. Волосы, когда-то мелкие черные кудри — наследство бабушки, — превратились в ржавую, сбившуюся в колтуны массу. Попытка пройтись по ним пальцами, чтобы хоть как-то привести их в порядок, закончилась тем, что пальцы запутались, а в душе расцвело знакомое разочарование. Он осмотрел себя. Некогда худощавое, подтянутое тело начало обрастать дряблой мягкостью. Лицо, еще недавно вызывавшее у него легкую гордость, теперь было покрыто свежими высыпаниями, неравномерной щетиной, отросшие брови начинали виться от собственной длины, а зубы приобрели неприятный желтоватый оттенок. Он взял в руки зубную щетку, повертел ее и с тихим стуком поставил обратно в стакан. Не было сил. Не было сил вообще ни на что. Сомнения сомкнулись вокруг него плотным кольцом: а способен ли он вообще сегодня выйти из этой ванной? Он медленно опустился на крышку унитаза и уставился в кафель на полу, стараясь не думать ни о чем. Минуты сливались в единый поток времени, пока из комнаты не донеслась настойчивая, режущая слух вибрация телефона. Звук вонзился в сознание, заставив ноги самим понестись на зов. На экране горела иконка «Вадик». Адам машинально взглянул на время. «Ты там жив вообще? Приедешь?» «Да я только из ванной вышел,сейчас буду» «Да уже не надо,наверное. Ты четыре часав ванной просидел?» Какие четыре часа?