twenty two. my soul

steven rodriguez — like you mean it

Уён, слыша шаги за пределами чужой спальни, быстро поднимается с кровати и встаёт за дверь. Она тут же открывается, впуская в спальню её хозяина — Сан сразу проходит к прикроватной тумбе и, не глядя, ставит телефон на зарядку. Его широкая спина вся покрыта крупными каплями воды, а бёдра утянуты в белое махровое полотенце. Уён обводит взглядом проглядывающие из-под ткани рельефы — аппетитно круглые ягодицы выглядят потрясающе в тёмно-жёлтом свете ночника, а кожа спины и плеч кажется вкусно-карамельной. Делая шаг в сторону, Уён закрывает дверь до конца и мягко щёлкает замком. Сан замирает и тут же оборачивается на тихий звук, его расслабленное лицо озаряется растерянностью и самую каплю испугом. — Ты что тут делаешь? — И я бесконечно рад тебя видеть, душа моя, — Уён, не сдерживаясь, подходит близко-близко, чтобы обхватить руками за шею и притянуть для сладкого, отдающего зубной пастой поцелуя. Кожа жжётся, когда Уён проводит по ней языком, и Сан, явно не понимающий, зачем вообще к нему кто-то пришёл на ночь глядя, обнимает его за талию. — Я соскучился. — А время ты видел? — Сан хмурится, стоит рукам Уёна опуститься и сжать его ягодицы ладонями. — Ён-а, у нас завтра съёмки. — У нас каждый день съёмки, и вообще мы живём на работе. Прикажешь мне сидеть с синими яйцами без конца? — Уён ловко выдёргивает уголок полотенца, удерживающий его на бёдрах Сана, и оно распахивается приветливо, чтобы уже через секунду опасть на пол вокруг щиколоток. — Я вообще только посмотреть пришёл, кто виноват, что ты только из ванной? — Ты знал, что я там, — обвиняющим тоном говорит Сан, полностью игнорируя тот факт, что теперь он стоит обнажённым рядом с полностью одетым Уёном. На его красивом, идеальном лице не вздрагивает ни один мускул, когда Уён проводит кончиками пальцев по коротким волоскам на паху. — Знал, конечно, я же не идиот, — Уён подталкивает Сана к кровати, вынуждая пятиться. — Наша маленькая птичка напела мне, что тебе нельзя себя трогать, господин Чхве. Это правда? — он опускает взгляд вниз, на ещё мягкий член, и обхватывает его пальцами. — Должно быть, жалкое зрелище. Глаза Сана темнеют за мгновение, он цепляется за запястье Уёна, останавливая, и резко выдыхает. Уён, смотря на него снизу вверх, улыбается. — Что такое? Нервничаешь? Сан дёргает Уёна за руку — тщетно, потому что сейчас положение последнего более выгодное во всех отношениях. — Ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я намерен исполнить своё обещание. — Уён сдавливает пальцы, чувствуя под нежной, податливой кожей проступающие мышцы и жилы. — Можешь выполнять своё обещание сколько угодно, потому что я тоже намерен взять всё, что хочу, неважно, согласен ты или нет, — выдыхает Уён прямо в губы Сана. Жаркое дыхание оседает на подбородке и щеках. — Чисто технически… ты ничего не нарушишь, — тихо шепчет он, словно боясь, что его могут услышать. — Не будь таким серьёзным, душа моя, мы всего лишь повеселимся. Неужели ты думаешь, что Ёсан действительно способен воплотить в жизнь все свои угрозы? Или боишься, что тебе не достанется ни капли? — Уён дотрагивается пальцами свободной руки до напряжённого соска, и Сан коротко вздрагивает. — Неужели ты думаешь, что наш карманный дьяволёнок будет сильнее нас обоих? С розовых губ Сана срывается еле слышное мычание. Он прикрывает глаза и, покачиваясь, опирается рукой на плечо Уёна, видимо, борясь с ощущениями горячей ладони на своём члене. Она двигается медленно вверх и вниз, твердеющая плоть наполняется кровью и разбухает прямо за считанные секунды. — О чём ты думаешь, Сан-а, что твой член встал так быстро? — Уён ловит каждый рваный выдох. — Всё-таки мечтаешь о нас внутри себя, душа моя? Разомлевший, подёрнутый дымкой взгляд раскосых глаз из-под ресниц передавливает горло. Уён перестаёт дышать, чувствуя, как Сан напрягается рядом с ним и, подняв вторую руку, медленно накрывает его шею ладонью. Тянет для себя, тут же целуя, большой палец нажимает на кадык сначала легко, а затем более ощутимо. Уён привстаёт на носочки, ощущая, как хватка на его горле становится твёрже и крепче, как Сан, прикладывая усилие, подтягивает его выше, сравнивая их разницу в росте. Уён цепляется за его запястье. — Думаю о том, насколько сильно ты недооцениваешь Ёсан-и, — Сан мажет губами по линии челюсти. — О том, как сильно он изменился из-за нас всех. Думаю о том, сколько времени у него займёт сделать то, о чём ты буквально умоляешь, — целует жадно и глубоко, что вкупе с плотно сжатыми пальцами на шее совершенно обезоруживает и не даёт сделать вздох. То, от чего у Уёна подгибаются колени и закатываются глаза, — чувство доверия к партнёру делает его слабым, уязвимым, но цельным. Доверять Сану во всём безоговорочно так же естественно, как знать, что Солнце — горячее, а трава — зелёная. — Сколько времени у меня займёт нагнуть тебя? — сипло усмехается Уён, ощущая, как возбуждение растекается по венам плавким свинцом. Теперь рук на шее уже две. Сан жмётся тесно, не даёт отстраниться ни на миллиметр, наоборот притягивает к себе ближе, жадно и голодно. Он целуется мокро и звучно, Уён кусает его за губу, чем вырывает из широкой груди напряжённое низкое гудение — одобрение, замаскированное под недовольство. Эта вечная игра между ними, нацеленная исключительно на того, кто в конце концов проиграет, что делает её донельзя интересной. Потому что в процессе проигравший неизвестен. — За сколько он сломает тебя, Ён-а. Уён, жмурясь, стонет Сану в губы. — Он не сможет, — жаркий шёпот растекается по лицам. — Сил не хватит. Сан смеётся хрипло и так обтекаемо-мягко, что за мгновение полностью сбивает с него спесь — превращает из холодного герцога в нежного, любящего и по-хорошему дурного кота, которого знают и обожают все фанаты. — Ты иногда бываешь таким наивным и глупым, душа моя, — продолжая улыбаться, почти беззвучно отвечает Сан и наконец-то отпускает Уёна. — Что удивительно, потому что ты знаешь, что я прав. Уён в тягучем взгляде Сана — топком и обезоруживающем — стремительно пропадает. Невозможно по-другому, когда всё, что он говорит в отношении Уёна, — чистая правда. Никогда и ни с кем он не чувствует себя так, как чувствует с ним, — до боли в сердце любимом, до скулежа необходимом. Умеющим довести до края и размазать тончайшим слоем по своему великолепному телу, словно лавандовое масло. Его всегда хочется глубоко под кожу и можется до Млечного Пути под закрытыми веками, но ради этого приходится порой изощряться, потому что Сан строптивый донельзя и падкий на власть в постели. С чем у Уёна, безусловно проблемы, потому что делить такое даже с Саном он не любит. Это скучно, и это превращает их отношения в нескончаемые гонки на выживание. — Этот паршивец… слишком хорошо изучил нас. А теперь вьёт верёвки и трахает так, что я в последний раз чуть не разнылся, — оттого, как красиво кожа Сана выглядит в тусклом свете торшера, Уён сглатывает. Непозволительно вкусно. — Мы взрастили монстра. — Посмотреть на то, как ты плачешь на его члене… — Сан опускает взгляд вниз, на свой пах, где его собственное возбуждение течёт липкой влагой. — Ради этого я могу лечь и под вас обоих. Уён жадно припадает губами к его груди и лижет вдоль солнечного сплетения — между упругих мышц скользит языком, чувствуя на самом кончике совсем каплю соли. Вкус пота выжигает рецепторы и подгибает колени, сказанное Саном бьёт точечно в темечко, совпадая с ритмом срывающегося сердца — его Сан, их Ёсан, прохладный шёлк красных пут, давным-давно приготовленных, золото покрытой спермой кожи и жемчужное мерцание слёз на кончиках ресниц. Так манит и скручивает кишки в узел. — Представь себе, это я его трахал, а не наоборот, — Уён толкает Сана спиной к кровати, вынуждая упасть, и залезает сверху. Не дожидаясь, пока Сан уляжется, Уён целует его под челюстью. — И всё равно чуть не разревелся? — тихо постанывая, спрашивает Сан. — Потрясающий. — Он… сам взял обещание ничего не говорить тебе о нашем намерении взять тебя и сам же рассказал. — И он будет знать, что ты рассказал мне об этом тоже. — Откуда? Уён отрывается от подтянутого торса и вглядывается в тёмный взгляд Сана, что смотрит на него в ответ, приподнявшись на локтях. Его покрасневшие щёки делают его абсолютно очаровательным, таким, которому сопротивляться всегда бесполезно, и его губы — чуть надутые, мягкие, приоткрытые — только подливают масла в огонь вожделения, разрастающегося в Уёне, будто пожар в сухостое. Как он слаб перед таким Саном и как же сильно хочется его в такие моменты подмять под себя. — Он всегда всё знает, Ён-а, — Сан опускает руку в волосы Уёна и зарывается пальцами в локоны. — И ты никогда не будешь готовым к нему, потому что невозможно понять, что тебя ждёт. Он всё впитывает, как губка, а потом использует против нас. Все наши… кинки, — он прерывается, когда Уён доходит до тазовых косточек и, проминая одну, кусает вторую. — Все наши желания… Фетиши. Знает всё и умело владеет этим. Ты… — глухо падая на подушку, Сан проглатывает стон, — не представляешь, сколько раз он доводил Минги до скулежа. Сколько раз он специально уходил к нему или к Сонхва, чтобы вывести меня из равновесия и заставить сделать то, чего он хочет. Сколько раз я заставал его на коленях перед Юно, пока тот ждал возвращения Минги, или напрашивался в душ с Хва, если тот собирался к Хонджуну. И как он… — Уён лижет горячую кожу в сгибе бедра, слушая внимательно и внимания всё до последней крохи. — Как он… сладко стонет под Чонхо, Ён-а. Зубы смыкаются на влажном от слюны покрове неожиданно и резко. Сан вздрагивает и стискивает волосы в горсть, наверняка млея от острого, но лёгкого приступа боли. Он, предпочитающий не трепаться во время секса, сейчас удивительно разговорчив. Уён ощущает себя странно — и от того, что только что услышал, и от того, что Сан необдуманно делится тем, что Уён абсолютно точно запомнит для собственной выгоды. Болтливый Сан-и — один из любимцев Уёна. — О последнем наслышан, да, — возвращаясь к своему занятию, отстранённо произносит он. — Соседи, как-никак. — А я… как-то остался у Юнхо, — Сан ещё сильнее тянет за волосы, — проснулся посреди ночи от их представления, — усмехается тихо, но прерывается, как только Уён проводит языком под членом. — Потом дрочил ещё с полчаса в ванной, несмотря на мягкую задницу Юно под боком. Он спал, как убитый. — Мог бы и в ванную не отходить тогда, у него салфетки в верхнем ящике тумбочки всегда есть. — Да, мог бы. Только сейчас понял. Хотя он, наверное, не оценил бы, — Сан всё-таки не сдерживается от смешка. — Он же не Минги. — Минки бы не оценил, — Уён обхватывает Сана под бёдра и с силой втискивается меж них, чтобы засосать нежную кожу под яйцами. — Он предпочитает, чтобы на него дрочили, пока он в сознании. Сан вскидывает таз. Явно раздражается, пусть и старается этого не показывать, что Уён не трогает тяжёлый, давно требующий внимания член. — Знаю. Разумеется. Это все знают. И особенно сложно не знать, что один из твоих парней имеет некоторую любовь к сперме на своём теле, когда буквально живёшь с ним через стенку и лицезреешь его триста пятьдесят дней в году. Уёна от одной только мысли о Минги бросает в жар — сразу вспоминается его маленькая шалость, о которой Уён теперь думает до неприличия часто и повторить которую хочется уже в ближайшее время. Сан ему такое никогда не позволит. Дать вылизать себя, наполненного чужой спермой, — слишком даже для Уёна и его неугомонных амбиций. — Ты… сказал, что технически я ничего не нарушу, — приглушённый голос Сана становится выше и резче. — И? — Уён с наслаждением медленно мажет губами вдоль вздутой вены, что тут же проминается. — Уже готов умолять меня заставить тебя отказаться от своего обещания? Грудь Сана вздымается на каждом рваном вдохе. Он дёргает Уёна за волосы — больно, даже капельку неприятно, — а затем подтягивается и обхватывает его за шею одной рукой. Лицо красное, словно он не лежит без дела, а имеет кого-то минимум час, его глаза чёрные-черные, над губой крохотные бисеринки пота. Уён, которому снова перекрыли кислород, ощущает хватку на горле, как подтверждение собственных слов. — А ты пришёл не для того, чтобы я его выполнил. Перехватывает инициативу. Правильно и естественно, и так чертовски бесит. Уён зажат в тиски. Сан удерживает бёдрами его плечи, ладонями — голову сверху и снизу, а взглядом потрошит нутро на живую, мол, ты этого добивался? Этого ты хотел, когда шёл ко мне среди ночи с намерением отсосать и довести разговорами об остальных? Щемящая сердце нежность тает с той же скоростью, что Сан теряет свою мягкость. На глазах превращается в кремень, потому что нетерпеливый с Уёном до усрачки и не хочет ждать, пока Уён наиграется. Как всегда крошится слишком быстро и, кажется, поддаётся, на деле переворачивая ход игры и заставляя Уёна принимать его правила. Взгляд острый глаза в глаза пару секунд. Уён, внутри которого слишком явно и живо разгорается предвкушение, сглатывает. Ему хочется улыбнуться совершенно по-блядски, как он умеет, провести языком по зубам, дразня и выводя из себя до трясучки, прошептать на ухо — возьми меня грубо, потому что по-другому тебе будет мало, душа моя. Но он молча дёргает подбородком вверх, несмотря на хватку Сана. Бросает вызов, не отводя взгляд, дышит поверхностно, стараясь не вбирать в лёгкие запах Сана, так строптиво щекочущий ему нос — пылкое возбуждение, приправленное остаточным ароматом мыла и вязкой соли. — И кто из нас не может устоять перед Ёсан-и? — не сдерживает провокацию, жгущую язык. — Пытаешься сдержать обещание, хотя понимаешь, что оно — чушь собачья, — губы сами по себе растягиваются в улыбке, потому что ладонь на затылке собирается в кулак и стягивает волосы. — Глупый-глупый Сан-и, — Уён впивается пальцами в напряжённые бёдра, опережая чужую реакцию и готовясь получить самое лакомое. — Такой глупый и такой слабый. Сан тянет за волосы сильно. Знает, что на шею давить нельзя, поэтому, зафиксировав плечи, использует другой метод — не менее приятный, но болезненный. Уён морщится и стонет, когда Сан встряхивает его, силой вдавливает пальцы в медовую кожу так, что завтра наверняка останутся следы. Возможно, Уён получит выговор, но по факту это мало его волнует. Всё неважно, когда Сан смотрит на него, как на добычу, хотя это Уён привык смотреть подобным образом на остальных. И в этом их особенность. Сан бьёт членом по губам — сначала похлопывает мягко, потом сильнее, всё так же безмолвно приказывая открыть рот, и Уён лишь высовывает язык, на что моментально получает свою порцию смазки. Она пачкает кончик носа и лук купидона, тянется прозрачной нитью и блестит в жёлтом свете торшера, будто самое настоящее жидкое золото. Собственный член дёргается, зажатый, когда в мыслях Уёна снова проносятся горячные, манящие разум картинки того, как потрясающе будет выглядеть утянутый в красные верёвки Сан — сидящий на полу на коленях, обездвиженный и с залитой спермой грудью. — Шире открой. Сан буквально вырывает Уёна из его пошлых фантазий, снова встряхивая его за волосы. Второй рукой он сжимает челюсти с двух сторон, и лишь потому, что Уён действительно не хочет получить больше, чем нужно, послушно открывает рот. Лицо — не живот, и перекрыть синяки на щеках будет куда сложнее. Пару раз ударив по языку членом, Сан, не церемонясь, входит по основание. Поза неудобная, но ему, во всей видимости, абсолютно плевать — он знает Уёна, как свои пять пальцев, и знает, для чего было произнесено каждое чёртово слово за последний час. Знает, и именно потому, что он принимает новые правила и переменные их игр всякий раз, Уён его любит. Не только за это, но готовность взять всё — хороший бонус. Уён старается дышать носом, когда Сан снова и снова таранит его глотку членом — тяжёлым, твёрдым. Завтра оно будет ныть и тянуть, но Уён примет всё с благодарностью. Это заводит. Несколько глубоких толчков подряд вызывают спазм в горле — Уён давится, но Сан не останавливается ни на мгновение, позволяя слюне и смазке стекать по подбородку Уёна и пачкать золотистые бёдра. Влага хлюпает и хлюпает, пузырясь, Уён прикрывает глаза, вслушиваясь в эти звуки и свои собственные — как ему тяжело дышать, и как хрустят хрящи на неаккуратных движениях, и как он давится раз за разом, но покорно проглатывает обратно. — Посмотри на меня. Уён, всхлипывая шумно, понимает, что ему нечем дышать — в носу тоже мокро, и, кажется, что-то уже даже течёт на губы, но Сан не позволяет отодвинуться. Даже если застывает, давая передышку, член всё ещё глубоко во рту Уёна. — Смотри на меня. Вместе со словами паузу разрывает и звонкая пощёчина. Уён распахивает глаза, ощущая, как правая щека горит огнём — скорее от неожиданности, чем от боли, и чёрный, животный взгляд Сана устремляется к центру мозга, выдавая слишком много эмоций. — Я прошу один раз, Уён-а, — он гладит пульсирующую скулу кончиками пальцев, словно извиняясь, а затем бьёт снова — легко, почти невесомо. — Один раз, ты помнишь? Кивнуть — сложно. Ответить невозможно вовсе. Поэтому Уён закрывает глаза на миг, а затем медленно открывает веки — помню, душа моя, все твои прихоти и желания, как свои собственные, и готов выполнять их, лишь бы только увидеть тебя лишний раз разбитым и растоптанным. — Знай своё место. Уён, сглатывая вместе с льющейся изо рта слюной и член, моргает несколько раз. На уголках глаз отдаются холодом выступившие слёзы, взгляд размывается и становится мутным, Уён теряется в ощущениях, потому что вместе с перекрытым кислородом в голове образуется вакуум. Он пульсирует, расширяясь, и достигает кожи, что жжётся ярым пламенем. Каждое касание, каждое поглаживание по щеке, натяжение каждого волоска — всё оголяет до костей и обнажает душу. Уён смотрит в глаза Сана — такие опасно притягательные и полуночные, способные выкрутить его одержимость на максимум. Уён знает, что одержим. Как знает, что место его именно тут — около Сана, за его широкой спиной и в центре груди, там, куда не удаётся проникнуть даже самым сладким дьявольским речам. Он бы улыбнулся, будь такая возможность, потому что чужие стремления очевидны, но недостижимы. Никто не даст Сану того, что может дать Уён, и эта правда такая же кристально ясная, как родниковая вода. Уёну хочется скулить оттого, как тесно сейчас в нём и остро. Кислород заканчивается. Сан сгибает одну ногу и закидывает на другую, закрывая тем самым Уёна окончательно — прижимает к себе под коленом, сдавливая между крепких, натренированных бёдер. Даже если бы Уён захотел, он бы не смог вырваться, потому что тягаться даже с расслабленным Саном у него не хватит никаких сил. Что можно говорить, когда сам Уён в полуобморочном состоянии, а Сан перевозбуждён и идёт на поводу у эмоций. Когда на шею ложится сгиб колена, член входит ещё глубже. Уён закатывает глаза, чтобы зажмуриться через секунду и в предупредительном жесте отнять ладони от живота Сана — на всякий случай, хотя он знает, что Сан никогда не сделает ничего по-настоящему опасного по отношению к нему. Горло саднит. Тошнота накатывает, Сан придавливает не только ногой, но и тянет за волосы так, что носом Уён упирается ему в лобок — болезненно, возбуждающе и невыносимо. Перед глазами тёмные круги и жёлтые мушки. Руки не слушаются, но Уён отчаянно протискивает одну между животом и матрасом — цепляясь за шнурок и мысленно матерясь, не попадая под резинку трусов, но в конце концов обхватывая ноющий член ладонью. По спине волна за волной проходят мурашки, когда Уён стонет облегченно от того, как ощущается это никчёмное, сухое касание. — Сколько грязи от тебя, Ён-а, — усмехается Сан. — Плохой мальчишка. Это самую каплю, но приводит в чувства. Он — не Юнхо, чтобы пытаться использовать такие низкие приёмы, но каким-то невообразимым образом это действительно работает. Возможно, Ёсан прав, и все они проникаются друг другом куда глубже — какая ирония, — чем кажется на первый взгляд. Большой палец надавливает на липкую, сочащуюся щель на головке, пока Сан надавливает на шею чуть крепче. Боль пронзает челюсть, и под носом, кажется, собирается пузырь, губы, растянутые вокруг члена, отдаются жжением. Оно перетекает в низ живота и скручивается клубком, оно зудит под кожей и щекочет нервы. Выжигает лёгкие до последнего, и Уён ощущает, как кончики пальцев начинает покалывать. Он задыхается. Задыхается, лёжа под Саном, с его членом во рту, задыхается, думая о том, как жаден он сам и как жаден Сан до таких раскалённых, обнажённых эмоций. Они как единое целое и как константа — неизменное, нерушимое, вечное и взаимное. Есть только друг у друга, даже если делят сердца с другими. И Сан, что неотрывно смотрит ему в глаза, вероятно, чувствует то же самое, потому что Уён буквально видит это в собственном отражении. Задыхающегося, но дышащего полной грудью из-за развязанных крыльев. Когда Сан кончает, он закрывает Уёну нос и втискивается в глотку — на грани сумасшествия берёт жёстко, от чего голова кружится, а сердце окончательно сбивается с ритма. Уён глотает безропотно, несмотря на спазмы, читает в блестящих глазах напротив маниакальное «ну и ублюдок ты, Ён-а». Тяжесть с шеи и плеч пропадает, порыв воздуха мгновенно охлаждает вспотевшую кожу, но Уён не успевает насладиться тем крохотным глотком свободы, что следует за хваткой в волосах. Сан садится и рывком ставит Уёна на колени меж ног — эта жалкая секунда, данная, чтобы сделать вдох, заканчивается глубоким, крепким поцелуем, которым Сан награждает всё так же алчно и стихийно. Перед глазами снова темнеет. Горячий язык скользит по рту мокро и голодно, Сан поддерживает Уёна под челюсть и целует, целует, целует, несмотря на мокрый от слюны подбородок и остатки спермы. Уён воет, пока Сан вылизывает его начисто, скулит, когда он вытирает ладонью под носом и даёт дышать — надрывно и грузно. Рука сама по себе смыкается на члене, он весь испачкан в вязкой смазке, поэтому Уён дрочит неритмично, нагоняя колющий под рёбрами оргазм — мягкие губы Сана никак не сочетаются с той неистовостью, которой он сейчас пропитан с ног до головы, и от этого контраста Уёна накрывает волной. Неподвластной и мощной. Плечи дрожат. Бёдра дрожат, руки — тоже, но Сан прижимает к груди и держит самим собой, одновременно с этим проводя пальцами по затылку. Кожа там горит от боли. Сан шепчет что-то ещё про послушных и сладких, хотя Уёна едва ли можно назвать таким, и гладит по спине, успокаивая. Тело, несмотря на разрядку, напряжено, как струна, и от усталости хочется распасться на микроатомы, поэтому Уён только размякает в надёжных руках Сана и позволяет себе опять стать слабым. Голос не слушается. Очевидно, связки его подводят, когда он хочет сказать Сану, куда мечтает засунуть его член в ближайшем будущем, но Сан отстраняется первым и осматривает Уёна пристально-пристально. Из взгляда потихоньку вымывается тьма, которую Уён своими руками туда и напустил, черты лица становятся мягкими и нежными, словно перезревший персик. — Не перегнул? — спрашивает тихо, на что Уён отрицательно качает головой. Как тут перегнуть, когда сердце, бьющееся по диагонали от его собственного, — ласковей, чем предрассветный майский луч? — Вот и вывел же. Уён, почему-то смущаясь, пожимает плечами. Улыбается молча. Да, перегнул. Да, в сотый раз, а ты повёлся, как идиот, потому что пусть и читаешь, как открытую книгу, пропускаешь через абзац. — Я отведу тебя умыться, — Сан ещё раз гладит по щеке и целует легко в уголок саднящих губ. Соскользнув с кровати, Уён пошатывается, пока доходит до двери. Сан отстаёт, чтобы одеться, и Уён тратит это мгновение на то, чтобы в очередной раз взглянуть на любимое тело, способное превратить его в желе одним лишь видом. Он прочищает горло. — Я расскажу Ёсану, что ты не сдержал обещание. Хрипит, потирая пальцами шею вдоль трахеи, ждёт, пока Сан обратит на него внимание, однако тот ходит по комнате почти лениво — не торопясь натягивает бельё и накидывает халат на широкие плечи. Его поступь бесшумная и вальяжная, как и подобает чёртовой кошке, и его улыбка такая довольная, что, Уён уверен, если бы Сан умел — он бы замурлыкал. Он, обхватив лицо Уёна ладонями, оставляет невесомые поцелуи на носу, скулах, лбу и щеках, мажет кончиком языка по крошечным ссадинам в уголках рта и выдыхает в губы то, что запускает новый раунд в их неоговорённой, но неугасаемой игре. — Я знаю, душа моя.