High Cloud Anthology

Первое, что заметил Дань Хэн после битвы с Фантилией — это то, как трудно было дышать. Это стоило ему огромных усилий с того самого момента, как он увидел мерцающую голограмму Рэна; это место вызывало в нем противоречивые чувства, которые захлестнула волна ужаса, когда он вспомнил все, что с ним сделали. Темнота, лязг цепей, резкие голоса, осыпавшие его упреками, и пытки, которым его подвергали, чтобы заставить говорить. Было темно... так темно. Он помнил звук капающей воды, который причинял ему почти физическую боль. Ощущения, звуки, синяки и побои за то, что было совершено. В жизни после? В его нынешней жизни? Тьма. Опустошение. Скрежет крыс по ледяному бетону, раны, полученные с самого детства и до зрелости, когда о нем забыли. Ему время от времени приносили книги, еду, воду и сменную одежду, но никогда не показывались на глаза. Дань Хэн почти не знал, как выглядят люди и как нужно говорить; все, что у него было — это книги и те яркие миры, в которые они позволяли сбежать. Темнота была ужасом. Темнота была местом, где таился он и где всегда жили кошмары. Темнота была холодной, одинокой — всем тем, что превращало его жизнь в настоящий ад. Дань Хэн слепо пробирался сквозь затемненные переулки Комиссии по алхимии, подальше от остальных. Его тень ложилась длинной и тонкой полосой на ограждающие стены, возвышающиеся над районом; многие здания здесь все еще восстанавливались или стояли заброшенными. В таком состоянии он чувствовал себя беззащитным. Никакого масштабного кризиса, давящего на плечи, никакого адреналина, чтобы унять дрожь; только мучительные воспоминания, грызущие и терзающие его, словно волки. Приглушенный смех двух патрулирующих Облачных Рыцарей заставил его нырнуть под арку, возвышающуюся над высокими воротами одного из таких заброшенных поместий. Он затаил дыхание, молясь, чтобы они не заметили его рога или бледную бирюзу глаз — вещей, которые лунный свет наполнял сиянием, словно сосуды. Размеренные шаги стихли, и вскоре к нему присоединились лишь измученные вопли Мерзостей и пораженных Марой, звучавшие точь-в-точь как путаные кошмары, преследовавшие его ночами долгие годы. Ни в тюрьме, ни на свободе не было покоя. Дань Хэн опустился на землю, умоляя их оставить его. Это была не та сторона его личности, которую он хотел бы кому-то показывать, а тем более своим товарищам по экипажу. Дань Хэн доверял им свою жизнь и хотел, чтобы они чувствовали то же самое. Но это не значило, что он был готов явить им своих демонов или обременять их грузом своего прошлого. Смиренно, из тени арочного прохода во внутренний двор, он поднял взгляд, когда массивные петли заскрипели, подтверждая, что заброшенное поместье было столь же ветхим, как и остальная часть района. Лунный свет окрасил древние, разбитые плиты в пепельный оттенок, и он сомневался, что сам выглядит намного лучше. Нерешительность захлестнула Дань Хэна, когда он окинул взглядом призрачный внутренний двор и три отдельных строения, стоически возвышающихся над ним, пока в сумерках звучал тоскливый крик цапли. Густые темные тучи угрюмо скользили по горизонту, а рокот грома создавал гнетущую атмосферу. Ноздри видьядхары расширились, когда металлический привкус охладил воздух, заставляя его поскорее найти хоть какое-то убежище на ночь. С помощью заклинания Облачного Гимна в его ладони расцвел маленький лотос, отбрасывающий широкий ореол холодного света. Когда он вошел в один из домов, половицы застонали под его шагами, а темнота сгустилась, подавляя своей тяжестью. Возможно, это был глупый поступок, но здесь и сейчас, на борту Лофу, который был для него одновременно и домом, и местом мучений, он не хотел сковывать кого-либо еще бременем, которое должен был нести сам. Поднимаясь по лестнице, Дань Хэн замер перед чередой пятиугольных решетчатых окон в алебастровой стене, заметив нарастающую полосу света со стороны небольшого переулка, в котором он только что скрывался. Его глаза были прикованы к этому свету, который поднимался над оградой, словно распространяющийся лесной пожар. «Генерал, что вы здесь делаете? Неужели...» — запротестовали несколько часовых Облачных Рыцарей, чьи ночные патрули были прерваны новоприбывшим. Сердце Дань Хэна застряло в горле. Сквозь щели в воротах арки была видна копна белых волос, собранных в высокий хвост; за стеной ощущалась волна нетерпения. «Неужели... что именно? Возможно, я здесь для того, чтобы начать искупать свою репутацию бездельника. По конфиденциальным делам, которые, к счастью, касаются только меня, позволю себе добавить». Семь дней. После кризиса или иной чрезвычайной ситуации они оставались в пункте назначения на семь дней. Словно он произнес свои мысли вслух — сквозь невероятно узкую щель в воротах Дань Хэн почувствовал взгляд, буравящий решетку, стену, проникающий до самых костей. Зрительный контакт продлился на секунду дольше положенного, и Дань Хэн бросился выше по лестнице, и его бег в такт пульсу отдавался прерывистым стуком. Это была глупая причина для бегства, но, как и годы, проведенные в стремительном бегстве от призрака, который продолжал преследовать его, инстинкт Дань Хэна прятаться, сражаться и ускользать любой ценой стал его второй натурой. Это было сильнее, чем доверие, ночной отдых или все те обычные вещи, которые, как ему казалось, можно принимать как должное. Учитывая то, что открыли недавние события, и то, что он собрал воедино, у Дань Хэна были все основания избегать именно Генерала. Глаза Дань Хэна тускло поблескивали в мутной полутьме; едкие пылинки кружились в застоявшемся воздухе, пока он прятался в одной из спален. Низкий каркас кровати был перевернут вместе с другой обрушившейся и обветшалой мебелью — запустение этого дома началось задолго до пробуждения Амброзиевого Древа. Это было глупо. Он больше не был преступником, и хотя он знал, что его репутация безнадежно испорчена из-за Дань Фэна, это не означало, что он должен был забиться в тени. В его власти было призывать дожди, управлять приливами и заставлять цунами смывать целые обители, будь он так жесток... но он прятался, как ребенок во время грозы. «Дань Хэн? Ты здесь?» — позвал Цзин Юань в темноте. Скрип неровного пола под тяжестью генерала стал отчетливее. Когда мужчина начал подниматься по лестнице, Дань Хэн понял, что его бесплодный побег окончен, несмотря на то, как бешено колотилось и сжималось от страха сердце. Дань Хэну стало еще труднее дышать, когда воспоминания обо всех тех разах, когда он прятался в ужасе, захлестнули его. Видьядхара схватился за грудь и медленно опустился на землю; горло перехватило, и судорожный хрип вырвался из его губ. Одна его рука сжалась в кулак на облегающей ткани топа, другая уперлась в землю, пока сердце подступало к горлу, словно орган пытался вырваться из тисков, в которые сжалась его грудная клетка. «Дань... Дань Хэн!» Услышав свое имя, он с трудом поднял взгляд на Генерала, заходясь в кашле, пока его тело мучительно содрогалось, а тошнота подступала к горлу. Он спазматически закашлялся, и озноб сотряс его тело. «Дань Хэн, попытайся дышать», — успокаивал Цзин Юань, опускаясь на колено рядом с юношей. Он положил твердую руку ему на плечо, а другой широкой ладонью прижался к спине; его теплое, мощное присутствие стало якорем среди непроизвольных видений, которым подвергало его собственное тело. «Вдох через нос», — наставлял Цзин Юань, прижимая вторую руку к его животу в районе диафрагмы, обучая его дышать. Он надавил этой тяжелой ладонью внутрь, и Дань Хэн со свистом вдохнул, пока горячие слезы застилали его глаза. «Выдох через рот». Дань Хэн вздрогнул, когда сделал это, тяжело закашлявшись — горло горело от сухости. Голос Генерала был твердым и прорезал пепельную мглу его ужаса. В какой-то момент звук начал отдаляться, и Дань Хэн потерял нить разговора. Но чего он не терял, так это ослепляющего золота глаз Генерала, тлеющих, как закат, пока Дань Хэн заставлял себя дышать, а озноб сотрясал его стройную фигуру. Дань Хэн потерял счет времени, балансируя на грани сознания; ему казалось, будто он добыча в смертоносных кольцах змеи, сжимающей его до смерти. Цзин Юань оставался непоколебимым, поддерживая ритм дыхания младшего, пока эта удушающая хватка медленно, но упрямо не ослабила свои тиски. Дань Хэн мягко засопел, когда его дыхание вернулось в норму, а стеснение в груди расслабилось, словно разжавшийся кулак. Он откинулся назад, присев на корточки. Цзин Юань убрал руки, и на лице старшего отразилось явное беспокойство. «Ты в порядке, Дань Хэн?» — тихо спросил Цзин Юань, все еще покровительственно склоняясь над видьядхарой. «Я... думаю, да. Генерал, почему вы здесь?» — охрипшим голосом спросил Дань Хэн. Цзин Юань, заметив сухость в его голосе, достал флягу из складок своего широкого орнаментированного пояса. Когда он протянул её Дань Хэну, тот взял её и сделал несколько глотков. «Я не мог не заметить твоего отсутствия в Обители Божественного Предвидения. Когда твои друзья сказали, что не знают, где ты, я понял: что-то не так. Знаешь, они очень дорожат тобой», — объяснил Цзин Юань с легкой улыбкой, забирая флягу обратно. Дань Хэн кивнул и затих. Тяжесть изнеможения давила на веки, искушая уснуть, но он не мог. Хотя паника утихла, его глубинный страх никуда не делся. Ужас, рожденный тьмой, последствиями заточения и ранами от преследования, — он знал, что это никогда не заживет. Даже если его нынешняя форма обладала достаточной силой, чтобы погрузить весь Лофу под воду, эта мощь была ничтожна перед лицом призраков, которые побеждали его легче любого врага. Цзин Юань со вздохом сел рядом прямо на пол, искоса поглядывая на Дань Хэна. «Думаю, я понимаю, через что ты проходишь. Для тех, кто должен жить так долго... когда эти воспоминания свежи, они ужасают. Ты никогда не оставляешь их позади по-настоящему, даже когда знаешь, что те люди давно мертвы», — мудро рассуждал Цзин Юань, потянувшись за другой флягой. Когда он с хлопком откупорил её, от крышки пахнуло резким ароматом алкоголя. «Воспоминания о войнах, в которых вы сражались», — предположил Дань Хэн, и Цзин Юань уклончиво кивнул. «Полагаю, вы знаете, о чем мои». Дань Хэн встал и едва не задел Цзин Юаня своими рогами, выходя из комнаты и направляясь вниз по лестнице. По доносившемуся сзади топоту было ясно, что Цзин Юань не отстает. «Дань Хэн, что ты...» Дань Хэн прошел через вестибюль к зеленеющему внутреннему двору в центре поместья, толкнув помятые раздвижные двери, ведущие в залитый лунным светом сад; тучи разошлись. Кто-то мог бы усмотреть в этом романтический подтекст, но для Дань Хэна глубокий вдох ночного воздуха и лунный свет были бальзамом от паранойи и нависшей угрозы очередного приступа паники, который всегда таился где-то рядом в такие моменты. Он вышел на небольшую поляну, окруженную невероятно высокими побегами бамбука. Полоски лунного света, проходящие сквозь их решетку, неприятно напомнили ему о тюрьме, где он томился годами. Его взгляд упал на заросший водорослями пруд; он пытался подавить нарастающий ужас от того, что это место отдыха слишком сильно напоминало то подземелье. Цзин Юань замыкал шествие, следуя за ним, и его шаги по траве были почти бесшумны. «Почему вы решили, что я буду обсуждать это с вами? Вы — отчасти причина того, почему я стал таким, какой я есть», — ледяным тоном произнес Дань Хэн, сохраняя внешнее спокойствие, несмотря на тень паники, кружившую рядом. «Вы стали причиной того, что произошло там, наверху». «Дань Хэн, я...» — начал Цзин Юань с сокрушенным выражением лица, но слова подвели его, и Дань Хэн резко прервал его. «Я понимаю, почему я должен был быть заключен в тюрьму! Я принял это тогда и принимаю сейчас! Тем не менее, вы не можете отрицать, что срок был жестоким! Вы ведь давно занимаете пост Генерала-арбитра, не так ли? Вы могли освободить меня раньше, ведь Дань Фэн уже отбыл свое наказание. Я не имел к этому никакого отношения!» Дань Хэн прерывисто выдохнул, свирепо глядя на Генерала; его губы сжались в жесткую линию. «Всё гораздо сложнее, чем ты можешь понять, Дань Хэн! Я мог сделать лишь то, что было в моих силах, а учитывая то, что совершил Дань Фэн...» «Да, он совершил один из Десяти Непростительных Грехов, я знаю!» — рявкнул Дань Хэн в ответ, сверкнув клыками. «И все же... мне интересно, как сильно вы ненавидели его за это. И ненавидели меня, как следствие». «Всё было не так!» — парировал Цзин Юань, резко взмахнув рукой. «Ты и представить не можешь, что я сделал, чтобы обеспечить твою безопасность!» «Безопасность? Судя по вашим собственным словам, вы позаботились о том, чтобы печать перерождения, наложенная на меня, была искажена, чтобы я мог стать вашим козырем позже. Коим я и стал», — холодно возразил Дань Хэн, скрестив руки на груди. Это было на него не похоже. Дань Хэн был из тех, кто старается изучить ситуацию со всех сторон, понять все её грани, прежде чем делать выводы. Но мог ли он поступить так на этот раз? В делах, которые его не касались — да. Возможно, если бы это не было настолько глубоко личным, он бы так и сделал. Он бы посочувствовал Цзин Юаню, у которого было мало вариантов, и который был вынужден вступить в сговор с Охотниками за Стелларонами, чтобы заставить Дань Хэна раскрыть себя. Если бы ему сказали прямо, он бы на всё согласился и сделал бы это без жалоб, будь условия теми же. Вместо этого Генерал использовал человека, который был одним из главных источников его ужаса, чтобы заставить Пожирателя Луны явиться миру. «Что ты хочешь, чтобы я сказал, Дань Хэн? Извинился? Молил о прощении?» — бросил в ответ Цзин Юань. В нем проглянули черты грозного полководца, прославившегося на полях сражений, словно цветы во время первой оттепели. Будь Дань Хэн местным жителем, он бы, возможно, осторожно отступил. Но отчуждение и гнев послужили ему крепкой, странной броней. «А как вы думаете, Генерал? Дань Фэн, может, и был старым другом, но я — нет. Он совершил тяжкий грех, и уж конечно даже вы...» Дань Хэн резко замолчал, когда до него дошло другое осознание, пришедшее в момент раздумий о глубокой печали, которую Генерал проявлял почти при каждой их встрече, скрывая её под тонким слоем приветливости и профессионализма. Его рот приоткрылся, а затем плотно сжался; он не мог поднять глаз на мужчину, который был выше его. «Возможно, причина, по которой вы не освободили меня раньше, в том, что вы не были готовы принять, что Дань Фэн действительно ушел. Проще думать, что твой старый друг в тюрьме, а не что он стал совершенно чужим человеком». Дань Хэн угрюмо поднял взгляд. Маска Цзин Юаня, казалось, окончательно рассыпалась; на его глаза легла тень, а губы сжались в ломкую линию. Он безрадостно рассмеялся, и Дань Хэн нахмурился, вскрыв эту сокрушительную правду — ему стало интересно, не подавлял ли её в себе этот человек до сего момента. Хотя Дань Хэн не получал удовольствия от того, что ворошил тени прошлого, чтобы причинить боль другим, это казалось необходимым. «Это делает меня очень эгоистичным человеком, не так ли?» — печально произнес Цзин Юань, но Дань Хэн знал, что не может позволить себе дрогнуть. Ни ради сочувствия, ни ради волны сопереживающей грусти, которую он почувствовал к этому человеку. Дань Хэн фыркнул, но заставил себя не отводить взгляда от Цзин Юаня. «Я не могу говорить за вас, но с моей точки зрения, это повлекло за собой ненужные последствия. Я не знаю, действительно ли вам не позволяли освободить меня раньше, но я не могу не сомневаться». Если Дань Хэн пытался вычислить, как далеко тянется его память, то, по его оценкам, он провел в Доме Оков по меньшей мере двадцать лет, плюс-минус. Два десятилетия — небольшой срок для коренного жителя Сяньчжоу, но для того, кто был обречен на его глубины, это ощущалось как вечность. Когда паника, грозившая захлестнуть его, отступила в этот момент ясности, на её место пришло горькое понимание. Это не было миром, но это ощущалось как развязка, которой у него никогда не было — осознание связей, которые он не мог установить, зная так мало. Дань Хэн не мог заставить себя ненавидеть этого человека, но он задавался вопросом: возможно ли простить его? Всё то доброе, что делал Цзин Юань, было на благо Дань Фэна. Он не стал бы отрицать, что Генерал смягчал, что мог, и уменьшал суровость наказания там, где это было возможно, но в этой жизни... было ли этого достаточно? Это было продиктовано необходимой двуличностью, попыткой отвратить гнев всего Лофу, где его презирали со всех сторон. Но после смерти Дань Фэна, как много можно было простить на самом деле? «Всё то хорошее, что вы сделали, было ради Дань Фэна. Я понимаю... что вы могли сделать лишь немногое, не навлекая на себя гнев почти всего Лофу. Вы были ограничены, и все же я не могу не задаваться вопросом. Возможно, ваш долг перед Дань Фэном был исполнен, но передо мной... думаю, я заслуживаю правды, если ничего другого». Сам того не желая, Дань Хэн погасил пламя конфликта между ними. Хотя он всё ещё не видел картины целиком, ему говорили, что погибли бесчисленные люди. Смерти, которые были на совести Дань Фэна, всё ещё преследовали его, и из-за этого они были преступлениями, которые он искупал по сей день. «Я не буду просить тебя простить меня, Дань Хэн. Я не стану притворяться, что не мог сделать больше», — начал Цзин Юань, опускаясь на каменную скамью перед заросшим водорослями прудом. «Присядешь со мной?» Безмолвно Дань Хэн подчинился. Вопреки самому себе, присутствие генерала было бесконечно теплее, чем луна или ночь — он был солнцем в каждом смысле этого слова. Цзин Юань улыбнулся наперекор себе и тому тяжелому разговору, в который им предстояло погрузиться. «Я сделал лишь то, что было в моих силах. Это правда: с тобой обошлись несправедливо. И пытки, которые они применяли к твоему предшественнику... меня до сих пор преследуют те краткие сцены, что я видел. Это было жестоко, но когда миллионы людей ненавидят сам факт твоего существования, моя власть была ограничена. И за это я прошу прощения». Тепло между их телами заставило Дань Хэна остро ощутить, насколько мала эта скамья и как близко они сидят друг к другу. Его губы сжались при этом извинении, потому что он знал: одни слова не могут искупить произошедшее и те обстоятельства, к которым приложил руку Цзин Юань и которые сформировали ту жизнь, что он вел. Судя по обеспокоенному выражению лица Цзин Юаня, он сомневался, что и сам мужчина считал себя прощенным. «Куда нам идти дальше?» — подумал вслух Дань Хэн, и Цзин Юань отвернулся к луне, которая окрасила их обоих в бледно-голубой цвет. Младший не обратил внимания на то, что Цзин Юань нащупал у себя еще одну вещь; раздался тихий ностальгический смешок, когда тот уставился на серебристый предмет в своей руке. Дань Хэн украдкой взглянул на оправленный в оправу нефрит, украшенный двумя соединенными фениксами, по форме напоминающими сердце на ложе из облаков, у каждого из которых было расправлено по одному крылу. Дань Хэн был поражен озарением; он полез в карман своего одеяния и достал идентичный замок. «Ты ведь покинул Лофу с несколькими вещами, не так ли, Дань Хэн? Пронзающий Облака, наручи, это... среди прочего. Ты когда-нибудь задумывался об их значении?» — мягко спросил Цзин Юань, с нежностью глядя на юношу. Дань Хэн внимательно изучал то, как лунный свет играет на серебристом металле. «Не совсем. Я читал, что это специфический вид металлургии, адаптированный из мастерства Видьядхара, который производит Комиссия по ремеслам, а в остальном... нет. По крайней мере, не этих вещей». «Когда я был гораздо моложе, я заказал их, потому что у меня была мечта, Дань Хэн. Я вступал в пору зрелости, и ты знаешь, как это бывает у нас, людей, когда мы достигаем определенного момента. Мы живем так долго, прежде чем некоторые из нас захотят остепениться, основать дом, завести собственные семьи... Я тоже достиг этого момента. С возрастом всё изменилось. Проходили столетия, я терял всё больше людей, и если ты хоть что-то знаешь о моей репутации, что ж... я старик, чьи лучшие годы далеко позади. Я устал от многого и, вероятно, живу слишком долго. Я измотан, Дань Хэн. Я дошел до точки, когда всё, чего я хочу — это та мечта, что была у меня в юности. Но теперь это не просто этап жизни, я хочу иметь мирное место, куда можно вернуться. Дом с кем-то. Место света и покоя до конца наших дней». Сердце Дань Хэна застучало в груди и подступило к горлу, когда это мягкое золото глаз ярко засияло в темноте; он не мог моргнуть, пока не отвернулся, вспыхнув. Жар пульсировал в его теле, и Цзин Юань наклонился ближе, его дыхание коснулось виска Дань Хэна. Он внимательнее изучил узор на безделушке, и до него дошло: всё было глубже, чем он думал. «Это... Это вы дали мне его перед тем, как произошло перерождение?» — прошептал Дань Хэн, затаив дыхание. Цзин Юань отстраненно улыбнулся, словно глядя сквозь прошлое в настоящее. «Я думал, что, возможно, это поможет тебе найти меня в будущем. Чтобы я мог помочь тебе, когда настанет день и если тебе это понадобится, но... учитывая всё сказанное, возможно, есть другой путь. Чтобы загладить вину за то, что мне не удалось сделать». Завороженное сердце Дань Хэна затрепетало в груди по причинам, не имеющим ничего общего со страхом. Цзин Юань повернулся к нему, и в его глазах было такое тепло, что оно казалось почти осязаемым — словно мед, вливающийся в те глубины его души, что так долго оставались пустыми. Теплый и неумолимый. Его улыбка немного померкла, но Дань Хэн понял, что это не из-за утраченного чувства, а от нервозности. Цзин Юань тяжело сглотнул, прежде чем продолжить. «У тебя была тяжелая жизнь, Дань Хэн. Это неоспоримо. Теперь у тебя есть друзья, и ты строишь для себя новую жизнь. Полагаю, Звездный Экспресс становится твоим домом, если уже не стал, но... — он вздохнул, и его голос понизился на октаву. — Я старик. Я увяз в этом, я потерял многих людей и прошел через множество войн... Я был втянут в рутину и скуку долгие годы, но это научило меня тому, как обрести и сохранить покой. Лофу — твой дом, Дань Хэн. И... я хочу быть тем, кто сделает его местом, куда ты сможешь возвращаться. А не тюрьмой, из которой ты был изгнан». Дыхание Дань Хэна стало поверхностным, а щеки залил румянец, хотя он не был уверен, насколько это заметно в лунном сиянии. То, что предлагалось, звучало достаточно просто, но он не мог отделаться от мысли, что за этим скрывался более глубокий смысл, который даже он не мог игнорировать. Он снова критически взглянул на Замок Единства — значение поразило его подобно молнии, которой командовал Генерал. «Это романтический жест. Это больше, чем просто способ помочь мне вспомнить прошлое. Генерал, неужели вы...» — Дань Хэн замолчал, чувствуя, как голова идет кругом, а тело горит жаром, заглушающим естественное тепло, которое исходило от Цзин Юаня. «...Как долго?» Цзин Юань глубоко вдохнул и легко рассмеялся — явный признак нервозности. Затем он мечтательно посерьезнел. «Я даже не могу сказать, но... Во времена Квинтета я был всего лишь мальчишкой, увлеченным Верховным Старейшиной, чье сердце уже было занято. К тому времени, как я стал мужчиной, я отпустил Дань Фэна и всякую надежду завоевать его сердце, ведь он был очень сильно влюблен в другого. Но ты... Когда я впервые увидел тебя в той тюрьме, всё еще такого полного воли к борьбе, я увидел тебя. Тогда я этого не осознавал, и, возможно, часть меня хотела верить, что ты всё еще мой старый друг, но эти чувства изменились. Особенно теперь, когда я вижу в тебе тебя самого». Дань Хэн долго и недоверчиво смотрел на Цзин Юаня, но уязвимость на лице юноши заставила сердце Генерала сжаться от боли за него; он был настолько нежен и полон понимания, что младший вздрогнул, почувствовав, как в глазах защипало, и несколько слезинок скатилось по щекам, когда он окончательно пал духом. С самого момента перерождения и изгнания Дань Хэн знал только страх, зыбкость своего положения и необходимость быть полезным везде, где бы он ни находился. Не желая обременять кого-то или становиться должником, он считал само понятие дома чем-то чуждым — ведь на Лофу его так ненавидели и презирали. Он родился в тюрьме и вышел из нее в кандалах, чтобы быть выброшенным, словно мусор, далеко от этого места. Он помнил, что первый проблеск солнечного света был ослепляющим, и этим светом был Цзин Юань. Воплощение солнца перед тем, как его, скованного цепями, увезли прочь из ада, который он знал так долго. Голова Дань Хэна опустилась, плечи задрожали, а челюсть заходила ходуном от подступающих рыданий; он болезненно сглатывал каждый всхлип, будучи не в силах вымолвить ни слова. Звездный Экспресс стал первым местом, где он вкусил тепло и товарищество, переросшие в настоящую семью, но теперь… Это был первый раз, когда кто-то сказал, что дорожит им. Им самим, здесь — в том доме, о котором он грезил годами. Ему предлагали дом там, где он и не надеялся снова ступить на землю, будучи кем-то большим, чем просто случайным лицом в толпе. «Дань Хэн», — прошептал Цзин Юань, покорно заключая его в свои объятия. Юноша крепко обхватил его руками, словно бурный поток грозил унести его прочь, а Цзин Юань был тем камнем, за который он мертвой хваткой держался. Младший полностью доверился этому объятию, зарываясь носом мимо белоснежной челки Цзин Юаня к его шее, пульсирующей обволакивающим теплом. Находиться в руках этого человека ощущалось как возвращение домой. Цзин Юань сжал объятия еще крепче, просто удерживая Дань Хэна еще несколько минут, пока не отстранил Видьядхара. Его руки ослабли, он обхватил ладонями лицо Дань Хэна и начал смахивать слезы подушечками больших пальцев. «Я хочу создать для тебя дом здесь, А-Хэн. Более того, я хочу сам быть твоим домом», — промурлыкал Цзин Юань, соприкасаясь их лбами. Его взгляд был мучительно нежным; Дань Хэн почти не мог его вынести. «Я... — начал Дань Хэн, жадно сглатывая воздух. — У меня никогда раньше не было дома. Я не хочу тебя разочаровать». Цзин Юань тепло хмыкнул, поглаживая Дань Хэна по щеке. «Ты? Разочаруешь меня? Никогда. Это будет новый опыт для нас обоих — делим один дом на двоих». Дань Хэн замолчал, и между ними образовалась пустота, но не от реальной дистанции. Тишина длилась долго; Цзин Юань продолжал ласкать щеку Дань Хэна, пока тот не прикрыл глаза. Его губы слегка приоткрылись, когда он подался навстречу длинному, нежному поцелую. Он почувствовал, как погружается в него, словно теплое течение уносит его в море — в океан, искрящийся под полуденным солнцем. Море и небо, невыразимые и вечные. Дом. На Звездном Экспрессе и на борту Лофу. Оба мужчины отстранились ровно настолько, чтобы Дань Хэн смог раскрыть ладонь, сжимавшую Замок Единства. Его взгляд впервые смягчился при виде этого предмета: лунный свет впитался в матовый нефрит, точно жидкое звездное сияние. Это было красиво, но еще прекраснее было осознание того, что замок принадлежит им. «Тебе ведь было очень одиноко долгое время, не так ли?» — спросил Дань Хэн, когда после поцелуя их лбы снова соприкоснулись. Руки Цзин Юаня обвили талию Дань Хэна, притягивая юношу ближе. Цзин Юань задумчиво хмыкнул, задерживаясь, чтобы коснуться губами лба Дань Хэна. «Было бы ложью сказать, что нет, А-Хэн. Однако мне кажется, что скоро все изменится». Поднявшись, он протянул руку Дань Хэну и помог ему встать. Они вышли из заброшенного поместья рука об руку. «Уже поздно. Надеюсь, вы намерены лечь спать, Генерал», — поддразнил Дань Хэн, и Цзин Юань сочно расхохотался. «Уже ворчишь на меня? М-м, продолжай в том же духе... Я бы хотел к этому привыкнуть», — слащаво отозвался Цзин Юань, сияя от радости. «Возможно, позже ты пожалеешь о своих словах», — парировал Дань Хэн, и уголки его губ дрогнули в улыбке.