Долг превыше всего

Лето 1684 года выдалось на редкость щедрым и знойным. Воздух в тронном зале замка Сен-Клер был густым и сладким, как испорченный ликер. Его тяжелые капли, смешанные с ароматом воска для паркета, увядших цветов в гирляндах и дорогих духов знати, висели в пространстве, не смея шелохнуться. Сквозь высокие стрельчатые окна, украшенные витражами с фамильными гербами, солнце лилось потоками расплавленного золота, выхватывая из полумрака пылящиеся гобелены, золоченую лепнину и лица гостей, застывшие в масках почтительного ожидания. В самом центре этого великолепия, на невысоком возвышении, застеленном алым бархатом, стояли двое. Джисон, единственный наследник герцогства Сен-Клер, и леди Софи, принцесса из соседних земель. Картина, достойная кисти самого Ватто. Невеста была прекрасна. Ее шелковистые волны волос цвета спелой пшеницы уложены в сложную прическу, украшенную жемчугом и крошечными бриллиантами. Платье из серебристой парчи, расшитое причудливыми узорами, обтягивало ее хрупкий стан, а лицо, обрамленное кружевным воротничком, выражало кроткое, почти неземное спокойствие. Рядом с ней Джисон в своем ослепительно-белом камзоле, отороченном золотым галуном, казался призраком. Его невысокую, но крепкую фигуру будто выточили из мрамора – та же неподвижность, та же холодная статуарность. Но если бы кто-то осмелился заглянуть ему в глаза, он увидел бы не холод, а бурю, запертую внутри. Его карие глаза, обычно сиявшие безудержным весельем, когда он мчался на своей лошади по лугам, ныне были подобны двум высохшим колодцам. В них плескалась боль, острая и колющая, как клинок, и пустота, бездонная, как ночное небо над замком. Он не видел ни сияния свечей, ни любопытных взглядов знати, ни даже прекрасного лица своей невесты. Он видел лишь клетку. Клетку из бархата, парчи и родительской воли, дверца которой вот-вот захлопнется с тихим, окончательным щелчком. Губы Джисона были плотно сжаты, пальцы, сжимающие руку леди Софи, – холодны и бесчувственны. Он ощущал лишь легкий трепет ее пальцев и тяжелое, гулкое биение собственного сердца, отсчитывающего последние секунды его прежней жизни. Шепот священника, бормочущего что-то о долге, союзе и процветании, доносился до него как сквозь толщу воды – глухо, бессмысленно. И в этом гуле, в этой плотной завесе чужих вздохов и запахов, он одним лишь нутром чувствовал его. Другой взгляд. Тяжелый, горячий, как расплавленный свинец, прожигающий его спину насквозь. *** Рыцарь Ли Минхо стоял в тени колоннады, прислонившись плечом к прохладному камню. Его парадные доспехи, отполированные до зеркального блеска, казалось, впитывали в себя весь скудный свет зала и отражали обратно лишь фальшь происходящего. Он был мужественен и статен, его плечи были расправлены, а осанка выдавала в нем воина, но в этот миг он чувствовал себя более уязвимым, чем в самой жестокой сече. Его карие глаза, обычно такие ясные и твердые, были прикованы к белому силуэту Джисона. Он видел малейшую дрожь в его сжатых пальцах, неестественную прямоту спины, готовую вот-вот сломаться под невидимой тяжестью. Он видел эту боль, эту пустоту. И он знал их причину. Знал, потому что сам был их источником и одновременно – единственным возможным лекарством, которое теперь было навсегда запретно. Сердце Минхо сжалось в комок такой невыносимой боли, что у него перехватило дыхание. Картина, которую он наблюдал, была для него не торжеством, а кощунством. Джисон, его Джисон, чей смех звенел звонче колокольчиков, чьи карие глаза искрились озорными искорками, когда они вдвоем неслись по бескрайним зеленым полям… Этот живой, пламенный, настоящий человек превращался в манекен, в разменную монету в политической игре своих родителей. Он не мог больше этого выносить. Каждая секунда была пыткой. Каждое слово священника – гвоздем, вбиваемым в крышку его гроба. Ему казалось, что если он сейчас не сдвинется с места, не уйдет из этого душного, пропитанного ложью зала, то его сердце просто разорвется в груди, залив алым кровоподтеком безупречный паркет. Сила воли, выработанная годами тренировок и дисциплины, иссякла. Минхо резко оттолкнулся от колонны, развернулся и быстрыми, твердыми шагами направился к выходу. Он не бежал – рыцарь не может бежать. Он отступал с поля боя, которое не имел права выиграть. Его мантия скользнула за массивную дубовую дверь, и он исчез в полумраке коридора, оставив за спиной гул голосов и тихий, предательский треск собственного сердца. *** Воздух за стенами замка был другим – свежим, живительным, пахшим нагретой хвоей и свободой. Минхо шел, не разбирая дороги, его ноги сами несли его прочь, вглубь знакомого с детства леса. Грудь его вздымалась, он глотал воздух большими, жадными глотками, пытаясь вытеснить им сладковатую затхлость тронного зала. Вскоре шум замка остался позади, сменившись торжественной симфонией природы: шелест листьев, щебет птиц, отдаленный ручей. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую крону вековых дубов и берез, рисовали на земле причудливые узоры, похожие на те, что были вышиты на платье невесты. Эта мысль снова больно кольнула его. Ноги сами принесли его на ту самую поляну. Ту самую. Она лежала в небольшой лощине, у подножия холма, вся залитая полуденным солнцем. Здесь трава была особенно изумрудной и мягкой, а посредине рос одинокий, раскидистый дуб-великан, под сенью которого они с Джисоном проводили бесчисленные часы. Минхо остановился на краю, и его могучие плечи наконец ссутулились. Вся напускная твердость, все мужество, с которым он держался все эти недели, с момента того рокового объявления, разом покинули его. Он медленно подошел к дубу и прислонился лбом к его шершавой, теплой коре, закрыв глаза. И воспоминания нахлынули, яркие, болезненные, как удары кинжала. *** Вот он, десятилетний Джисон, с разбитой коленкой и слезами на глазах, а пятнадцатилетний Минхо, уже тогда его персональный страж и лучший друг, достает из кармана платок и промокает ссадину, бормоча утешительные слова. «Не плачь, Джисон-а. Принцы не плачут». «Но мне больно, Минхо-я!» «Держись за меня. Боль скоро пройдет». Вот они, лежат на спине в этой самой траве, глядя на проплывающие облака. Джисону пятнадцать, Минхо – двадцать. «Смотри, вон то облако – на тебя похоже! Такое же важное и нахмуренное», – смеется Джисон, его карие глаза подмигивают. «А вон то – на тебя. Несуразное и кудрявое», – парирует Минхо, и сердце его стучит чаще не от шутки, а от близости мальчика, от его беззаботного смеха, который для него дороже всех симфоний мира. А вот и последнее, самое горькое воспоминание. Всего два месяца назад. Ночь. Эта же поляна, залитая лунным серебром. Они вернулись с ночной прогулки, лошади фыркали где-то в стороне. Джисон, уже почти взрослый, с тенью будущих забот на лице, вдруг повернулся к нему. «Минхо… Отец говорит, что мне нужна невеста. Для союза с северными землями». Воздух застыл. Минхо почувствовал, как земля уходит из-под ног. «И… что ты ответил?» – его собственный голос прозвучал хрипло. «Что я… исполню свой долг». Джисон посмотрел на него, и в его глазах было что-то такое, какая-то немой вопрос, надежда, которую Минхо не посмел распознать. Он лишь кивнул, сжав кулаки так, что пальцы побелели. «Долг прежде всего», – выдавил он, предавая и себя, и того, кто стоял перед ним. *** «Долг прежде всего…» – прошептал он сейчас, отрываясь от коры дерева. Голос его был полон горькой иронии и самоедства. Какой долг? Долг смотреть, как свет в глазах самого дорогого человека гаснет? Долг молчать, когда каждая нить его существа кричало о любви? Он отвернулся от дерева и медленно прошелся по поляне, словно ища в траве следы их былых ног, отголоски их смеха. Он вспомнил, как учил Джисона фехтовать на деревянных мечах, как тот, красный от напряжения, все же сумел выбить клинок из его руки. Как они прятались здесь от надоедливых гувернеров, делясь самыми сокровенными мыслями. Для всего мира он был рыцарем Ли Минхо, стражем наследника. Но для себя здесь, на этой поляне, он был просто Минхо. А Джисон – просто Джисон. Без титулов, без условностей. Теперь этому пришел конец. Белый костюм Джисона, его застывшая поза – это был крах всего их общего мира. Крах тех немых надежд, что Минхо лелеял в глубине души. Он был всего лишь рыцарем. А рыцарь не может любить своего принца. Не может претендовать на его сердце. Его удел – верность мечу и молчаливое страдание. Солнце начинало клониться к западу, отбрасывая длинные, причудливые тени. Поляна, еще недавно такая живая и наполненная памятью, теперь казалась ему огромной, пустой могилой. Могилой его любви, его глупых, несбыточных грез. Минхо глубоко вздохнул, выпрямил плечи. Рыцарь. Он все еще был рыцарем. И у него был долг. Долг служить. Долг защищать. Даже если объект его защиты теперь навсегда принадлежал другому. Он бросил последний взгляд на поляну, на старый дуб, на лоскут неба над головой. Прощальный взгляд. Потом развернулся и твердыми шагами пошел обратно, к замку. К своей судьбе. К аду, облаченному в золото и бархат, где его ждал принц в белом камзоле с пустотой в карих глазах.