Долг превыше всего

Тронный зал, еще недавно бывший сердцем вселенского торжества, превратился в позолоченные руины пира духа. Воздух, густой и тяжелый, словно пропитанный испарениями от тысяч затухших свечей, дорогих духов и человеческого притворства, медленно остывал, оставляя на языке привкус воска и печали. Последние гости, шурша шелками и звякая шпорами, покинули зал, и их приглушенный смех затих в лабиринте коридоров. Лишь горстка слуг, бесшумных и невыразительных, как тени в театральной постановке, приступала к уборке, их движения отточенные и безличные. В центре этого опустевшего великолепия, на невысоком возвышении, застеленном алым бархатом, который теперь казался лужей застывшей крови, все еще стоял Джисон. Его белый камзол, ослепительный несколько часов назад, теперь в угасающем свете уцелевших канделябров отливал призрачным, мертвенным сиянием. Он был подобен мраморной статуе, воздвигнутой в честь собственной погибшей воли. Пальцы его правой руки, еще недавно сжимавшие холодные, изящные пальцы леди Софи, бессильно повисли вдоль тела. Он ощущал на своей коже призрачное, навязчивое присутствие ее прикосновения, словно на нем осталось невидимое клеймо. Леди Софи удалилась, окруженная своей свитой – облаком шепота, шелеста и подобострастных улыбок. Ее увелича, как драгоценную реликвию, в приготовленные для нее покои. И он остался. Совершенно один в этом огромном, зловеще тихом зале, где эхо разносило каждый его вздох, превращая его в громкий упрек. Он медленно поднял руку и уставился на собственную ладонь, будто надеясь разглядеть в ее линиях иную судьбу. В горле стоял ком – горечь невыплаканных слез и непроизнесенных слов. Его взгляд, помутневший от горя, блуждал по залу, выхватывая из полумрака знакомые очертания: трон с высеченными на спинке геральдическими лилиями, гобелены, изображающие сцены охоты, и… ту самую колонну. Ту самую, в тени которой он видел его. Минхо. Он видел, как тот ушел. Не отошел, не удалился – именно ушел. Резким, отточенным движением, будва отрубая невидимую нить, что связывала их через все пространство зала. Джисон почувствовал этот уход всем своим существом – как физическую рану, как внезапный холод в самой груди. Он знал этот уход. Стремительный, с высоко поднятым подбородком и спиной, прямой, как клинок. Так Минхо уходил только тогда, когда боль перехлестывала через край, когда сил хранить маску невозмутимости больше не оставалось. «Почему? – забилось в висках, навязчивое и глупое, как писк залетевшей в зал летучей мыши. – Почему он не посмотрел на меня в последний раз? Почему не остался, не дал мне хоть какого-то знака?» Но глубоко внутри, в том потаенном уголке души, где он хранил самые честные и самые страшные истины о себе, он знал ответ. Он знал его с того самого мгновения, два месяца назад, когда его отец, герцог, со свойственной ему деловой бесстрастностью, объявил о предстоящем союзе с домом д'Арманьяк. Джисон тогда, шутя, обернулся к Минхо, ища в его глазах поддержки, готовой улыбки. Но вместо этого он увидел, как привычная каменная твердость лица рыцаря на мгновение осыпалась, обнажив что-то голое, уязвимое и бесконечно ранимое. И в тот самый миг, стремительный и ослепительный, как удар молнии в летнюю ночь, Джисон понял то, что боялся признать себе все эти годы их дружбы. Понял, что та странная теплота, разливавшаяся по его жилам каждый раз, когда их плечи случайно соприкасались, тот покой, что он обретал в его молчаливом присутствии, и та безумная, животная ярость, что поднималась в нем, когда Минхо получал в тренировочных боях незначительную рану, – все это не было просто дружбой. Это было нечто иное. Нечто запретное. Нечто, не имевшее имени, но заполнившее собой всю его жизнь. Мысли его прервал слуга, возникший перед ним так внезапно, что Джисон вздрогнул. «Ваше высочество, – голос старика, главного камердинера замка, был тихим и полным подобострастия. – Герцог и герцогиня ожидают вас в малой приемной. Праздничный ужин подан». Ужин. Пир в честь его помолвки. Мысль о том, чтобы протолкнуть сквозь сжатое горло хотя бы крошку хлеба, вызывала у него приступ тошноты. *** Малая приемная была камерным, почти интимным убежищем от парадной помпезности. Небольшое помещение с низкими, сводчатыми потолками, стены которого были затянуты темно-вишневым дамастом с вытканными золотом узорами. Они жадно поглощали свет от огромного камина, где весело и безучастно потрескивали поленья, отбрасывая на паркетный пол причудливые пляшущие тени. В центре стоял овальный стол из темного дуба, накрытый скатертью тончайшей фламандской работы. На нем теснились серебряные блюда и супницы, источающие соблазнительные, но почему-то чуждые Джисону ароматы – жареного фазана в винном соусе, трюфелей, теплого хлеба и груш, запеченных с корицей. Герцог, его отец, восседал во главе стола. Мужчина в расцвете сил, с проседью на висках, тронувшей его темные волосы, и с властным, привыкшим к повелению взглядом холодных серых глаз. Герцогиня, его мать, изящная женщина с лицом, сохранившим следы былой красоты, но теперь отмеченным печатью постоянной, смиренной усталости, сидела напротив. Она пыталась сохранять легкую, светскую беседу, но ее пальцы беспокойно теребили жемчужное ожерелье. «Ну вот, мой мальчик, – начал герцог, его голос, низкий и уверенный, заполнил собой все пространство комнаты. Он отломил кусок белого хлеба, и этот простой жест казался полным скрытой силы. – Сегодня ты совершил важнейший шаг на пути к своему предназначению. Союз с домом д'Арманьяк не только укрепит наши северные границы от посягательств, но и откроет новые, чрезвычайно выгодные торговые пути через их порты. Ты должен испытывать гордость. Гордость за то, что в столь юном возрасте уже несешь ответственность за будущее нашего дома и наших земель». Джисон молча смотрел на свой бокал. Глубокий, из темного богемского стекла, он был наполнен рубиновым вином, в котором отражалось пламя камина. Оно напоминало ему кровь. Его кровь, которую он только что пролил на алтаре долга. «Гордиться, отец? – его собственный голос прозвучал глухо и отчужденно, будто доносясь из-за толстой стены. – Чем именно? Тем, что я, словно лионский купец, выгодно сбыл с рук свой собственный выбор, свою свободу, обменяв их на партию заморского шелка и несколько пушек?» Герцогиня тихо ахнула, поднеся кружевной платок к губам. Герцог нахмурился, и его пальцы, обхватывавшие ножку бокала, сжались так, что костяшки побелели. «Оставь эти романтические глупости, Джисон, – его тон стал резче, сталь проступила сквозь бархат. – Ты – не купец. Ты – плоть и кровь этого древнего рода. Твоя личная свобода – это песчинка на чаше весов, на другой стороне которой лежит благополучие, безопасность и процветание десятков тысяч людей, доверивших нам свои жизни. Любовь? – он отмахнулся, и в этом жесте была ледяная презрительность. – Любовь – удел пастухов, бродячих комедиантов и нищих поэтов, распевающих баллады на запыленных площадях. Долг – вот удел королей, герцогов и их наследников. Запомни это раз и навсегда». «А что, если долг и любовь – не всегда враги? – тихо, но с внезапной, отчаянной твердостью произнес Джисон, поднимая на отца глаза, в которых, наконец, вспыхнул живой огонь – огонь боли и неповиновения. – Что, если они могут идти рука об руку? Разве союз, скрепленный искренним чувством, не был бы крепче союза, скрепленного лишь выгодой и расчетом?» Герцог рассмеялся, но смех его был коротким, сухим и безрадостным, как треск ломающейся ветки. «Сентиментальные иллюзии, не более. Твоя мать и я, – он кивнул в сторону герцогини, та опустила глаза, – едва были знакомы до дня нашей свадьбы. И посмотри, мы прекрасно управляемся все эти годы. Взаимное уважение, общность интересов, разумная выгода – вот единственно прочный фундамент, на котором можно построить будущее целой страны. А твои… чувства, – он снова произнес это слово, будто оно было неприличным, – улягутся. Успокоятся. Леди Софи – прекрасная, благоразумная и родовитая девушка. Ты привыкнешь к ней. Со временем найдешь в ней утешение и друга». «Привыкну», – прошептал Джисон, снова уставившись в темное зеркало вина. Слово было обманчивым, гладким снаружи, но внутри – полным осколков, ранящих изнутри. Оно означало смирение. Смерть надежды. Внезапно, словно по мановению невидимой руки режиссера этой трагедии, дверь в приемную отворилась без стука. В проеме, озаренный трепещущим светом факелов, горевших в железном бра с внешней стороны, стоял Минхо. Он снял парадные доспехи. Теперь на нем был простой, но безупречно сидящий на нем камзол из темно-зеленого, почти черного сукна, и такие же узкие штаны, заправленные в высокие сапоги. Отсутствие лат делало его фигуру более стройной, но не менее могущественной. Каждая линия его тела, от расправленных плеч до твердой постановки ног, кричала о силе и выучке. Но его лицо… Его лицо было бледным, как мраморная маска, которую надевали древнегреческие актеры для изображения трагедии. Все мускулы были застывшими, неподвижными. Маска рыцарской преданности и бесстрастия была водружена на место с поистине героическим усилием воли. «Ваши светлости, ваше высочество, – его голос, низкий и ровный, прозвучал с металлической ясностью, разрезая тягучий, наполненный напряжением воздух комнаты. – Дозвольте доложить: ночной дозор расставлен согласно инструкциям, периметр замка и подступы к нему полностью контролируются. Всё спокойно». Джисон замер. Он почувствовал, как кровь отхлынула от его лица, а сердце, только что тяжелое и медленное, словно набатный колокол, вдруг забилось в его груди с бешеной, птичьей частотой. Он впился взглядом в Минхо, жадно, отчаянно выискивая в его чертах, в глубине его карих глаз хоть искру того, что видел раньше – теплоту, понимание, ту безмолвную поддержку, что всегда передавалась между ними одним лишь взглядом. Но глаза Минхо были пусты. Не холодны – именно пусты. Как два высохших колодца. Он смотрел на Джисона так, как положено смотреть рыцарю на своего сюзерена. С отстраненной почтительностью, с безупречной дистанцией. И в этой безупречности была тишина более оглушительная, чем любой взрыв. «Прекрасно, Ли Минхо, – кивнул герцог, явно довольный таким образцовым докладом. – Твоя служба, как и всегда, безупречна. Замок и его обитатели могут спать спокойно под твоей охраной. Можешь идти. Тебе тоже нужен отдых». Минхо склонил голову в безупречном, отмеренном поклоне. Его взгляд, холодный и скользящий, провел по Джисону, не задерживаясь, не видя в нем того человека, с которым он делил хлеб и смех на солнечной поляне. Он развернулся с военной четкостью, чтобы уйти. И в этот последний миг, когда его профиль уже был обращен к двери, а Джисон сидел, парализованный отчаянием, их взгляды все же встретились. Миг. Один-единственный, украденный у судьбы миг. И Джисон увидел. Не боль, не гнев, не упрек. Он увидел прощание. Окончательное, бесповоротное, выжженное дотла. То, как смотрят на берег, отплывая в открытое море, из которого нет возврата. «Минхо!» – имя вырвалось из его губ само собой, резко, громко, с той самой отчаянной интонацией, которую он так тщательно скрывал все эти недели. Рыцарь замер на пороге, не оборачиваясь. Его спина, прямая и напряженная, была обращена к ним. «Приказ, ваше высочество?» – его голос не дрогнул ни на йоту. Он был все так же ровен и почтителен. Джисон застыл, его разум лихорадочно работал. Что он мог сказать? Что он хотел сказать? «Останься, мне нужна твоя сила»? «Помоги мне, я задыхаюсь в этих стенах»? «Взгляни на меня, как прежде, одним только твоим взглядом я могу жить»? Все эти слова, все эти мольбы были бы не просто слабостью. Они были бы государственной изменой. Предательством долга, семьи, короны. Они были бы мечом, который он вонзил бы в спину не только себе, но и Минхо. Горло сжалось. Воздух не поступал в легкие. Комната поплыла перед глазами. «…Ничего, – выдавил он наконец, и его собственный голос показался ему чужим, слабым. – Ступай. Неси свою службу». Минхо не сказал больше ни слова. Он вышел. Массивная дубовая дверь закрылась за ним с тихим, но абсолютно финальным щелчком, который прозвучал в тишине приемной громче любого пушечного выстрела. Джисон медленно, будва скрипучей старинной куклой, повернулся обратно к столу. Пир, который он не притрагивался, продолжался. Герцог, казалось, уже забыл о маленькой сцене, и снова погрузился в обсуждение с герцогиней предстоящих свадебных торжеств, налоговых пошлин и дипломатических нюансов. Мир вернулся в свое привычное, бездушное русло. Он взял свой бокал, пальцы сжали хрусталь так, что тот чуть не треснул. Он поднес его к губам и залпом выпил все до дна. Вино, выдержанное и дорогое, не согрело его. Оно обожгло горло горькой кислотой и не принесло ни малейшего облегчения. Оно было похоже на яд. Яд в золоченой чаше, который отныне ему предстояло пить каждый день до конца своих дней, притворяясь, что это нектар богов. И он понял. Понял всю изощренность этой пытки. Дело было не просто в браке с незнакомой и, вероятно, совершенно чуждой ему девушкой. Дело было в том, чтобы потерять единственного человека, который был не просто другом, а частью его собственной души, отражением его настоящего «я». И при этом видеть, как этот самый человек, скованный теми же цепями долга и чести, вынужден день за днем охранять дверь его позолоченной клетки. И делать вид, что между ними ничего не было. Ни смеха, ни доверия, ни той невысказанной любви, что витала в воздухе между ними, как незримая, но прочнейшая паутина. Где-то в это самое время, в холодной, аскетичной спальне в рыцарском крыле замка или, быть может, снова на той самой проклятой поляне, озаренной теперь безразличным лунным светом, рыцарь Ли Минхо, возможно, сжимал эфес своей боевой шпаги до тех пор, пока пальцы не теряли чувствительности, пытаясь выжечь из памяти образ принца в белом камзоле с глазами, полными такой же бездонной тоски, как и у него самого. Их тюрьмы были разными: у одного – из бархата и золоченой лепнины, у другого – из стальных лат и клятвы верности. Но решетки на окнах обеих были отлиты из одного металла – долга, условностей и молчания. И ключ от них, казалось, был навеки утерян в темных водах Сены.