456 дней.

А что я чувствую? В этом доме я чувствую лишь страх, неприязнь и холод, что раздирали мою грудную клетку изнутри. Когда-нибудь всё станет лучше. Я хочу в это искренне верить, но надежда угасает так же быстро, как и интерес к собственному существованию. Из моего рта вырывается рваный скулёж. Я утыкаюсь лбом в матрас, волосы мокрые после душа, но по шее течёт капля пота и чужой слюны. Я чувствую, как моё ухо опаляет дыхание, мне мерзко. Кожу на запястьях жгло огнём, спина стянута кровью и спермой. Этот придурок дрочил мне на спину и на стёртую кожу на руках, которая не успела стянуться ещё с прошлого раза. Я стараюсь не слушать, что он говорит, но слова сами собой проникают в сознание. Это пятно останется навсегда в моей голове. Я этого не забуду. Появляется желание вновь попробовать ударить его ногой в пах, но я слишком устал противиться. Шишковатые пальцы пробираются в волосы. Ладонь давит мне на затылок, задирает голову повыше. Мне неудобно, подушка давит на кадык. Она пропитана кровью и слезами. Липкие прикосновеновения разгуливают там, где не положено. Рот резко зажали ладонью. Солёный привкус. Я мычу, стараясь укусить его за ладонь, ерзаю, пока внутренности горят огнём. Ощущение, будто я сейчас умру. Меня накрывает. Задыхаюсь, стараюсь дышать через нос, но от истерики я не могу выровнять дыхание. Я даже толком не знаю имени этого ублюдка. Отцу искренне плевать, чем занят его друг. За пеленой слёз я нахожу взглядом окно. Оно почти напрочь зашторено, но утренний свет пробивался через эту темноту. На этом лучике держалась последняя надежда, что я не поймаю паническую атаку. Но под весом чужого тела пропадает и он, вдавливая моё лицо в ткани. Я ещё раз убедился, что в прошлый раз было не так страшно и не больно лишь потому, что я был накачан наркотой. Тогда я был настоящим овощем, лежал в собственной рвоте и изображал подобие куклы. Сейчас же мои руки болели не только от затянутого жгута, но и от перенапряжения. Я с таким усердием драл ногтями его спину, что там остались кровавые полосы. У его жены явно будут вопросы. В этой темноте был лишь один монстр. Мой отец наврал. Монстры существуют. Я знал это с самого детства, но считал монстром саму смерть, что забрала с собой мою маму; наверное, для неё это оказалось освобождением. Когда же я заслужу освобождение? Быть может, сейчас. Не зря ведь моё тело окончательно окунулось в обволакивающее ощущение пустоты. Лёша вскочил, ударился головой о стекло и склонился к коленкам, хватаясь за висок. — Ааауч… От яркого света глаза заслезились. В испуге он посмотрел на водителя. Сегодня его роль занимал не Лёша. Слава богу, ведь его приспичило поспать. И то, сон выдался не очень хорошим и спокойным. Надеялся, что сквозь сон не сболтнул лишнего. —Тебе опять приснился кошмар. Каждый раз вздрагиваешь так, будто в припадке. Пора пропить успокоительные. Не думал? Пора сходить к психологу, а не глотать успокоительные без назначения. Сейчас закончим со всем этим, и я схожу… — Тоже верно. Леля кивает. Её волосы сегодня не собраны в хвост, зато при свете солнца будто облиты маслом. Кератин. Макияж был немного грязный, но я не разбираюсь. Он у неё всегда специфический, только если не собирается куда-то по важным делам. —Опять снился он?Бабушка? Что? Он незначительно кивает в сторону окна, стараясь вернуть голосу прежнее состояние. Он дрожит. Общается с Лелей, и тело всегда подводит. Оно никогда не было ему другом или соратником в трудную минуту, даже тогда, когда Лёша очень в этом нуждался и цеплялся за спокойствие из последних сил. Лишь рядом с ней эта выстроенная стена льда рушилась. Как бы он ни старался от неё отгородиться, она готова разрушить всё возведённое им, все старания, на которые никто бы и не обратил внимания. Другой бы сдался. Эта девушка — не из мелкого десятка, не из тех простушек, что бросают дело на середине пути. Лёша сжал зубы так, что выступили желваки. Они оба знают, что скрывается под этой аббревиатурой. Имя, которое сочилось отвращением, от которого у него бешено стучало сердце и кровь в висках. Хватит ли обычной воды, чтобы смыть с того хрупкого детского тела эти чернила. Это так и не осталось в прошлом. — Мне до сих пор кажется, что мой мозг старается придумать ему оправдание. Её брови взметнулись вверх, но лицо по-прежнему ничего не выражало. Её аквамариновый взгляд всё так же устремлялся вперёд, в дорогу через поля и лес. —Защитная реакция. —…Я хочу его оправдать. Знаешь… Какой-то животный страх смешивается с отвращением. — Педофилы — это черти, которые должны были быть истреблены ещё при рождении… — она делает глубокий вдох. Левицкая старается принять то, что есть, и успокоиться. — Мы с тобой в одной лодке, не забывай. Лёша сглотнул. Он знал о детстве Лели почти всё. Они могли доверить друг другу абсолютно любую истину и быть уверенными в том, что никто её не выдаст и примет. — Как ты смогла это отпустить? — не вопрос. Скорее сухой, пережёванный факт, который Леле остаётся лишь выслушать. Похуже любого оскорбления — это вспомнить своё изувеченное детство. —Я не отпускала. Приняла. Раны затягиваются, а шрамы остаются пятном, и нам остаётся их лишь оставить как напоминание о мерзости человечества. Они — животные. Им не понять. Для них я лишь точка в жизни, которая ничего не давала, кроме удовлетворения. Лёша хмыкает, снова прикрывает веки. —Да ты прямо философ, я смотрю. —Я не философ. Я такой же человек с похожей травмой, как и у тебя. Окно открывается. Леля нажала на кнопочку на своей двери, и на Лёшу дует ветер. —Кажется, что эти люди остановились в развитии, которое не успело начаться… — Он нервно сглатывает. Ему бы сейчас не помешала бутылка прохладной воды. —Что поделать. Люди жестоки. Какими мы бы были людьми без всей этой грязи? —Хочешь сказать, тебе от того, что с тобой произошло, весело? Жизнь обрела краски? Она перестала быть скучной? —Хватит нести бред. Я стала сильнее. Ты тоже. Мало кто сможет это пережить и не совершить суицид. Мы с тобой живы, и мы сможем пережить любые трудности, какие бы они ни были. —Я не хотел становиться сильнее. Я хотел быть в нормальной семье, с нормальным отцом и нормальным окружением. Мне просто хотелось чего-то обычного, что я видел у других детей в школе или в садике. Дальше дорога была немой. Каждый как будто хотел что-то сказать, но передумывал в последний момент, думая, что это всё не к месту. Он не понёс наказания. Отцу было плевать на то, что происходит или происходило с его отпрыском в лице Лёши. Если вспомнить, то его отец никогда не был примером “идеального отца”. Бил, истязал, подстрекал. Обычно просто игнорировал, что вполне устраивало Алексея. Но для Виктора это было своеобразным обрядом, чтобы его сын становился сильнее. Он видел ту грань, когда Лёша держался на самом краю и возвращал его в реальность болезненной пощёчиной. Он не должен был умереть, как мать. Ведь он парень; ему нельзя плакать, нельзя выражать то, что обычно должны чувствовать люди, ведь это было слабостью. Хоть Лёше и не хватало отцовского внимания, в любом случае молчание было намного приятнее любого синяка. Но в тот день всё поменялось. Раньше Лёша воспринимал своего отца как пустое место. Сейчас же — как убогое существо. Кем бы ты ни считал своего ребёнка, он мог бы и понять, что происходит за соседней стенкой. Возможно, он и понимал, но опять же. Ему было целых четырнадцать лет. Он был уже совсем взрослым и должен уметь постоять за себя сам. Любой хоть сколько-нибудь здоровый человек такого бы вряд ли допустил, хотя о психическом здоровье отца Лёши и зарекаться не стоило. Ему было четырнадцать. Стоило ли говорить, что он не обмолвился и словом за последний час поездки? Стоит. Где-то в груди всё ещё оседала тревога, которую он старался спрятать изо всех сил, будто она имела сейчас значение больше, чем то, что его ждёт на даче у бабушки. Он думал, что оставит затею с тем, чтобы навестить старый дом, но Леля настояла. Лёша и сам знал, что ему это нужно, но просто боялся, будто ожидает встречи с каким-то важным человеком. Не человек, но да. Дом сыграл огромную роль в его жизни. Он подарил ему относительное тепло и уют, которых не наблюдалось в родных стенах. Поначалу он ездил туда лишь по выходным, когда совсем надоедал Виктору своим детским нытьём и лепетом. Бабушка же окунула его в такую атмосферу заботы, которой он никогда и не видел. Тёплые руки. Его руки. Которые держали кружку горячего чая. Как правило, летом на широком крыльце стоял стол. Он сидел за ним и наблюдал за проезжающими машинами, что было видно через глухой забор и высоченные деревья. Такие высокие, могучие. Ветви ели, берёзы и редкого дуба сплетались воедино, стремились к голубому, усеянному пуховыми облаками небу. Он тоже хотел быть таким же сильным и независимым, увидеть, как его ветви-руки сплетались бы с пальцами мамы. Но её нет. Она никогда не обнимет его, не положит голову на его макушку, не поцелует в лоб, измеряя температуру. Она там, на этом голубом небе. Он был нужен отцу лишь как колкое напоминание об утрате. Багрянский был примером лица своего отца, зеркало. Только в этом зеркале были чужие глаза. Те, которые он никогда не видел, но видел его отец. Это и вызывало тот гнев, который так чётко отпечатался в его памяти. Чётче, чем деревья, что тянулись своими лапищами к небу. Они были жестоко спилены. Лёша смотрел на стену уродливых пней, макушки которых видел, даже ещё не зайдя в ограду. Этот покосившийся, бордовый забор был роднее ему всего на свете. Он достаёт ключи из кармана, отворяет калитку и плотно сжимает губы, да так, что они белеют. Пальцы впиваются в ладони. Под ногами мнется зелёная трава. Намёк, что здесь всё ещё есть жизнь, но Лёша его не видит. Леля прикрывает калитку. Она смотрит на двухэтажное здание, на огород, которым никто не занимался, и он зарос. Здесь была высокая трава, которую стоило покосить. Лёша сразу понял. Он и правда не хочет продавать этот участок чужим людям. Чужое тепло, которое забрала с собой земля. Он делает глубокий вдох и продолжает идти к выложенной плитке, что служила дорожкой. Летний домик, что находился напротив ещё одного, двухэтажного. Направился сначала к первому. Четыре ключа на цепочке в его руке. Пол был пыльный, ковёр с жёстким ворсом казался блеклой тряпкой. На нём всё ещё оставались пятна пластилина и всякой чертовщины, что творил на нём Лёша, когда был маленький. От влаги обои, что когда-то были кремового цвета, с незамысловатым узором, пожелтели, в каких-то местах стали даже коричневые. Его не было здесь 4 года, лишь изредко приезжал к бабушке помочь с какими-то делами, но, как правило, в дом уже не совался. Сейчас он жалел, что так и не успел ни попрощаться, ни свидеться в последний раз. Где-то обои облезли, тоже от влаги. Хоть тут и не было жизни совсем недолго, но этот дом выглядел, как будто был пуст целую вечность. На полках, шкафах и другой мебели был тонкий слой пыли. Было непривычно её видеть, ведь бабушка постоянно её вытирала, до скрипа и блеска. Кажется, чтобы зайти, уже не нужно было разуваться. Лёша, не оборачиваясь на спутницу, пошёл в комнату, где обычно он обитал до своих 17-ти. Так сложилось, что в свои 15 он свалился на голову к бабушке. Отучился 11 классов, закончил школу и снял квартиру. Отец давил на него, настаивая на поступление в мед. Лидия Лебедева, к сожалению, в этот раз встала на сторону Виктора, тоже настояв на своём. А потом появилась Леля. Маленькая девчушка ростом метр шестьдесят сумела вправить больной мозг тогдашнему Лёше, пообщавшись с ним два месяца и как следует врезав в морду при первой встрече. Она, к слову, не очень задалась… В любом случае, с того момента у него появился сторонник в виде бойкой Лилии Левицкой, что тоже много повидала дерьма в жизни. Может, это то их и объединяло, в каком-то смысле. На середине второго курса, когда ему было целых 19 лет, он бросил институт. Их знакомство оказалось совершенно спонтанным. Если бы Леля не притащилась на шарашкину контору, что занимается созданием квеста, он бы и с Никитой не познакомился. Они же сыграли роль добродетелей и пристроили его под своё крыло. Правильные люди в неправильное время ему очень помогли. И сейчас эти воспоминания помогли ему перебороть ту тревогу, что мешала дышать. Со скрипом открыв темно-каштановую дверь, он зашёл в комнату. Там стоял запах пыли и затхлости, а ещё чего-то старого. Детского. Всё осталось относительно на своих местах. Он провалялся на старой кровати некоторое время. Здесь стоило навести порядок, но тело, приняв защитную реакцию, отказывалось подниматься. За это время к комнате подошла Леля. —Лёш, всё нормально? — она стояла в дверном проёме, слегка придерживая дверь. —Да. Дай мне время. —Без проблем. Я тогда пойду в сад, что ли. Останься. Но медлить было нельзя, надо было закончить как можно быстрее, ведь с каждой минутой здесь на Лёшу оседала тревога, грусть. Он мог остаться гнить в этой кровати на долгое время, и он с Лелей это прекрасно знали. Ностальгию Алексея прервала Леля, что устала ждать его. Она взяла его за ногу и с характерным хрипом стащила его с кровати. —Да сколько же ты весишь-то?!.. — звук напомнил рвотный позыв. Она оперлась о колени. —Леля, блять! —Пошли уже. Я понимаю, что тебе сейчас нелегко, но не нужно опускаться в свои мысли до маразма. Себе же хуже. — она, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты. Лёша же сделал вдох и на выдохе встал с пола. Вся уборка в этом и соседнем домах заняла около двух с половиной часов. Переживания по поводу дома бабушки отступили назад, когда Лёша написал Валентину про Дыню. Несмотря на то, что он понимал, что собаке времени уделить здесь не сможет, ощущал себя так, будто предал её и отдал в руки не тем людям. С другой же стороны, он мог доверять и Жене, и Вале с таким же успехом, как и собачьей няне. Леля стукнула ложкой по экрану его телефона. Лёша очнулся, в глазах заплясали искры, когда ложка хлопнула его по лбу. Леля пододвинула к нему тарелочку с желейным десертом и лукаво улыбнулась. —Попробуй. Тебе должно понравиться. —Я не люблю желе. И хватит бить меня ложкой по лбу. —Ты иначе сидишь как кулема и не слышишь, что тебе говорят. Лёша вздыхает, берёт в ладонь серебряную ложечку и тянется за десертом. Вкус почти не ощущается, он смотрит на узловатые узоры на посудине. Я скривился. Бабушка стукнула меня по голове столовой ложкой, запачканной в этом же супе, что стоит передо мной. Он уже почти остыл, пока я изливал душу и материл отца всеми матами, что знал. Конечно, в своей голове, но видно, всё-таки обронил брань, за что мне и прилетело. —Не отзывайся так о своём отце. Легче не станет, ничего не поменяешь нецензурщиной. Лучше ешь, пока борщ совсем в ледышку не превратился. Я цыкаю, наклоняюсь над тарелкой и принимаюсь развозить бульон ложкой по тарелке. Бабушка всегда старалась меня понять, но из-за советского типа воспитания вовсе не хотела слушать ничего плохого о своём зяте. Бывшем. Мамы нет уже как 15 лет. Что бы она сказала, посмотрев на отца? Очевидно, ничего. Она бы ничерта не увидела, ведь будь она жива, ничего бы этого и не было. Не умерла бы мама, всё бы было иначе. Я бы ездил к бабушке просто на каникулы, а не в попытках спрятаться от собственного насильника и отца. Я бы помогал маме по дому, я бы хотел проводить с ней всё время, что у меня было. Я бы хотел общаться с отцом на равных, чтобы он не взирал на меня как беркут на добычу. Он только и ждёт, когда жизнь в очередной раз подставит мне преграды и плюнет в лицо со словами: «Разгребай. А я посмотрю и посмеюсь от души». Кажется, сам дьявол шептал ей, что произойдёт со мной на следующий или завтрашний день. Но я верю в правду, и мне приходится стать сильнее, но я верю в правду, и мне приходится выбраться из детских мечтаний и окунуться в реальность. В холодную и одновременно такую жгучую. Вот прям как этот суп у меня на языке. Прошло полтора года, но я все еще не могу избавиться от кошмаров и воспоминаний о тех днях, когда я играл роль актера в дешевой американской порнушке. Меня всё ещё передергивает от вида взрослых, пьющих или употребляющих мужчин. Я боюсь поднятой руки и жмусь по углам, как зашуганное зверьё. Вчера я снова проснулся в холодном поту. Ненависть к тому, что я вижу какие-то сны, угнетала. Проще наглотаться снотворного и проспать дня так два. Или не проснуться вообще. Никогда. Смерть стала бы для меня освобождением. Когда мне было всего шесть, и я, маленьким мальчиком, шёл из садика один, такая мысль и не могла прийти мне в голову. Я хотел верить в чудо, в то, что однажды мама придёт и папа станет добрым. Но папа оставался моим страхом, страхом «Справедливости», которой в нашем доме на самом деле никогда не было. Когда отец забывал меня забрать или просто не хотел, отдавая меня на растерзание улице, я во время прогулки на улице пролезал через прутья забора на парковку и топал до дома. Я не боялся оголтелых людей и толпы народа. Я боялся, что потеряюсь и не смогу вернуться домой. Но защита ли крыша над головой? Как мы привыкли говорить. С такой крышей, какая была у нас, моя «крыша», или же «кукуха», начала масштабно и очень стремительно ехать. Когда я старался попросить помощи у взрослых, они не отворачивались. Отворачивался отец, а потом… Воспоминание. Острое, ясное. Горячая, поднятая рука. Я начал бояться распростёртых ко мне рук, я учился самостоятельности с самого детства, стараясь ни к кому не привязываться. Тогда была весна. Грязь, слякоть. Я — первоклассник, поправляю рюкзак на плече. Плакат в руках мешается, нам задали нарисовать его ко Дню Матери. Этот праздник не дарил мне тепло и радость, а лишь тоску по тому человеку, которого я никогда не видел. Но это слово казалось мне таким родным. Будто бы однажды её руки всё-таки касались моих волос, ласкали щеки и по-матерински сдавливали плечо. Какие у неё руки? Пальцы длинные, изящные? Или же они шишковатые и шершавые, как у меня? Даже впереди, мозолив мне глаза, идёт счастливая мать и маленький мальчик лет шести-семи. Как же много теряет этот мальчик, закатывая своей матери истерику. Она буквально тащит его за маленькую ладонь через дорогу. Из руки что-то падает, она не замечает ни этого, ни отчаянные попытки своего сына выпутаться из хватки. «Это точно не моя проблема», — но, наплевав на собственные мысли, я подхватываю чужой кошелёк и перебегаю дорогу. Уже на середине загорелся красный свет, и мне посигналили. Женщина старательно искала пропажу в сумочке, мальчик, требуя своё мороженое, нетерпеливо дергал маму за край тёплой кофты, всхлипывая: «Ну ма-а-ам, ты же обещала!». Его лицо было красным от обиды и нетерпения. Женщина же, бледная, с тревожными морщинками-лучиками у глаз, лихорадочно копалась в бездонной сумке, и её движения становились всё более отчаянными. Извините, — голос же мой прозвучал неожиданно громко даже для меня самого. — Это, кажется, ваше? Я протягиваю тёмно-бордовый кошелёк. В руке он ощущался битком. Не думаю, что там до отвала денег. Наверняка много купонов, ненужных бонусных карточек, которые обычно понабирают взрослые, а потом не знают, куда тратить. Она вздрогнула, подняла на меня широко раскрытый взгляд. Карие глаза, сейчас наполненные паникой, которая тут же сменилась ошеломительным облегчением. Она не схватила кошелёк, а скорее приняла его, как что-то хрупкое и бесценное, прижав на мгновение к груди. —О, господи… Спасибо тебе огромное! — выдохнула она. В её голосе слышалась дрожь. Сын, на секунду отвлечённый, посмотрел на меня удивлённо, будто никогда не видел других ребят. Большие, голубые глаза смотрели на меня как на нечто диковинное. Женщина провела рукой по его волосам, и её лицо наконец смягчилось. Она взглянула на меня, на своего сына, потом на прилавок с разноцветными шариками в витрине. Решение созрело мгновенно. —Знаешь что? — сказала она уже более твёрдым, тёплым тоном. — В честь такого дня и такого честного человека. Тебе какое? Я хотел отказаться, смущённо пробормотать что-то про «не стоит», но женщина уже обратилась к продавщице: «Два шарика, пожалуйста. Шоколадное и крем-брюле». Она сказала это так просто и естественно, будто покупала мороженое знакомому. Отказываться было бы нелепо. Мы стояли втроём у киоска, и неловкость вдруг растаяла под тёплым солнцем. Теперь я без стеснения разглядывал её. Она была бледной на вид, даже скорее, больной. Кожа приобрела желтоватый оттенок на руках и лучиков у глаз, бледные губы и волосы. Но они ещё не теряли жизни и завивались. У её сына точно такие же, русые и вьются, как у ягнёнка. А тебя как зовут? — спросил мальчик, цепляясь за руку матери и раскачиваясь из стороны в сторону. Лёша, — представился я. —А я Диана. Тебе, наверное, бежать надо, да? Ты со школы?— внезапно ответила женщина, продолжая разговор за сына —Верно. С 160-й. Улица Выставочная. — Я киваю. Тогда, будучи девятилеткой, пораскинуть мозгами мне не пришлось. Это я сейчас понимаю, что болтать что попало незнакомым было ошибкой. Вспомнить даже то, как друг отца начал забирать меня из школы. Не проболтался бы я, наверное, отец ничего ему не сказал бы. Но именно это воспоминание, встреча осталась в моей голове. Приелось как нечто тёплое, а я сам толком и не знаю почему. А сейчас знаю. Мы разговаривали достаточно долго. Диана не торопила меня, дала поговорить с сыном, порасспрашивала меня о городе. Мне всегда больше нравилось общаться со взрослыми, нежели со сверстниками. Они были глупыми и странными. Оказалось, что женщина приехала в гости к друзьям с мужем и сыном. Несмотря даже на то, что она тут не впервые, ориентируется по сей день плохо. Она тоже звала тебя Валей. Во мне что-то щемило каждый раз, когда я вспоминал это имя. Я не знал почему. А сейчас знаю. Мы были рядом с самого начала, просто пока не поняли этого. Ты был так близко, на расстоянии вытянутой руки. Но одновременно этого расстояния хватало, чтобы мы не пересеклись до нужного момента.