456 дней.

Пальцы. Мои пальцы были ободраны об шершавую поверхность двери. Еще немного, и у меня начнет развиваться клаустрофобия такими методами воспитания. Ранки на подушечках пальцев пульсируют, посылают сигнал в мозг, чтобы я наконец перестал драть дверь, как уличный кот. И правда. Свою безысходность я могу сравнить с четвероногим существом, не способным сейчас ни на что, кроме того, чтобы сдавленно мяукать и дожидаться, когда дверь откроют. Я до последнего отказываюсь верить, что здесь никого нету. В этой кромешной темноте ванной комнаты. Господи, мне показалось, что штора, которую я задел, это нечто... Другое. Что сейчас думает обо мне мама? Я хочу вновь извиниться перед ней, обнять в конце концов и никогда не отпускать. Прости меня, мам. Прости, что я был таким бесхребетным. Но не ты ли добилась этого, а потом в страхе посмотрела на свое творение? Точнее, я всегда видел в твоих глазах что-то.. Не то. С таким выражением не смотрят на своих детей. В твоих глазах чистался, какой-то посыл, который я видел. Страх, местами отвращение. Удивительно, какой контраст! Ты рвать и метать готова за своего ребенка, а когда остаешься в тишине, понимаешь, что я – это он. «Он» – эту фразу я смог понять только через очень долгое время. Я так боялся темноты в этой чертовой ванне, что забыл о вещах поважнее. Но тогда, когда я был шестилетним мальчиком, это было последнее, о чем я мог волноваться. О своем отце. Не тот, что закрывает глаза на припадки матери, который старается не вмешиваться в ее меры воспитания. Другой. Которого я в глаза не видел. Мама хорошая, не подумайте. Просто местами ее поступки были необъяснимы для моего детского мозга, размером с грецкий орех. Как бы я хотел узнать о ней больше. Чтобы в моей голове наконец сложился пазл. Что и почему. Почему ты так отчаянно любила и одновременно боялась меня? Я был ребенком. Не знал, что успел натворить, и видел это недосказанное слово на твоем лице, в глазах и поступках. Как, допустим, в этом. У моих ног лежали осколки от кружки. Ромашка на посуде была расколота на трое. Иронично, теперь часть с ее улыбающимся личиком перевернулась, и ромашка стала грустной. Я в испуге посмотрел на маму и лишь через пару секунд понял, что плачу. Пальцы подрагивали, я хотел обнять маму, сказать, что я плохой сын и что больше никогда не буду ее доставать своими глупыми вопросами. Женщина смотрела на меня уже не с той белой яростью и такими же слезами, а спокойно. Но я понимал, что подходить мне еще не стоило. Молчу, даю тебе время всё обдумать, а ты просто идешь за совком и веником. Нет, я хочу оставить эту кружку, пожалуйста. Но сейчас перед ним была не мать, ему было не шесть лет, но он был так же разбит. Как и посуда перед ним. Валя и сам не понял, как опустился на колени перед осколками. Катя мешалась, будто сама не ожидала, что могла швырнуть на пол пару тарелок и стакан. Это не был тот же стакан. Тот был изготовлен на заказ, специально на день рождения Дианы. Он вместе с отцом так долго выбирал, что подарить маме. Жаль, что теперь все эти подарки не имели значения. Мамы не стало, а то, что происходит сейчас, всего лишь триггер. Он переживет. Но парню кажется, что он проваливается куда-то, что-то упускает.. Теряет какое-то чувство. Астафьева вздыхает, проглатывает слезы и уходит, оставляя его одного. Ну, еще кошка, что в страхе примостилась к подушке, считай- прилипла, испугавшись громкого звука и ссоры. Его ладонь тянется к осколкам. Разумовский, не раздумывая, набирает в руку горсть керамических осколков и сжимает. Первая волна боли. Кусочки и обломки стекла впиваются в руку, его начинает трясти. Глаза сами собой открываются, когда он сдавливает ладонь еще сильнее. Боль была отвратительной. Он жалел, что не может получить ее больше, привести себя в чувства. Валю преследовало ощущение дежавю, которое прилипло к его грудной клетке и не отпускало. Хотелось отодрать его с плотью, с сердцем. Лишь бы избавиться от этого ощущения. По руке потекла липкая струйка крови. Он повторил это с другой рукой, с каким-то остервенением и облегчением одновременно. Физическая боль могла бы заглушить ту, что разъедала его изнутри, была бы она хоть немного сильнее. Недостаточно. Он сидел в пустой кухне в тишине. Один. Тишина казалась оглушающей, даже громче его собственных мыслей. Прерывистое дыхание и шорох бинтов отдавались эхом. Валя неуклюже наматывал марлю на одну из ладоней, пока кровь капала еще и с другой руки, но он продолжал, методично и отстраненно. Он был пуст, и, кажется, в голове какая-то мысль наконец приобрела свой вес и значимость. Сдвинулась с места и запустила процесс подобно шестерёнке. Сгущались сумерки, окрашивая небо в тревожные оттенки. Он сидел на диване перед мерцающим экраном телевизора, поджав ноги к себе. Руки все еще болели. Осколки вытащил явно не все, но сил уже просто ни на что не оставалось. Раздался звонок в дверь. Он поднялся почти на ватных ногах, плетясь в коридор. Это Женя. Его силуэт четко вырисовывался в свете тусклой лампочки в коридоре, создавая некий призрачный образ. Он выглядел иначе, чем днем. Более уставший и встревоженный — Какой повод зайти сегодня? — Твое психологическое состояние Валя прислонился к стене. Холодная, успокаивающая. Очередная попытка привести себя в чувства. — Катя? Женя кратко кивнул, делая шаг в квартиру. Это Катя позвонила Жене, пока сама, встревоженная, ушла к.. — Ушла к Веронике? — Валя надеется, что это так. Он боится пересекаться с ней сейчас, боится, что она вновь начнет искать его взгляд, стараться поймать и поговорить. Избегать друг друга в одной квартире у них получалось плохо. Рыжий скинул с себя конверсы. Опять на босу ногу. — Похоже на то. Женя не стал спрашивать о бинтах на руках, о очередной ссоре, если это вообще можно так назвать. Сейчас это было бы неуместно. Вместо этого они просто перенесли уже умиротворенную тишину на кухню, за стол, за кружку чая или, в случае Вали, – зеленого чая. Шульц просто сидел напротив, сжимая кружку в руках, грея их, несмотря на то, что вечер далеко не холодный. Вот утро у них да, коварное. Выйдешь легко одетым, и заболеть тебе недолго будет. — Я не могу оставить тебя одного сейчас, — он почти прошептал последнее слово, будто их может кто-то услышать. Будто понимал, как собеседник боится озвучить свое состояние — А я тебя и не прогоняю. Ты здесь – значит, со мной все хорошо. — Нет. Ты сам знаешь, что тебе нужно из этого выбираться, а ты.. Будто по-прежнему стараешься укрыться от того, что есть. — Я не могу стоять на месте, я не смогу принять эту реальность. Ты это знаешь — Сможешь, но сейчас тебе нужно отдохнуть. И, может быть, забыть про всё это хотя бы на этот вечер. Спокойно поспать. Как думаешь, Катя сегодня вернется? — Не думаю, — Валя нажимает ладонями на веки, в глазах мерцают разноцветные пятна. — Я напишу ей — Напиши. Потому что сегодня я останусь у тебя, а завтра вытащу на прогулку с ребятами Он вздыхает. Глаза начинает щипать от обиды — Я не в состоянии.. — Тебе нужно проветриться, в любом случае И у Вали не остается сил спорить. Он лишь молчаливо тянется к телефону, стараясь касаться лишь ногтями, не оцарапывать больную кожу вновь. Он не может сказать «нет». Сил попросту не осталось даже на этот вечер. Неужели вот и все? Неужели это будет последней каплей в их отношениях? Конечно, с Катей. Женя неисправим, и Валя это знает. Его поменять не выйдет, а вот порвать с Катей... В ресурсе ли он это сделать?