Уметь видеть монстров

Воздух в парке был холодным и влажным, пахнул опавшей листвой и рекой. Минхо шёл неспешно. Он убрал руки в карманы брюк, куртка развевалась в стороны. Он смотрел прямо перед собой, но всё его существо было радаром, улавливающим каждый шорох, каждое движение в периферийном зрении. Фонари отбрасывали на дорожку длинные, перекрещивающиеся тени. Он почти дошёл до поворота к беседке, когда из-за широкого ствола старого клёна шагнула фигура. Резко, плавно, перекрыв путь. Минхо остановился, даже не вздрогнув, и медленно поднял взгляд. Перед ним, с лицом, выражавшим холодный, изучающий интерес, стоял Уджин с абсолютной, расчётливой ясностью в глазах — спокойствие хищника, уверенного, что добыча уже в ловушке. — Ты всегда любил излишнюю театральность, Мини, — Уджин стоял, отражая позу Минхо — чуть расстёгнутое чёрное пальто, руки в карманах, самоуверенная прямая осанка, что сразу выдавала его чуть более высокий рост. — Привет, — прошелестел Минхо, стараясь звучать безразлично. Странное, предательское желание упасть на колени и вымолить прощение вспыхнуло на грани сознания, слегка сбивая дыхание. Паническая атака сейчас была бы опасна для плана. Он нащупал в кармане маленький микрофон и уверенно нажал кнопку включения, ощущая её едва заметный щелчок. — Пройдёмся? — возвращая дыхание в норму, спросил Минхо, кивая в сторону тропинки, ведущей вдоль реки. — Можно просто посидеть и поговорить. По-человечески, — уже кивает Уджин, и в его голосе звучат нотки искусственной, раненой искренности. — В последний раз не получилось. Твой… коллега помешал. Тот, беловолосый. Он, кажется, очень о тебе беспокоился. Даже слишком. «Отлично. Правильный ответ», — пронеслось в голове Минхо. Не удержавшись, он всё же облизнул пересохшие губы. Уджин уверенно шагнул к беседке, слегка отряхнул скамейку рукой в чёрной кожаной перчатке и жестом пригласил Минхо сесть. — Не холодно. Я постою, — сохраняя дистанцию, Минхо подошёл ближе, но остался на ногах, прислонившись к деревянной колонне. — Как хочешь, — Уджин откинулся на спинку. — Красиво выглядишь сегодня. Только, чужой стиль, если честно. Он сделал паузу. — Мне жаль, что не удалось нормально поговорить тогда. Я видел, что тебе… нехорошо стало. Хотел помочь. Но твой коллега так неожиданно зашёл, что я немного растерялся. Побоялся портить тебе репутацию на новом рабочем месте своими обнимашками. Минхо молчал. — А потом ты пишешь… что хочешь встретиться. Но не дома. Не у нас. А возле дома Феликса, — имя прозвучало с ядовитым ударением. — Странный выбор. Как будто боишься остаться со мной наедине. Ищешь свидетелей? Уджин медленно вынул руки из карманов, снял перчатки. — И ещё… Наша машина. Жалко на неё смотреть. Стоит возле твоего участка, вся изувеченная. Кто-то явно хотел тебе досадить. — Он прищурился. — Интересно, откуда они знали, где её искать? Ведь та парковка… неофициальная, да? Удобно, кстати, через чёрный ход выходить. Никаких камер. — Он сделал вид, что задумался, затем лёгким, будто случайным тоном добавил: — Хотя, помнится, я тебя на днях видел. Кажется, возле того круглосуточного магазина на углу… Ты заходил? Или выходил оттуда с кем-то. Не разглядел хорошо. Народу много было. Сердце Минхо упало. «Круглосуточный магазин на углу». Именно тот, рядом с которым они с Чаном парковались в тот вечер, когда он купил зубную щётку. Уджин не просто следил — он видел их вместе, вышедшими из одной машины. И теперь, под видом безобидного наблюдения, он вставлял это в разговор как отравленную иглу: «Я видел вас вместе. Я знаю, с кем ты. И я там был, когда ты решил, что тебе показалось». Уголок рта Уджина дрогнул в едва уловимой усмешке. Он думал, что блестяще сыграл в случайность, намекнув на свою осведомлённость, но не раскрыв всех карт. Он не понимал, что только что привязал себя к месту, времени и мотиву. И что каждый его намёк теперь — не психологическое давление, а юридически бесценная улика, чётко записываемая микрофоном в кармане Минхо. — Уджин. Я позвал тебя поговорить. — Ты написал «расставить все точки», — Уджин смотрит спокойно снизу- вверх, но Минхо чувствует себя маленьким. — Верно, — собираясь с мыслями, ответил он. — Мы. Я… — запнулся он в словах, — я ухожу от тебя. Слова давались трудно, а человек напротив совсем не помогал. Уджин хмурится, непонимающе смотря в ответ: — Минхо, ты разучился шутить. — Это не шутка. — Ты уже говорил это, — сжимает Уджин переносицу, досадливый жест, совсем как у Чана. — Но мы с тобой тогда всё обговорили и решили, разве нет? — Нет, — холод просачивается в голос Минхо, вспоминая причину, по которой он впервые сказал эти слова. — Мы об этом почти не говорили. Ты просто извинялся, затем напивался и… пытался разными способами повторить тот ужасный вечер. Уджин вздыхает тяжело. Ему не нравится этот стальной тон. Минхо будто специально начинает бесить. — Мини, — начинает он, разводя руками в жесте ложного понимания. — Я извинился за тогда и готов извиняться перед тобой всегда, ты же знаешь. Просто… пойми и ты меня. Тяжёлое время, алкоголь, ты себя вёл слишком вызывающе — всё очень нехорошо сошлось. Но я сейчас здесь, с тобой. Готов принять тебя обратно и даже простить… за эту твою новую игрушку, — фыркает он под конец, кривя лицо в брезгливой гримасе. — Ты о чём? — холодеет Минхо. — Я о ком, — поправляет его Уджин, и в его голосе звучит гадливое удовольствие. — Ты ведь последние дни только в одной квартире ошиваешься. Я, конечно, понимаю, что у нас с тобой небольшие разногласия. Но ложиться под первого встречного, просто чтобы не видеть меня… Это как-то не в твоём стиле, Мини. Дёшево. Минхо вдыхает на счёт шесть и выдыхает на четыре. Не чтобы не забиться в агонии, а, чтобы самому не врезать по этой самодовольной роже, смотрящей на него с фальшивой укоризной. Он выпрямляется напротив, сжимая в карманах кулаки — костяшки нещадно чешутся. Смотрит на него, прислушиваясь к своим чувствам. И ощущает только звенящую, ледяную пустоту. — Ты меня вообще любил когда-нибудь? — спрашивает он глухо. Его глаза пустеют, ничего не выражая. Уджин молчит, видимо, подбирая «правильные», выгодные слова. — А Мо Ёнбока любил? — кидает Минхо явную приманку, как собаке кость. Уджин вздрагивает. Его взгляд на секунду выдаёт всё: удивление, замешательство и животный страх. Этого хватает, чтобы Минхо забыл про свои чувства. Теперь он видел только цель. — Что ты… что ты несёшь? — голос Уджина потерял уверенность, стал выше. — Я несу правду. Ту, которую ты закопал вместе с ним. Ты думал, все забыли? Что он был просто твоей ошибкой, которую можно стереть? — Заткнись, — шипит Уджин, его пальцы впиваются в колени. Спокойствие дало трещину. — Ты ничего не понимаешь. Он… он сам напросился. — Напросился на то, чтобы его избили до полусмерти? Напросился на то, чтобы через две недели умереть от тромба, потому что его сердце не выдержало того, что сделал с ним любящий парень? — ЗАТКНИСЬ! — Уджин вскакивает, его лицо искажено яростью, но в глазах — паника. Он ещё пытается держать себя в руках, но край близок. Он шагает вперёд, входя в личное пространство Минхо. — Ты сука. Ты услышал какую-то ложь и теперь… — Ложь? — Минхо не отступает ни на шаг. Его голос звучит чётко. Он произносит фразу, которая становится последней каплей. — Он перед смертью звал тебя. Просил, чтобы ты перестал. А ты даже на похороны не пришёл. Потому что боялся, что его мать посмотрит тебе в глаза? Это было уже не обвинение. Это был приговор, вынесенный голосом самой его жертвы. Самоконтроль Уджина лопнул. С гневным, бессмысленным рыком он резко взмахнул рукой. Кулак со всей силы пришёлся Минхо в скулу. Тот отшатнулся, спина ударилась о деревянную колонну беседки. Во рту тут же появился яркий, медный вкус крови. И в этот момент, из тени деревьев на дорожку шагнул Сынмин. Он был в тёмном пальто, руки в карманах. Он подошёл спокойно, не спеша, как будто вышел на вечернюю прогулку. Его взгляд скользнул по Минхо, который, оправившись от удара, вытирал тыльной стороной ладони проступающую кровь с губ. Никакой тревоги, никакого сочувствия — только холодная констатация факта. Затем Сынмин остановился перед замершим Уджином, чья ярость мгновенно сменилась леденящим узнаванием. — Уджин, — произнёс Сынмин тихо, и его голос, обычно полный насмешливой лёгкости, сейчас был тяжёлым, как камень. — Как же я ошибался в тебе. Считал другом. Мне до сих пор жаль, что мой отец когда-то… пожалел твою мать и принял вас в семью. Даже фамилию дал. Уджин попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. — Ёнбок приходил ко мне, — продолжал Сынмин, не обращая на это внимания. Его слова падали, как удары ножом. — Плакал. Просил совета, как быть с тобой. А потом… потом в тот день пришёл ты. Весь в крови. Не в своей. Ты приполз, умоляя помочь замести следы. Говорил, что он «сам виноват», что «заслужил». Помнишь? Уджин стоял, побелев, будто из него выкачали всю кровь. — Я тогда не пошёл в полицию. Считал это семейным делом. Глупостью, за которую ты рано или поздно ответишь. — Сынмин покачал головой. — Но я не знал, что через две недели он умрёт. Что та «жёсткая воспитательная мера», как ты это назвал, приведёт к тромбу. К инсульту. Ты знаешь, что такое — чувствовать, что косвенно виновен в смерти человека, Уджин? Я знаю. Он сделал шаг назад, его взгляд, полный глубочайшего презрения, скользнул с Уджина на Минхо и снова вернулся к дрожащему мужчине. — И теперь ты решил повторить этот трюк. С другим. Только на этот раз я не отойду в сторону. Слова Сынмина повисли в морозном воздухе, как приговор. На секунду в беседке воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым, хриплым дыханием Уджина. Неожиданно, что-то в нём щёлкнуло. Словно последняя нить, удерживающая маску раскаяния или даже просто приличия, лопнула. Лицо, искажённое ужасом и яростью, стало неузнаваемым. Он рванулся вперёд не к Минхо, а к Сынмину. Хриплый, животный крик вырвался из его груди. Он вцепился ладонями в отвороты дорогого пальто Сынмина, с силой дёрнув его на себя, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — ТЫ! Ты продажный ублюдок! Мнимый друг! — Уджин кричал, брызжа слюной, которая серебрилась в свете фонаря. Его глаза были безумными. — Ты думал, я забыл?! Ты думал, твой папочка всё спасёт?! Ты просто его шестёрка! Сынмин даже не попытался вырваться. Он стоял неподвижно, как скала, и смотрел на истерику перед собой с таким холодным, научным интересом, от которого кровь стыла в жилах. — …Ты сейчас мне поможешь или я и тебя закопаю! Уджин выпалил это одним ядовитым потоком, его голос сорвался на визгливый шёпот. В этом был весь он — загнанный в угол зверь, уверенный, что угрозами можно отыграть любую ситуацию. Сынмин слушал, не двигаясь. Когда Уджин закончил, он не ответил на угрозы. Вместо этого он произнёс: — Мой отец уже подписывает показания, — отрезал Сынмин коротко, и каждое слово падало, как гильотина. — О взятках. О твоём «бюджетном» месте в его фирме. Дело Квансу Мина заставило многих искать, кого принести в жертву, чтобы спасти свою шкуру. Ты — идеальный кандидат. Гнилой плод его былой «доброты». Он отдаёт тебя, чтобы разорвать цепь. Чтобы я наконец перестал быть заложником воспоминаний о друге, которого никогда не было. Уджин замер. Ярость на его лице сменилась леденящим, тотальным непониманием. Его «страховочный полис» — его главная угроза — только что был публично сожжён на его глазах. Он остался голым, беззащитным и абсолютно преданным. И тогда контроль лопнул окончательно. Уджин кричал, брызжа слюной: — Я их всех УБЬЮ! Понимаешь?! И этого твоего нового щенка! И тебя, крысу! ВСЕХ! Вы все думаете, что можете меня судить?! Никто ничего не докажет! Никто и никогда! Он выпалил это, его голос сорвался на визг. В этом была его исповедь — не раскаяние, а торжествующая ненависть загнанного зверя. — Закончил? — раздался рядом голос не Сынмина. Он прозвучал сбоку, громко, резко и язвительно. — Очень познавательно. Спасибо. Для протокола. Прежде чем Уджин успел понять, что происходит, из-за угла беседки шагнул Чанбин. Его лицо было напряжённым, без обычной дерзкой ухмылки. Он молниеносно схватил Уджина за одну руку, выворачивая её за спину с профессиональной силой. В тот же миг из тени деревьев, словно материализовавшись из ночи, вышли Банчан и Хёнджин. Хёнджин, не глядя на Уджина, сразу подошёл к Минхо и молча протянул ему сложенный чистый платок. Чан подошёл к Уджину с другой стороны. Его лицо было каменной маской служебного рвения. Он захватил свободную руку Уджина. — Ким Уджин, вы задержаны по подозрению в непреднамеренном убийстве Мо Ёнбока, получении взяток, в предоставлении неверной личной информации, порче имущества и нападении на полицейского при исполнении, — голос Чана звучал чётко, громко и безэмоционально, разносясь в тишине парка. — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право обратиться к адвокату за советом, прежде чем мы зададим вам вопросы. Металлический щелчок наручников, защёлкнувшихся на запястьях Уджина, прозвучал оглушительно громко. Со стороны входа в парк, без сирены, но с приглушённо мигающими синими огнями, подкатила полицейская машина. Из-за руля выскочил Хан, сияющий как ёлка. — Всё, коллеги, давайте быстрее оформляться! — крикнул он, потирая руки от холода. — А то у Феликса истории для девчонок скоро закончатся, и они совсем от волнения с ума сойдут! Рядом с ним, уже доставая блокнот для протокола, невозмутимо вышел Чонин, лишь коротко кивнув в сторону старших. Уджин стоял, абсолютно парализованный. Его лицо, ещё секунду назад искажённое яростью, теперь было маской полного, беспомощного шока. Он бессмысленно озирался, его взгляд в последний раз встретился с взглядом Минхо — и в нём не было ненависти, только животное непонимание и ужас. А Минхо, прижимая платок к проступающей крови на губе, не мог сдержать улыбки. Она была горьковатой от боли, но тёплой и настоящей. Он смотрел на эту слаженную операцию, на этих «бешеных псов», которые не просто подстраховали его — они усовершенствовали его план, превратив его в безупречную, законную ловушку. План сработал. Не так, как он задумал. Лучше.

-//-

Пока Хан с Чонином усаживали Уджина в патрульную машину и начинали бумажную работу, остальные медленной, уставшей процессией двинулись обратно к дому Феликса. Адреналин схлынул, оставив после себя глухую усталость и тяжёлый осадок. Чан шёл рядом с Минхо, их плечи почти соприкасались. Он украдкой, с профессиональной (и не только) оценкой осмотрел его лицо — на скуле уже проступал чёткий, зловещий красный след, который к утру превратится в сине-жёлтый синяк. Вздох вырвался у него сам собой — сокрушённый, уставший. Без слов он нашёл руку Минхо и переплёл их пальцы, крепко сжав. Это было не просто прикосновение — это был мост, по которому к Минхо текли тихое «прости» и «я здесь». Они шли впереди, в своём коконе молчаливой поддержки, где слова были не нужны. Сзади, соблюдая почтительную дистанцию, шагал Хван. Он тихо, но настойчиво выспрашивал у Сынмина: — Ладно, с тобой-то ясно, ты везде как чёрт из табакерки. Но Чанбин-хён? Он откуда здесь материализовался? Он же вроде про тусовку с Черён рассказывал? Сынмин шёл прямо, глядя перед собой, и отвечал сдержанно, односложно, но Хвану хватало и этого, чтобы складывать пазл. А сам Чанбин замыкал шествие, отстав на несколько шагов. Он шёл, сгорбившись, руки глубоко в карманах, а его обычно выразительное лицо было скрыто мрачной, непроглядной хмуростью. Но злился он не на Уджина и не на ситуацию. Он злился на себя. Проклятая сцена встала перед глазами: Уджин, брызжа слюной, вцепляется в Сынмина. И его собственное, абсолютно животное желание ринуться вперёд, вырвать, защитить, сломать тому, кто посмел поднять руку на… На кого? Он так долго втирал себе и всем, что Сынмин — просто «ценный информатор», потом — «старый приятель», «ну, хороший знакомый». А сейчас, в ледяном воздухе парка, когда сердце колотилось как бешеное от одного только воспоминания этой сцены, маски рухнули. Самый ценный человек. Вот кто. И от этого осознания было не то чтобы страшно — было невыносимо зло. На свою слабость. На эту дурацкую, неподконтрольную потребность. И вот так, в облаке собственного раздражения, он и вошёл в яркий, тёплый, шумный дом. На них сразу же, как волна, накатили девчонки с вопросами — о драке, о задержании, о мигалках за окном. В их возбуждённом щебете новые лица — Сынмина и хмурого Чанбина — не были заметны. Феликс стоял у входа в гостиную, опираясь о косяк. Его взгляд, умный и всё понимающий, медленно обвёл пришедших: связанных невидимой нитью Чана и Минхо, задумчивого Хвана, невозмутимого Сынмина и мрачного Чанбина. На его лице мелькнула сложная гримаса — смесь облегчения, усталости и какой-то горькой иронии. Он сделал шаг вперёд. Первым делом протянул руку не своим коллегам, а гостю. — Сынмин, — произнёс он, и его низкий голос звучал с неожиданным формальным уважением. Рукопожатие было крепким, коротким. Затем Феликс повернулся к Чанбину. — Бин. — И протянул руку уже ему, но в этом жесте, в мимолётном взгляде, было что-то большее, чем просто приветствие. Что-то вроде: «Я видел. Я понимаю. Всё в порядке».

-//-

Они уселись в просторной гостиной, растёкшись по мягким диванам и креслам, как уставшие солдаты после боя. Феликс, взяв на себя роль хозяина, неловко раскладывал многочисленные закуски по столам, то и дело посматривая на Хвана. Он очень волновался за него, особенно когда впервые услышал его взбивчивый, полный бравады план. Но поздний звонок от Чанбина — тот сообщил всё более развёрнуто — немного успокоил Ликса. Девушки не умолкали, выпрашивая подробности, с искренним сочувствием поглядывая на Минхо. Его скула уже наливалась густым, предсказуемым синим. Он придерживал у щеки небольшой пакетик со льдом, завёрнутый в кухонное полотенце, но выглядел поразительно расслабленным. Казалось, он даже не замечал, как бережно Чан придерживал его за ногу, большим пальцем медленно выводя на его колене успокаивающие, только им двоим понятные круги. Говорил в основном Сынмин. Сняв строгое пальто, он предстал в неожиданно мягком розовом свитере и выглядел как безмятежное, даже уютное облачко. С несвойственной ему оживлённостью и даже некоторой театральностью он рассказывал о недавних событиях, местами явно приувеличивая для красочности, но не упуская сути. Рядом с ним, не соприкасаясь, но входя в его личное пространство, сидел задумчивый Чанбин. Он уже допивал свою первую бутылку пива, делая вид, что слушает, но его взгляд был пустым, мыслями он явно витал далеко отсюда. Феликс отвлёкся на пришедшее от Хана сообщение. Тот кратко написал, что Уджина уже поместили во временный изолятор, а Чонин почти заполнил все документы, так что приедут они минут через двадцать. Облегчение медленно разлилось по телу. Справа от него громко пискнула Карина — Сынмин в своём рассказе как раз дошёл до кульминации, до момента, когда Уджин ударил Минхо. И вот тут Феликса зацепило. Сынмин, хоть и приукрашивал, не упустил одну деталь. Он описал, как Хёнджин, «плавно опустившись на колени перед лежащим почти без сознания Минхо, привёл того в чувство, отдавая свой белоснежный платок». Этот платок Феликс помнил. Это была не просто ткань — это была последняя, чистая деталь старой жизни, психологический якорь, который целый год удерживал Хвана от панических атак, напоминая о том ужасном дне. Он удивлённо кинул взгляд через комнату, поймав взгляд самого Хёнджина. Тот сиял своей обычной, слегка уставшей улыбкой, но в его глазах не было и тени старой боли, только лёгкая усталость и… освобождение. Он смог. Пусть спустя год, пусть в такой странной обстановке, но он отпустил своего личного призрака, превратив символ травмы в инструмент помощи. Феликс не сдержал широкой, тёплой улыбки в ответ. В ней было всё: гордость, облегчение и безмолвное «молодец».

-//-

— Этот урод нам всю дорогу пел, какой он опасный и как мы будем молить о пощаде, — открывая бутылку с пивом, рассказывает Хан, удобно устроившись на полу. — Умудрился все мозги дежурному промыть о праве на звонок адвокату. Не знаю, как ты это сделал, — обращается он к Сынмину, — но в адвокате ему пока отказали. Так и сказали: «Свободных нет». Видели бы вы его лицо! — восторгается Хан, блаженно делая первый глоток. Теперь всё внимание на себя перетянули Чонин с Ханом, взахлёб пересказывая бумажную волокиту и свои впечатления от всего этого безумного вечера. В разговор включились все, вставляя реплики, шутки или подколки. Все, кроме Чанбина. Он сидел, обмякнув на диване, и уже открывал третью бутылку, не слушая и не слыша общий гвалт. — Может, притормозишь? — тихо, так, чтобы не слышали другие, спросил рядом сидящий Сынмин. Ему не нравилось, что Бин откровенно напивается, с момента встречи не сказав ему ни слова. Чанбин осоловело поднял на него взгляд. Он был ещё не пьян, но разрозненные, тяжёлые мысли в его голове начинали терять острые грани, превращаясь в вязкую, болезненную массу. Он всматривался в Сынмина, отмечая его необычный, домашний вид — розовый свитер выглядел таким мягким, что его очень хотелось потрогать. Розовый — любимый цвет Чанбина. — Мы можем поговорить? — выдохнул он наконец, кивая в сторону кухни. Сынмин недоверчиво смерил его взглядом, анализируя состояние. Уже не трезвый, но ещё и не пьяный Бин хочет поговорить — чего ожидать, было непонятно. Он просто кивнул и встал следом. — Мы на кухню, — зачем-то, почти оправдываясь, бросил Чанбин в сторону вопросительного взгляда Феликса. Тот лишь понимающе кивнул. На кухне было тихо и пусто. Сынмин прислонился к столешнице. — Что такое, Бин? — спросил он, уже чувствуя, в каком раздрае находится собеседник. — Мин, я не знаю, — Чанбин поставил руки на холодный камень столешницы, глядя в пустоту. — Сегодня… я очень испугался. — Бин, всё нормально. Ты мне ничего не должен, — начал Сынмин, понимая, что хочет, но не может сказать Чанбин. — Я просто рядом. Всегда. Ты же знаешь. — Я знаю, — тихо, почти шёпотом, прозвучало в ответ. Потом Чанбин поднял на него глаза, и в них была такая смесь страха, злости на себя и отчаянной надежды, что стало больно смотреть. — Но я хочу быть ближе. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неприкрытые. Сынмин вытер вспотевшие ладони о бока. Снаружи он всегда был собран, но сейчас его сердце билось не в такт обычному холодному расчёту. — Бини, — произнёс он мягче, чем когда-либо. — Я подожду. И приму. В любом смысле. Даже если мы просто будем оставаться друзьями. Это не было обещанием или требованием. Это было разрешением — быть собой, не торопиться, не бояться. Чанбин кивнул, сжав губы, словно сдерживая что-то, что рвалось наружу — слёзы, крик или, может быть, первый честный поцелуй. Они вернулись под дружный хохот друзей и сели рядом — на этот раз намного ближе, чем до этого. Их плечи почти соприкасались. Не глядя друг на друга, они подняли свои бутылки и тихо чокнулись. Звук стекла прозвучал как подписание молчаливого, но очень важного договора. Чанбин сделал большой глоток, поставил бутылку и обвёл взглядом комнату. — Продукты! — громко, почти командным тоном, заявил он, переводя взгляд на всех. — И выпивка. Всё за мой счёт. — Он не стал объяснять почему. Все и так понимали. Это была его странная, чисто чанбиновская благодарность Сынмину и одновременно — щедрая, сбивчивая поддержка всей своей, теперь уже по-настоящему общей, команде.

-//-

— Нет, комнат хватит на всех, — возмущённый, но тёплый бас Феликса прокатился по гостиной, где собралась уставшая, но довольная компания. Повсюду стояли свидетельства прошедшего вечера: пустые бутылки из-под пива, пара опустошённых бутылок шампанского и множество контейнеров с полусъеденными закусками. — Давай тогда всех по кроваткам, а я тут приберу, — элегантно поднялся Хван и, не дожидаясь ответа, направился на кухню, где уже с лёгким звоном начала литься вода в раковину. Феликс, оставшись капитаном на тонущем в хламе корабле гостиной, взял на себя роль распределителя. Комнат было ровно четыре — его спальня, гостевая, кабинет и небольшая комната для хранения («детская»). Чтобы уместить всех, пришлось делить по парам. Он окинул взглядом присутствующих и объявил, стараясь звучать как можно менее официально: — Так, слушайте. Чонин с Сумин и Хан с Кариной — в гостевую. Там большая кровать и раскладушка, разместитесь. Чанбин с Сынмином — в спальню, кровать королевских размеров, не поссоритесь. Минхо с Банчаном — в «детскую», там уютно и тихо. А мы с Хваном… — он обернулся к кухне, где уже звенела посуда, — сегодня спим в гостиной. Диван тут на раз-два троих поместит. Из кухни донёсся голос Хёнджина: — С тобой — хоть на полу, — и в его тоне сквозила усталая, но абсолютно искренняя блаженность. Дом постепенно засыпал. Из гостевой комнаты доносились сдержанные перешёптывания — то ли Сумин с Кариной делились впечатлениями, то ли все четверо молодых людей устраивались на ночь. Основной свет погас, остались лишь ночники и тусклый свет над кухонной раковиной, где Хван методично мыл, а Феликс, присоединившись к нему, молча протирал и расставлял посуду. Их движения в полумраке были синхронными, усталыми, но полными тихого, глубокого понимания. Никто из них, конечно, не услышал приглушённый, сдавленный стон, донёсшийся из дальней «детской» комнаты. Звук был таким тихим, таким интимным, что растворился в общем дыхании засыпающего дома.

-//-

Дверь в «детскую» комнату тихо закрылась, отсекая последние отголоски гостиной — лёгкий звон посуды и приглушённые голоса. Здесь пахло чистым бельём, деревом и тишиной. Комната была маленькой, уютной, с единственным окном и низкой кроватью, застеленной мягким пледом. Минхо прислонился спиной к двери, выпуская воздух, который, казалось, держал в груди с самого вечера. Адреналин окончательно отступил, и на его место пришла дрожь — мелкая, неуловимая, пронизывающая всё тело. Чан стоял посередине комнаты, освещённый слабым светом уличного фонаря из окна. Он просто шагнул вперёд, его руки поднялись и мягко, без малейшего давления, легли на плечи Минхо. Большие пальцы начали медленно, почти гипнотически, водить по напряжённым мышцам шеи, чувствуя под тонкой тканью рубашки каждый нервный узел, каждую зажатую струну. Минхо зажмурился, и тихий, сдавленный звук вырвался из его горла — не стон, а скорее сдача, капитуляция перед этой безмолвной заботой. Его собственные руки поднялись, коснувшись боков Чана, цепляясь за материал его рубашки, как за якорь. — Всё кончено, — прошептал Чан, его голос был низким и густым, как бархат в темноте. Он констатировал факт. Его пальцы скользнули выше, в волосы на затылке Минхо, мягко массируя кожу головы. — Знаю, — выдавил Минхо, и его голос дрогнул. Он наклонил лоб, уперевшись им в плечо Чана, пряча лицо. Дрожь в его теле не утихала, но теперь её поглощало другое тепло — медленное, проникающее, исходящее от человека напротив. Чан не торопился. Его ладони скользили по спине Минхо, ощущая под атласной рубашкой каждую впадину. Каждое прикосновение было вопросом и разрешением одновременно. Потом он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. При свете, падающем из окна, синяк на скуле Минхо казался тёмным, болезненным пятном. Чан замер, и его лицо исказила гримаса такой чистой, немой боли, что Минхо почувствовал её физически. — Не смотри так, — пробормотал Минхо, пытаясь отвернуться. Но Чан не позволил. Он мягко взял его за подбородок и наклонился. Прикосновение его губ было не к губам, а к краю того самого синяка — бесконечно нежное, почти невесомое, дышащее прохладой. Поцелуй-исцеление. Поцелуй-обещание, что эта боль — последняя. От этого прикосновения по спине Минхо пробежали мурашки. Он вздохнул, и его дыхание сплелось с дыханием Чана. Когда губы Чана, наконец, нашли его губы, поцелуй был не жадным, а исследующим, бесконечно терпеливым. Это был вкус снятого напряжения, обретённой безопасности и чего-то нового, тёплого и пугающего, что пульсировало между ними. Минхо ответил, его руки обвились вокруг шеи Чана, в пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, глубже. Они не торопились. Каждый поцелуй, каждое касание языка были медленным открытием. Руки Чана скользнули под рубашку Минхо, ладони легли на оголённую кожу поясницы — горячую, гладкую, слегка влажную. Минхо вздрогнул и глубже вжался в поцелуй, застонав ему в рот. Его собственные руки стянули рубашку Чана, жаждуя почувствовать под пальцами не ткань, а живую, тёплую кожу, биение сердца. Они медленно, не разрывая контакта, двинулись к кровати. Колени подкосились, и он сел на край, потянув Чана за собой. Тот оказался сверху, оперевшись на локти по бокам от его головы, не давя весом. Они снова погрузились в поцелуй, теперь более глубокий, откровенный. Бедро Чана оказалось между ног Минхо, и тот инстинктивно, почти стыдливо, двинулся навстречу, ощутив через слои ткани ответное, твёрдое давление. Волна жара накрыла его с головой. Он оторвался от поцелуя, чтобы шумно, с хрипотцой вдохнуть, уставившись в потолок расширенными глазами. Чан наблюдал за ним, его собственное дыхание было неровным. Он видел смесь желания и полного доверия в этих тёмных глазах. Он опустил голову, чтобы запечатлеть ряд влажных, жгучих поцелуев вдоль челюсти Минхо, вниз, к шее, к ключице, чувствуя, как бьётся под губами его пульс. — Чан… — имя сорвалось с губ Минхо хриплым шёпотом, больше похожим на мольбу. — Я здесь, — прошептал Чан ему в кожу.