Мозаика

1947

Март в Москве оказался обманчивым. С крыш свисали хрустальные глыбы сосулек, солнце слепило глаза, но ветер, пробирающийся сквозь шинель, ещё хранил ледяное дыхание зимы. Таким же обманчивым было и затишье, установившееся в делах Константина. Польша потихоньку залечивала раны, работа шла своим чередом, а главная личная задача — тайная оценка Маленкова — зашла в тупик. Всё, что удалось нарыть Рокоссовскому за несколько месяцев осторожных расспросов и изучения биографии, укладывалось в образ идеального аппаратчика: трудоголик, бессребреник, преданный семьянин. Ни намёка на скандалы, на злоупотребления, на слабости. Это либо святой, либо очень осторожный игрок. И то, и другое вызывало у Константина глухую тревогу. Когда очередной осторожный разговор с бывшим сослуживцем завел Константина в авиационную тематику, его осенило. Он вспомнил человека, который был ему морально должен, при этом тоже, как Маленков сейчас, имел в недавнем прошлом отношение к авиации. Их старый уговор, заключённый на шумном стадионе, вывел его отношения с сыном вождя на новый уровень. Костя свою часть сделки — освобождение Васи от ненавистной карьеры в ВВС — выполнил. Василий… старался выполнить свою. Говорили, что он и впрямь завязал с постоянными запоями, хотя срывы, конечно, случались. Но главное — он был на своём месте, в ЦСКА, и горел своей работой. Их пути теперь редко пересекались, но формальный повод — развитие спорта в Польской Республике — нашелся быстро и сомнений ни у кого не вызвал. Встретились они не на поле, а в кабинете Василия в только что отстроенном здании управления ЦСКА. Кабинет был просторным, лишённым помпезности, но с намёком на шик: дорогой ковёр, диковинная импортная радиола, на стене — афиши с хоккейными и футбольными матчами. Имелась также миловидная секретарша в приемной, которая проводила его в кабинет. — Константин Константинович! — Василий поднялся из-за стола, улыбка была широкая, но в глазах, набрякших от недосыпа, читалась усталость. — Рад вас видеть! Для братской Польши — всё, что угодно! Они обменялись рукопожатиями, обсудили несколько деловых вопросов. Официальная часть визита была исчерпана за пятнадцать минут. И в наступившей паузе Василий, откинувшись в кресле, спросил прямо, без предисловий: — Ну, не томи. Не ради спорта же ты ко мне пришёл, я вижу. Говори. Константин оценивающе посмотрел на него, усмехнулся. Насколько они все-таки с отцом иногда похожи. А Василий повзрослел. Черты лица стали твёрже, исчезла юношеская одутловатость. — Верно, Вась. Есть дело. Немного странная просьба, ты только не удивляйся сразу. Василий медленно провёл рукой по подбородку, его взгляд стал внимательным. — Слушаю. — Маленков. Что можешь рассказать о нём? Василий замер на секунду, затем медленно перевёл взгляд в окно. — Действительно, странная, — произнёс он обдуманно. — С чего это ты им заинтересовался? — Собираю мнения о разных… деятелях. Для себя. Ты с ним по авиационной линии сталкивался. Каков он в деле? — В деле… — Василий усмехнулся, но без веселья. — Гладкий. Осторожный. Никогда лишнего слова. Помню, на одном совещании я попытался надавить, взбрыкнуть — так он взглядом, знаешь, таким… спокойным, холодным поставил меня на место. Не повышая голоса. Сделал так, что я сам почувствовал себя выскочкой. — Он помолчал. — Но зачем это тебе, Костя? Ты же в Польше. Разве что… для общего развития? В его голосе прозвучал лёгкий, едва уловимый вопрос. Он не давил, но давал понять — догадывается, что интересы Рокоссовского выходят за рамки простой любознательности. — Для общего развития, — сухо подтвердил Константин. Василий кивнул, как бы принимая это объяснение, и продолжил: — Ладно, слушай. Во-первых, и это главное, Маленков — прирождённый аппаратчик. Не полководец, не оратор, не инженер. Чиновник. Его стихия — докладные записки, протоколы, кадровые назначения. Он как та вода, что точит камень — тихо, незаметно, но неумолимо. — Во-вторых, он трус. Панически боится ответственности. На совещаниях по авиации, помню, он никогда не брал на себя окончательное решение. Всегда уходил в сторону: «Это вопрос к товарищу такому-то…», «Нужно запросить мнение цехов», «Следует доложить товарищу Сталину». Уходил так виртуозно, что виноватым в итоге оказывался кто угодно, кроме него. Он мастер по созданию «коллективной ответственности», где его персональная доля равна нулю. — В-третьих, он кадровик от Бога. У него нюх на сильных и слабых. Всех сильных он в свою обойму укомплектовывает. Но как только чует слабину — расстаётся без сожалений… Он сам не стрелок. Он тот, кто шепчет другим на ухо, в кого стрелять. — И последнее, что я запомнил на всю жизнь, — Василий понизил голос, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. — Это было, вот… Год назад. Я пришёл к отцу с жалобой на дефектные моторы у новых истребителей. Отец взорвался, конечно. Вызвал Маленкова. И знаешь, что Георгий Максимильянович сделал? Он не оправдывался. Не перекладывал вину на заводы или на меня. Он стоял, опустив голову, и говорил: «Виноват, Иосиф Виссарионович. Не уследил. Позволил подвести страну в такой момент». Голос у него был такой… искренний, надтреснутый. Я почти поверил, что он вот-вот заплачет от стыда. Василий замолчал, давая Косте оценить услышанное. — А через неделю, — продолжил он уже совсем тихо, — под раздачу попали три директора заводов и главный инженер КБ. Их обвинили во вредительстве. Даже мне досталось. Якобы я, как опытный летчик, мог заметить дефекты раньше, но мне это было не выгодно. Маленков же вышел сухим из воды, получив от отца строгий выговор «за излишнюю доверчивость». Понимаешь? Он не просто ушёл от ответа. Он подсунул отцу готовых козлов отпущения и сам остался в строю, продемонстрировав «работу над ошибками». Василий развёл руками. — Вот такой он, Георгий Максимильянович. Не враг. Не герой. Серая, умная, предельно опасная тень. Константин молчал, переваривая услышанное. Картина, нарисованная Василием, была куда тревожнее, чем он предполагал. Выбирать из двух зол меньшее теперь казалось плохой идеей… Да и поди, разберись ещё, кто из них — меньшее зло. После долгого молчания Константин сказал как будто бы про себя: — Маленков — тихушничает, а Жданов лезет напролом… За лесом деревьев не видит. Василий фыркнул с излишним раздражением. — Жданов? По лицу его сразу стало видно, что Жданов набил ему какую-то особую, персональную оскомину. Василий весь подался вперёд через стол и зашептал: — Слушай… Раз уж пошла такая пьянка. Я тебе скажу кое-что. Не в службу, а в дружбу, потому что ты меня выручил, а я в долгу не люблю оставаться. Но учти — если что, я всё буду отрицать. — Ну? — Костя тоже лег локтями на стол. — Отец хочет Сетанку выдать за сына Жданова — Юрия. — Как это — выдать? — нахмурился Костя. — Она же замужем. Вася только отмахнулся. — Я тебя умоляю… Отберут паспорта у неё и мужа — и дело с концом. Но я не о том. Ты можешь не говорить, зачем тебе всё знать про Маленкова… Но если ты под Жданова копать вздумал — брось это немедленно. Жданов не просто лес валит. Он делает это нагло и безнаказанно. Чувствует, что отец его к рулю пристраивает, и ведёт себя так, будто уже всё решилось. — Василий доверительно приподнял брови. — Ты его на последнем банкете видел? Нет?.. Я тебе скажу, какой он: ходит, руками размахивает, поучает всех — от маршалов до академиков. А в глазах — такая уверенность… Будто ему уже всё прощено заранее. Даже отец на него смотрит с усмешкой, а он этого не замечает! Полез на пьедестал и орёт оттуда, как будто он уже бронзовый как Ильич, и все ему поклоняться должны. У отца со Ждановым уже всё давно замëтано. Династический брак, продвижение в верхушку партии, — Вася загнул два пальца — и резко хлопнул в ладоши. — А потом — раз! И у руля уже не папа, а его зять. Усек? — Усек, — кивнул Костя. В принципе, эта схема ему уже была в общих чертах известна, за исключением участия Светланы. И он тут же вставил: — А Светлана знает? Василий помрачнел. — Не вздумай сказать ей. И не лезь в это. — Влез уже по самые уши, — также безрадостно сказал Константин. — Не хорошо так поступать. Она человек, а не вещь. — Она дочь вождя. И этим все сказано. — Легко тебе теперь рассуждать, сам-то ярмо сбросил. Василий покраснел. — Костя, я тебе… черт, я тебе обязан. Потому и голову свою на плаху кладу, с тобой вот об этом говоря. Но пойми и ты меня — есть вещи, над которыми никто из нас не властен. И я тебе сейчас не угрожаю, а предупреждаю по-дружески. Полезешь — тебя засыпет вместе с Маленковым, который тихой сапой вот уже который год на Жданова компромат собирает. Пока тот сейчас, ослепленный удачей, руками на пьедестале машет, Георгий Максимильянович тихонечко под основание подкоп ведёт. По чуть-чуть так стружку снимает. То с одного «ждановца», то с другого. Курочка по зернышку. Я сам пару раз слышал, как он отцу намекал: мол, слишком уж большие амбиции у «ленинградцев», обособляются, свои порядки заводят… Понимаешь? Один декламирует с табуретки, как на утреннике, привлекая всеобщее внимание, а второй в это время ножки пилит. И ведь допилит. Гавкнется это всё. Маленкова мне лично не жалко. Но ведь и всех, кто рядом, тоже погребет. — Да уж… Доходчиво пояснил, — вздохнул Рокоссовский, ещё не вполне вынырнув из ярко нарисованной Васей картины. — А я-то всё голову ломал, чего Иосиф… Виссарионович в этого Жданова вцепился. Он поборол секундное смущение от своей запинки — машинально чуть не оставил обращение без отчества, — и бросил на Василия излишне серьезный взгляд: не понял ли? По Василию было не ясно, услышал он сейчас что-то лишнее или нет. Ему, похоже, и самой темы разговора хватило. Лицо его было красным от волнения. Ещё бы, не каждый день приходится за спиной отца с кем-то обсуждать его тайные решения… — Ты только помалкивай, — ещё раз попросил Вася. — И про Светлану ни гу-гу. А то мы с тобой оба поедем лес валить… И это будет не то же самое, что у Жданова. — Да-да, понял, — Константин протянул ему руку. Василий ответил, пожал. — Нем, как рыба. Ну, спасибо. Бывай. Если что понадобится — не стесняйся. — Ага. Обязательно. И Василий утер пот со лба. *** Дверь кабинета Василия закрылась за ним с тихим щелчком. Константин на секунду замер в пустынном коридоре, собираясь с мыслями, а после побрел прочь. Слова Василия, жестокие в своей откровенности, перевернули все с ног на голову. Он искал мелкий камешек для своей мозаики, а получил готовую картину будущего, написанную серыми, со стальным оттенком красками. Два хищника, занятые своей хладнокровной вознёй. И третий — Иосиф, который не просто наблюдал за этим, а режиссировал, подбросив одному кость в виде карьеры зятя, а другому — тайное позволение точить когти. Глупо было надеяться, что Сталин ничего не знал про козни Маленкова. И Светлана… Разменная монета в игре, ставки в которой — вся страна. Горький комок подкатил к горлу. Желание броситься к Иосифу, встряхнуть его, закричать: «Опомнись! Ты же губишь собственную дочь!» — было почти физическим. Он представил её лицо — умное, озорное, сейчас, наверное, искажённое обидой и страхом. И ему стало нехорошо. Он вышел на улицу, и мартовский ветер с силой ударил ему в лицо, словно пытаясь выбить дурь. Он застегнул шинель на все пуговицы и пошёл, глубоко вздохнув. «Что я могу сделать?» Василий был прав. Любое его слово, любой шаг в защиту Светланы будут истолкованы как вмешательство не в своё дело. Хуже того — как ещё одна попытка оспорить волю вождя. Слишком рискованно. Он долго бродил, нарезая круги вокруг комплекса ЦСКА, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая фасады зданий в грозный багрянец. И по мере того как он шёл, ярость и отчаяние медленно, мучительно переплавлялись внутри во что-то иное. В холодное, трезвое понимание. Это был не каприз стареющего тирана. Это была политика. Жестокая, беспощадная, но единственно возможная в этой реальности. Иосиф не просто «вцепился» в Жданова. Он выстраивал систему. Баланс сил. Он продвигал фанатика, но тут же давал тени Маленкова инструменты для его возможного низвержения. Он был кукловодом, дергающим за ниточки своих марионеток, всегда оставляя за собой право перерезать любую из них. И он, Константин Рокоссовский, любил этого кукловода. Любил всего — с его паранойей, его жестокостью, его неподъёмным грузом власти. Он остановился и вдруг с поразительной ясностью осознал: его миссия по оценке преемников с самого начала была наивной игрой. Иосиф не нуждался в его совете. Он лишь проверял его — на лояльность, на понимание, на готовность принять правила его игры. «Ну что ж, — тихо прошептал Константин, и его дыхание превратилось в облачко пара на холодном воздухе. — Чёрт с ним. Пусть будет Жданов». Это была не капитуляция. Это было принятие правил. Если Иосиф верил, что этот путь — единственно верный для страны, значит, так тому и быть. Он верил его опыту, его уникальному, нечеловеческому чутью, позволявшему долгие годы править страной. Не было причин теперь усомниться в его политическом расчёте. Он развернулся и твёрдым шагом пошёл обратно, к своему автомобилю. Решение было принято. Он больше не будет копать под Жданова или Маленкова. Он будет работать с тем, что есть. Мысль о Светлане по-прежнему саднила в сердце, как незашитая рана. Но Василий был прав — лезть с утешениями и предупреждениями было бы не просто глупостью, а предательством. Предательством доверия Василия, предательством своей собственной безопасности, и, как ни парадоксально, предательством самой Светланы. Его наивное вмешательство могло лишь навлечь на неё гнев отца и лишить её тех немногих степеней свободы, что у неё ещё оставались. «Нет, — мысленно сказал он себе, садясь за руль. — Не лобовой атакой. Тактическим манёвром». Он вспомнил их последнюю встречу в Абхазии, её радостную улыбку и как непринужденно она болтала с Ариадной, гуляя по саду. Он не может и не должен говорить с ней о замужестве. Но он может сделать нечто иное — укрепить её дух. Дать ей понять, что в её жизни есть люди, видящие в ней не «дочь вождя» или винтик в системе, а личность. Он может стать для неё тем редким взрослым в её окружении, кто не боится и не использует её. *** За месяцы их отношений у Рокоссовского выработалась привычка всегда иметь при себе нечто для отвода глаз, что могло бы послужить формальным поводом для его нахождения поблизости от вождя. Вот и сейчас он прихватил с собой папку с документами, среди которых не было ни одного срочного, но любой из них можно было бы обсуждать в присутствии нежелательных свидетелей. Вообще-то, они сегодня не планировали встречаться. Но после разговора с Василием у него появилась некая интуитивная потребность увидеться. Убедиться, что обстановка вокруг ещё не изменилась — или что наоборот, уже возведены баррикады между Светланой и её отцом, и пора вставать между ними, прося о мире. Едва он шагнул за порог, отдавая прислуге шинель, к нему из глубины дома вышел Власик и без лишних слов доложил обстановку: — Привет. Не в духе. Константин кивнул, пожал его руку. — Ясно. Один? — Нет. — Тогда я буду в библиотеке. — Можешь располагаться, это надолго. На том они разошлись. Константин нашел экономку, попросил принести ему чая и небольшой перекус в библиотеку, и, воспользовавшись случаем, все-таки вник в отчет, который таскал с собой для отвода глаз. Ничего криминального в нём не было: он касался незначительной задержки железнодорожного состава на одном пограничном перегоне, возникшего, как потом выяснилось, из-за кадровых перестановок. Начальник узла взял на себя слишком многое в организации транспортировок между СССР и Польшей и с каждого проходящего через его «владения» состава имел маржу. Попался глупо, выданный собственными подчинёнными, с которыми, скорее всего, не хотел делиться. Рокоссовскому было даже немного жаль этого дурака, ведь и без левых заработков его положение было весьма выгодным, а доход не в пример выше, чем у его работников. Чего, спрашивается, не сиделось?.. Теперь уже, вестимо, в другом месте сидит. Ох, уж эта жадность человеческая. Но сейчас, просматривая малоактуальный доклад, он впервые обратил внимание на одну деталь, хотя с тем же успехом это могло и ничего не значить. Родом этот пойманный на горячем начальник станции был из Ленинграда. А приказ о его смещении пришёл из Москвы. Константин нахмурился. Мелкая сошка, но… совпадения бывают знаковыми. Он мысленно отметил этот факт, как отмечал когда-то на карте скопления вражеской техники, — пока без вывода, но с пристальным вниманием. Константин с некоторым раздражением отложил документы, недолго постоял перед книжными полками, выбирая чтиво. Взгляд его скользнул по корешкам — Пушкин, Толстой, Салтыков-Щедрин… Остановился на «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова. Да, в самый раз. Ирония, абсурд, знакомые до запятой приключения — то, что нужно, чтобы отвлечься от давящей серьезности правительственных кабинетов. За сегодня и так уже открытий много. Дождаться бы вечера, побыть с Иосифом — и снова на самолёт, в Польшу. Он взял том, удобно устроился в кресле у окна и погрузился в чтение, время от времени прислушиваясь к шагам в коридоре. *** Сумерки давно сменились густой ночью за окнами библиотеки, когда Константин наконец услышал те самые шаги — тяжёлые, уставшие. Он отложил книгу и поднял голову. В дверях стоял Иосиф. Лицо его было землистым, серым от усталости, глубокие морщины у рта и на лбу залегали резкими, скорбными тенями. Он снял китель, оставаясь в майке, бросил его на спинку ближайшего стула и, не глядя на Костю, тяжело опустился в соседнее кресло. — Всё ещё здесь? — голос его был хриплым, как будто простуженным, и в нём не было ни удивления, ни радости, лишь констатация факта. — Ждал, — просто ответил Константин. Иосиф бегло, почти невидящим взглядом окинул его с головы до ног, остановился на лежащей поодаль папке с докладом. — И что там у тебя? Опять эти поляки капризничают? — Не обращай внимания, пустяковое дело. Это так, скорее для отвода глаз. — Пустяковое… — Иосиф с силой провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость. — У всех у вас сначала дела пустяковые. А потом оказывается, что за этим пустяком — измена. Гниль. Вредительство. Он замолчал, уставившись в почти потухший камин. Константин в ответ на этот взгляд также молча подкинул в камин одно полено. — Маленков был сегодня, — вдруг бросил Иосиф в пространство, не поворачивая головы. — Докладывал. Там, в Ленинграде… — он отмахнулся, словно отгоняя назойливую мошкару. — Свои выставки устраивают. Свои премии. Бюджеты осваивают, будто у них своя, карманная казна. Вознесенский… Кузнецов… — Он произнёс эти имена с таким ледяным презрением, что у Кости похолодело внутри. — Думают, что победа им всё спустит с рук. Что они незаменимые. Константин молчал, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он мысленно видел довольное, круглое лицо Маленкова, который уже не «снимал стружку», а вручал отравленный кинжал. Он даже дыхание затаил, боясь хоть вздохом, хоть одним неосторожным взглядом выдать то, что он что-то знает. Влезть сейчас — попасть под каток, вместе с провинившимися «ленинградцами». — Ну что ж, — Иосиф с силой, с хрустом в суставах, выпрямился в кресле. Его пальцы потянулись к запретному портсигару. — Разберёмся. Всё равно разберёмся… В этот момент, глядя на его седую, склонённую голову, на дрожащие от напряжения и усталости пальцы, Константин понял, что все разговоры, все тревоги и политика могут подождать. Сейчас этому человеку нужно не это. Когда пальцы Иосифа уже принялись мять папиросу, Костя тихо, но чётко спросил: — Хочешь? Иосиф замер. Его рука медленно опустилась. Он поднял голову и наконец по-настоящему посмотрел на Константина. В его усталых, запавших глазах было недоумение, раздражение, и — да, тлеющая, но ещё не потухшая за шквалом работы искра того самого, глубоко потаенного желания, которое всегда жило в них, под спудом власти и ответственности. — Что? — сипло переспросил он, хотя прекрасно услышал и понял. — Я спросил, хочешь? — так же тихо и прямо повторил Рокоссовский, не отводя взгляда. — Отвлечься. Забыть. Хоть на час. Он не улыбался, не заигрывал. Его предложение было простым и конкретным, как глоток воды в пустыне. Лекарством от боли, усталости и гнева, которое только он один мог дать. Иосиф смотрел на него ещё несколько секунд, и по его лицу пробежала тень облегчения. — Давай, — выдохнул он, сдаваясь под весом усталости и соглашаясь на единственное доступное им обоим утешение. Последовала недолгая, многократно отработанная деловая суета. Один звонок с просьбой «дать им час», перевод немногочисленной, дежурившей в ночь обслуги на иные объекты огромной территории. Власик, чтобы ни у кого ни разу не зародились подозрения, устраивал подобную рокировку и в другие дни, когда Константина тут и близко не было. Пока дом пустел, они с Иосифом приняли душ — раздельно, чтобы не мешать друг другу, вкладывая в это занятие исключительно гигиенические помыслы, — а после встретились уже в спальне. Когда Иосиф зашел и запер за собой дверь, Константин уже поджидал его на прохладных простынях, лёжа на животе в одних трусах с книжкой Ильфа и Петрова. Иосиф с усмешкой окинул его будничную позу и заметил: — А когда-то ты говорил, что «где угодно, только не в Кремле и не на Ближней». — И на старуху бывает проруха, — откликнулся Костя, оглядываясь на него. — Но в Кремле точно нет. Иосиф с кряхтением улегся рядом на спину, в изнеможении прикрывая глаза. — Слушай… Что-то я так устал. Наверное, ничего не выйдет, — подавленно сказал он, не глядя на Константина. Костя отложил книгу на тумбочку, мягко провёл пальцами по лбу Иосифа, убирая несколько упавших на лицо, влажных после душа прядей. Рука у него была прохладная, а лоб у Иосифа — горячий, и это прикосновение открыло им давно забытое воспоминание. Первый год войны. Оборона Москвы. Враг в двадцати километрах от Кремля — смотрит на товарища Сталина в бинокль и гнусно хихикает. Первая большая победа Красной Армии, свершившаяся благодаря генерал-лейтенанту Рокоссовскому, о которой он лично пришёл доложить вождю — и застал его совершенно разбитым, уставшим, с дикой головной болью… — Помнишь? — улыбнулся Константин, касаясь его лба точно также, как тогда. — Помню, — хрипло подтвердил вождь. Он, повторяя свой жест пятилетней давности, опустил Костину ладонь к губам и поцеловал её. Константин в ответ подался вперёд и заменил свою ладонь губами. Кто бы мог подумать тогда, что спустя годы всё будет именно так. Что тот морозный декабрьский день, смертельная усталость и поцелуй в ладонь станут не просто эпизодом войны, а одним из первых камешков мозаики их общей, тайной жизни. Он целовал его лоб, виски, веки, ощущая под губами горячую, тонкую кожу и медленное угасание напряжения. Его движения были не страстью, а продолжением того давнего жеста — молчаливым лекарством, снотворным, заговором от боли. Он чувствовал, как тело под ним постепенно тяжелеет, отдаваясь этому заговору. Иосиф лежал безмолвно, лишь его рука бессознательно блуждала по Костиной спине. Казалось, он и правда засыпал. Но когда руки Кости коснулись пояса пижамных штанов, приоткрыл глаза. — Всё равно ничего не выйдет, — снова прошептал он, и в голосе его была не досада, а констатация печального факта. — И не надо, — так же тихо ответил Костя, тут же прекращая поползновения и отстраняясь лишь настолько, чтобы видеть его лицо. — Повернись, помну тебе спину. Он помог ему перевернуться, снял с него рубашку. Иосиф покорно уткнулся лицом в подушку, его спина, белая и широкая, напряглась в ожидании. Костя сел верхом на его бёдра, не для страсти, а для удобства, и начал массировать ему плечи и спину. Не как любовник, а как костоправ, знающий, где таится боль. Его большие, сильные руки с неожиданной нежностью разминали закаменевшие мышцы, продавливали позвонки, сгоняли дрожь. Иосиф сначала застонал от боли, потом — от наступающего облегчения. Его дыхание стало глубже, ровнее. Тело под руками Кости постепенно превращалось из сжатой пружины в тяжёлую, расслабленную плоть. Удовлетворенный результатом, Константин соскользнул к нему под бок, мягко приглашая его умоститься в изгиб своего тела, прижаться спиной к его груди. Обычно, это была прерогатива Иосифа — вести, быть позади, но сейчас Косте казалось правильным поменяться с ним местами. И произошло неожиданное. Иосиф, почти спящий, без малейшего сопротивления отдался этому движению. Он повернулся тяжело, безмолвно, ложась спиной к его груди, и Костя почувствовал, как что-то перевернулось внутри него. Это была не просто смена позы. Это было полное, безоговорочное доверие. Мысль ударила с такой ясностью, что у него перехватило дыхание. Если сейчас, в эту секунду, он шепнул бы ему на ухо не «спи», а нечто иное… Что-то о смене ролей, о том, чтобы позволить вести себя, принять, а не брать… Он почти физически ощутил, что стена, которую он считал гранитной, на самом деле — призрачная тень сомнения. И она могла бы рухнуть от одного его слова. Но сейчас, глядя на это уставшее, уже почти спящее лицо, на расслабленные плечи, Константин отогнал эту мысль. Не сейчас. Не в минуту такой слабости. Это должен был быть выбор, а не уступка истощения. Он прижался губами к его шее под затылком, и провёл ладонью по его боку, к животу и ниже. Медленно, не требуя ответа. Он чувствовал лишь слабый, ленивый отклик усталой плоти, которой было не до желания. Но и этого было достаточно. Было доказательством доверия. Он не стал добиваться большего. Просто лежал рядом, обняв его, чувствуя, как горячее тело в его объятиях наливается свинцовой тяжестью сна. Через несколько минут дыхание Иосифа стало совсем ровным и глубоким. Константин ещё какое-то время не двигался, слушая этот звук. Затем осторожно накрыл его одеялом, погасил свет и вышел из спальни, плотно закрыв дверь. Пусть не случилось страсти. Но он подарил ему спокойствие. В их мире это было дороже близости. *** Через пару недель, просматривая очередную стопку отчетов и писем у себя в Легнице, Рокоссовский заметил ещё один подозрительный случай кадровой перестановки. Он снова мог бы закрыть на это глаза, если бы не знал этого человека лично. Они вместе воевали, вместе фактически дошли до Берлина — вернее, обошли его с Северного фланга и братались на Эльбе с союзниками. После войны подполковник Кожевников оставил службу, ушел в запас и решил строить коммунизм мирным способом: женился на белоруске, осел на малой родине супруги и стал председателем колхоза. Дела в сельском хозяйстве шли ни шатко ни валко, колхоз существовал почти себе в убыток, срывая планы, и однажды Кожевников написал Рокоссовскому с просьбой посодействовать. Мол, вы нам зерно — мы вам картошку, только она, окаянная, и растет хорошо. В Польше с зерном тоже было не очень хорошо, бóльшую часть его ввозили из самого СССР, из Черноземья, где росло абсолютно всё, даже воткнутая в землю палка колосилась. Но Рокоссовский, прикинув в уме несложную схему, согласился четверть зерна, ввозимого через БССР, оставлять в ней. А в обмен на эту чертвертину получать от братьев-белорусов бульбу. Вроде, так никто голодным не останется, и все понемногу в плюсе. И вот однажды схема перестала работать. Направив лично Кожевникову несколько писем и не получив ответа, Рокоссовский сделал прямой запрос в Наркомат сельского хозяйства, на что получил отписку, что Кожевников смещён с занимаемой должности и находится под следствием. Причины не разглашались. Константин в совпадения верил, но не в такие. Во-первых, Кожевников был родом из Ленинграда, а во-вторых, сельским хозяйством заведовал… Маленков. Успехов особых нарком на этом поприще не достиг, однако, отрасль нельзя было совсем признать прозябающей в нищите. Значит, что-то полезное Георгий Максимильянович все-таки делал. И Константин собирался выяснить у него лично, насколько широко распространялось понятие этой пользы, и не путал ли её Маленков с вредом: теперь у него был официальный, не надуманный повод сделать это. Он не стал писать официальный запрос, который утонул бы в бюрократической трясине. Он действовал так, как действовал бы на фронте, готовя прорыв: точечно и решительно. По правительственной связи он вызвал к аппарату личного секретаря Маленкова. — Прошу передать Георгию Максимильяновичу, — сказал он ровным голосом, — что маршал Рокоссовский просит о встрече. Вопрос имеет личный характер и касается компетенции товарища Маленкова. Я буду в Москве послезавтра. Прошу выделить пятнадцать минут. Ответ пришёл быстро. Маленков, всегда избегавший открытых столкновений с теми, чей статус был незыблем, согласился на встречу. Константин отложил все польские дела. В Москву он летел с холодной решимостью. Он собирался выяснить не только судьбу Кожевникова. Он собирался дать Маленкову предупреждение, что его войнушка против «ждановцев» давно переросла в крестовый поход. И надо бы загонять своих «рыцарей» в стойло, пока на них не обрушился огонь инквизиции. *** Кабинет Маленкова был таким, каким и должен был быть кабинет идеального аппаратчика: просторным, функциональным, лишенным каких-либо намёков на роскошь или личные пристрастия. Сам Георгий Максимильянович поднялся из-за стола для рукопожатия. Его улыбка была ровной, взгляд — внимательным и абсолютно непроницаемым. — Константин Константинович, рад вас видеть. Прошу, присаживайтесь. Чем могу быть полезен? — Благодарю, что нашли время, Георгий Максимильянович. Дело, которое я хочу обсудить, на первый взгляд, мелкое. Но для меня оно имеет принципиальное значение. — Я слушаю, — Маленков сложил руки на столе, приняв позу внимательного собеседника. — Речь идет о человеке, — Рокоссовский подвинул к нему папку с документами, в которую Маленков тут же заглянул, но скорее из вежливости, одним глазом. — О бывшем фронтовике, который после Победы решил служить стране на мирной ниве. Он возглавил колхоз в БССР. Дела шли трудно, но он старался. И вот теперь он арестован. Маленков изобразил сочувствие и даже понимание, но в его речи они не появились: — Печально, когда заслуги на одном поприще создают иллюзию компетентности на другом. Человек, не справившийся с хозяйством, будь он хоть трижды героем, наносит ущерб делу. А за ущерб, Константин Константинович, спрос всегда строгий. — Понимаю, — склонил голову маршал. — Я как раз об ущербе и хотел поговорить. — Весь внимание. — Не знаю, что конкретно вы знаете обо мне самом, но я скажу вам, что люди для меня не столько инструмент для достижения целей, сколько… просто люди, — Рокоссовский сделал небольшую паузу, давая Маленкову включиться в вопрос, а заодно собираясь с мыслями. — Признаю, позиция в политике не популярная. Но так и я — не политик. Я привык поступать, руководствуясь логикой и совестью. — Константин Константинович, я не совсем понимаю… — А я как раз пытаюсь донести. Не перебивайте, пожалуйста. Также я имею привычку не просто просматривать отчеты, которые поступают мне, а вникать в каждый, по мере сил. И в последнее время мне было сложно игнорировать тот факт, что люди, задействованные в снабжении вверенной мне территории продуктами и сырьем внезапно стали освобождаться от занимаемых должностей — и, вот, что странно, все как один в прошлом являлись или до сих пор являются членами Ленинградской ВКП (б). Георгий Максимильянович, можете мне пояснить, что происходит? Рокоссовский замолчал, удовлетворенный сложным выражением лица собеседника. Маленков прямо сейчас оказался пойман на горячем — человеком, от которого он этого совершенно не ожидал. Он ещё раз заглянул в предоставленные ему документы, уже внимательнее вчитываясь в суть, очевидно, пытаясь понять, как выкрутиться. — Я прошу прощения… — с почти искренней неловкостью пробормотал Маленков. — Очевидно, вас с этим… эм, Кожевниковым связывают какие-то личные отношения? — Конкретно с этим — связывают, — не стал отпираться Рокоссовский. — Это мой боевой товарищ, с которым мы не так давно наладили взаимовыгодную бартерную схему по продовольствию… И, смею заметить, она исправно работала, в плюсе был и СССР, и Польша. Но мой вопрос шире, если вы не поняли. До Кожевникова был Белов, начальник транспортного узла; до Белова, как я выяснил после недолгих изысканий, был ещё один… Сейчас забыл фамилию… И все они были из ленинградской парторганизации. Я не спорю сейчас о том, что у каждого могли быть свои минусы, и люди в целом не безгрешны, да и власть развращает… И прочее, и прочее. Но почему рядом с ними в докладах о кадровых заменах я не вижу фамилий других партийцев? Из Москвы, например, или других регионов? — Рокоссовский подался вперёд, к гладко отполированному чиновьичему столу. — Или может у вас лично ко мне какие-то претензии, и это только в сопредельных с моим ведомством подразделениях происходят пертурбации? — Боже упаси… — Маленков ощутимо побелел, но тут же взял себя в руки. Его пальцы нервно постучали по столу. — Константин Константинович, вы позволяете себе… крайне рискованные предположения. Партия ведет плановую работу по укреплению кадров. Если в некоторых регионах эта работа ведется более интенсивно — значит, там скопилось больше проблем. Ленинградская организация… известна своим особым подходом. Порой граничащим с сепаратизмом. Он произнес это последнее слово почти шепотом, но с четким, ясным произношением. Стена вежливого непонимания рухнула, обнажив стальной каркас правды: Маленков даже не собирался отрицать вектор своих репрессий. — Сепаратизм? — Рокоссовский сдержанно усмехнулся. — В колхозе под Минском? На железнодорожной станции? Георгий Максимильянович, давайте будем реалистами. Мы оба понимаем, о чем идет речь. Вы ведете чистку. Я не оспариваю право партии на чистку. Я оспариваю ее методы. Когда вырубают лес под корень, гибнет не только больное дерево, но и молодая поросль. И почва истощается. На десятилетия. Он смотрел Маленкову прямо в глаза, и в его взгляде не было вызова, лишь холодная констатация факта. — Ваша… принципиальность делает вам честь, — с трудом подбирая слова, сказал Маленков. — Но вы смотрите на ситуацию как солдат. Ваши броски точечны, верны, но разросшуюся опухоль победить не могут. Здесь нужен подход хирурга, который найдет и удалит еще живую, но уже зараженную плоть. Рокоссовский внутренне напрягся от этого сравнения. Само по себе оно было вполне понятным, только услышать подобные речи «о врачевании» он был скорее готов от другого, весьма поднаторевшего в репрессиях человека… Неприятно было обнаружить, что Маленков неожиданно заговорил как Берия. — Хирург оперирует, чтобы спасти жизнь организма, а не чтобы демонстрировать свое мастерство в ампутациях, — с некоторым раздражением парировал Рокоссовский. — И он всегда помнит, что оперирует на живой ткани, а не на статистике в отчете… Он ещё не успел толком закончить мысль, как дверь кабинета бесшумно отворилась и на пороге возник… Лаврентий Павлович. В первую секунду шока Рокоссовский даже подумал, что весь их с Маленковым разговор Берия стоял за дверью и подслушивал, что, конечно, было глупостью — слишком крупная птица бывший нарком внутренних дел для таких детских выходок, — а потом с досадой отметил, что сейчас хотел бы ошибаться так сильно, как никогда в жизни. Но нет, это не от избытка воображения: Маленков действительно говорил как Берия, и вот теперь живое тому объяснение стояло перед ними, своим змеиным, неморгающим взглядом уставившись на Рокоссовского. На губах его играла обманчиво добродушная улыбка. — Константин Константинович! Какая приятная неожиданность. Георгий Максимильянович, извините за вторжение, — его низкий, бархатный голос прозвучал непринужденно. Он вошел, не дожидаясь приглашения. — Надеюсь, я не помешал вашему… деловому разговору? — Здравствуйте, Лаврентий Палыч, — холодно поприветствовал его Рокоссовский, про себя судорожно прокручивая весь разговор с Маленковым. Не сказал ли он чего лишнего, что могло подставить его самого или Иосифа?.. Кажется, нет. По крайней мере не произносить вслух имя Жданова ума хватило. — Мы уже заканчиваем. Рук они друг другу по старой памяти не пожали. Маленков вскочил из-за стола, будто его подбросило, и начал сбивчиво объяснять Берии, что они тут обсуждали скучнейшие вопросы сельского хозяйства, ничего интересного. Берия конечно не поверил, в ответ смерив своего «соратника» ледяным взглядом. Ощущение надвигающейся грозы так явно повисло в воздухе, что Рокоссовский, оценивая накаляющуюся обстановку, понял, что лучшая тактика — немедленный отход, и, желая поскорее ретироваться, признался: — Я приходил замолвить словечко за одного своего товарища, — он подал папку с документами Берии и с удовольствием заметил, как кровожадный блеск в его глазах сменяется скукой. — А. — Берия вернул ему папку. — Георгий, что ты цепляешься ко всем подряд? Приведи его к административной ответственности, и дело с концом. Или ты забыл, что сейчас действительно важно? Лаврентий многозначительно взглянул на него поверх очков. Маленков живо закивал, отчего его полные щеки затрепыхались на круглом лице. — Да-да, я помню. Отпустим, — это уже предназначалось Рокоссовскому. — Извините, перестарались. — Бывает, — безмятежно улыбнулся Константин, чувствуя, как по спине сбегает капелька пота. — Премного благодарен. Ну, не смею больше… Он собирался распрощаться, как вдруг Берия остановил его, перехватив цепкой дланью за локоть. Прикосновение было настолько отталкивающим, что Рокоссовский буквально задеревенел под его действием, почувствовав, как по коже бегут мурашки. — Константин Константинович, — вкрадчиво сказал Берия, его взгляд стал изучающим, — мы с товарищами иногда собираемся в неформальной обстановке. Обсуждаем текущие проблемы. Булганин, Хрущев… Неплохо бы и вам присоединиться. Человек с вашим опытом, да еще и с таким… чутким вниманием к людям… Ваше мнение было бы чрезвычайно ценно. Вы бы смогли разбавить наш сухой номенклатурный подход к судьбам народа. Рокоссовский позволил себе на пару секунд принять вид глубоко задумавшегося человека. В голове метались мысли: «Проверяет реакцию? Провоцирует? Приглашает в круг заговорщиков? Или… все сразу.» — Я, Лаврентий Павлович, человек военный и сейчас занят в основном Польшей. Но если возникнут вопросы, касающиеся обороны… конечно, я к вашим услугам. Уклончивый, но вежливый ответ. Берия усмехнулся, поняв все без слов. — Разумеется. Имейте в виду, что вопросы обороны на внешнеполитической арене сейчас актуальны как никогда. Так что… До скорых встреч. Он приятно улыбнулся, отчего Рокоссовского в очередной раз передернуло, и на этом они разошлись. Выйдя в пустынный, слабо освещенный коридор, Константин с трудом сдержал вздох облегчения, дав себе несколько секунд, чтобы сердце перестало колотиться о ребра. Он прислонился к прохладной стене, мысленно возвращаясь к только что закончившемуся разговору. Картина складывалась ясная и пугающая. Маленков — не самостоятельный игрок, а исполнитель. И он исполняет под диктовку Берии. Значит, «ленинградское дело» — их общая, уже запущенная в ход инициатива. А его, Рокоссовского, попытались втянуть в эту игру, тонко сыграв на его репутации «защитника людей». Мысль о том, чтобы пойти и напрямую обвинить Маленкова и Берию в заговоре, была самоубийственной. Это был бы голословный донос, который обернулся бы против него самого. Но он мог поделиться наблюдениями. Сомнениями, тревогой… Но не сейчас. Сейчас любое его слово, сказанное Сталину, будет пахнуть паникой и страхом, только что пережитым в кабинете Маленкова. Нужно дать ситуации осесть. Берия должен видеть его спокойным, погруженным в рутину работы, а не мечущимся между Польшей и Ближней дачей. «Сначала Легница», — холодно и четко определил он для себя, выходя на свежий воздух и делая глубокий вдох. Он сел в машину, отдавая шоферу команду ехать в аэропорт. Спустя некоторое время он привезет вождю не донос, а разведданные. А что Иосиф решит делать с этими данными — будет его выбором. Но по крайней мере, этот выбор будет сделан не вслепую. *** Дел в Польше накопилось больше, чем он рассчитывал, и вырваться в Москву удалось не сразу. Лишь спустя две-три недели он наконец сел в самолёт и полетел обратно. Для начала — с деловым визитом в Министерство обороны, где его принял щегольски одетый и лучившийся гостеприимством Николай Булганин. Рокоссовский, помня о том, в чью компанию входил этот лубочный маршал, держался с ним предельно нейтрально и говорил не больше положенного. Булганин, впрочем, не задавал ему никаких двусмысленных вопросов и вообще имел вид такой, будто и не знал ничего о предложении Берии присоединиться к их компании. Константин ушёл от него с мыслью, что Булганин либо играл в их четвёрке самую последнюю роль, и функция его была чисто декоративной, либо был слишком умён, чтобы показывать свою осведомлённость. После он навестил дочь, провёл с ней пару часов, и уже ближе к вечеру, стоя у уличного таксофона, набрал внешний номер Ближней дачи, чтобы разведать обстановку: вдруг Коля сейчас скажет, что там полна горница гостей, и зря он тут размечтался о тихом, уютном вечере с книгой, под боком у Иосифа… Но телефон на даче, как выяснилось, не работал. В трубке вместо гудков стояла густая, звенящая тишина, и это насторожило его куда сильнее, чем занятая линия. Он повторил вызов ещё дважды и, убедившись, что ответа не будет, решил ехать вслепую. У ворот его задержали дольше обычного, и ледяная тяжесть на душе с каждой минутой лишь нарастала. Теперь он почти не сомневался: случилось нечто из ряда вон. Его встретил на крыльце Власик, но не с обычной усталой ухмылкой, а с таким искажённым мукой лицом, что у Рокоссовского похолодело внутри. Глаза у Коли были пусты, как у человека, только что расстрелявшего товарища. — Стой, — сипло, одними губами, выдохнул Власик, перекрывая собой путь в дом. — Не ходи туда сейчас, Костя. Там гроза. Из приоткрытого окна второго этажа донёсся тонкий, надрывный плач ребёнка. Не капризный, а испуганный, до хрипоты. Рокоссовский вздрогнул всем телом, и тут же в уме перечислил всех детей, могущих оказаться тут. Васины уже были достаточно большие, чтобы не плакать так искренне и взахлеб. Значит, это был Иосиф-младший, сын Светланы. Следом послышался и её голос — неразборчиво, сквозь слезы. — Что случилось? — тихо, почти беззвучно, спросил Константин, хотя уже догадывался. Сердце его упало и замерло где-то в районе сапог, оставив в груди ледяную пустоту. Власик лишь беспомощно мотнул головой, и в этот момент из глубины дома, сквозь стены, пробился голос Сталина. Не крик, а отточенный, как лезвие, голос, произносивший слова с убийственной, размеренной чёткостью. Каждое слово было словно удар молотка по гвоздю: — Ты. Будешь. Молчать… И ты. Будешь. Слушаться. Поняла меня?!.. Тишина, последовавшая за этими словами, была страшнее любого крика или плача. Она была звуком ломающейся воли. Константин вежливо, но неумолимо отодвинул Власика в сторону и шагнул в дом. Прихожая и коридоры были пусты. Всю прислугу будто ветром сдуло — верный знак, что буря уже гремела внутри, и свидетелей ей не полагалось. Он уверенно поднялся на второй этаж, ведомый тонкой, надрывной нитью детского плача. И сильнее всего, сильнее даже ледяного голоса вождя, его задело именно это: у обоих, отца и дочери, хватило жестокости скандалить при двухлетнем малыше. Были и у них с Юлей споры, случалось, и голоса повышали, по молодости, пока ещё глупые были. Но чтобы хоть раз устроить сцену при Аде? Никогда. Сталин стоял посреди гостиной, временно переоборудованной в детскую, с совершенно серым от гнева лицом. Его взгляд, устремлённый на дочь, был яростным и пустым одновременно, будто он видел перед собой не родное дитя, а очередную проблему, требующую немедленного расстрела. Светлана, прижавшись к стене, была вся взлохмаченная, алая от слёз и унижения. Она уже не рыдала, а беззвучно сотрясалась в истерической дрожи, судорожно хватая ртом воздух. Между ними, на диване, сидел маленький мальчик в шортах и вязаной кофточке и испуганно подвывал, размазывая кулачками слёзы по чумазым щёкам. Рокоссовский, одним взглядом оценив ситуацию — взрослые могли орать до хрипоты, а ребёнок уже был на грани, — молча вошёл в комнату. Он, не глядя на скандаливших, наклонился, взял мальчишку на руки, тяжёлого и влажного от слёз, и так же молча вышел, прикрыв за собой дверь. Пусть орут дальше. — Привет, — он качнул малыша на руке, заставив того на миг перестать хныкать. — Испугался? Пойдём, найдём дядю Колю и дадим тебе что-нибудь вкусное. Ты мороженое любишь? Интересно, есть тут у них мороженое?.. Иосиф-младший ничего не ответил — вероятно, ещё не умел, — но на слове «мороженое» его всхлипывания чуть замедлились. — Тата, — сказал он вдруг, тыча мокрым кулачком в сторону закрытой двери. Костя помолчал, переводя с детского на взрослый, и наугад ответил: — Деда себя плохо вёл сегодня. Ему мороженое не дадим. Он спустился вниз и перепоручил ребенка Николаю. Тот стоял всё так же потерянно, будто его собственный стержень был сломлен вместе со Светланиным. — С тобой-то что? — нахмурился Костя. — Переживаешь или тебе тоже влетело? — Я у неё паспорт отобрал, — прошелестел Коля, не глядя ему в глаза, прижимая к себе отпрыска своей названной дочери. — Хозяин приказал. Чтобы за Жданова-младшего замуж выдать. Она со мной больше никогда не заговорит… — Заговорит, — твердо возразил Костя. — Ты пока малого умой, переодень и угости чем-нибудь вкусным. А там видно будет. Он развернулся и снова поднялся наверх. Теперь, когда ребенка не было, в опустевшей комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Светланы. Сталин стоял на том же месте, его плечи были напряжены, но ярость в глазах сменилась глухой, беспросветной усталостью. — Ну, всё, — тихо, но четко сказал Рокоссовский, останавливаясь в дверях. Он не вступал в пространство их ссоры, оставаясь на нейтральной территории. — Хватит. Ребенка напугали до икоты. Вы оба. Светлана подняла на него заплаканное лицо, в её глазах мелькнула слабая надежда и удивление. Еще бы — нашелся сумасшедший, решивший что может противостоять Сталину. Сталин медленно, будто с огромным усилием, повернул к нему голову. — Ты не в своё дело… — начал он, но голос сорвался, потеряв свою стальную властность. Он был просто измотанным, пожилым человеком. — В своё, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, парировал Константин. — Если в этом доме дети плачут от страха — это моё дело. Оба успокойтесь. Он сделал паузу, чтобы сказанное улеглось в их головах. Затем повернулся к девушке: — Светлана, иди умойся. — И снова перевел взгляд на вождя, не произнося ни слова, но всей своей позой и выражением лица как бы говоря: «А ты — отдышись, пока давление не поднялось». Он не ждал, что они послушаются. Он просто нарушил ход их дуэли, встав на линии огня неожиданным препятствием. И случилось невероятное — Светлана, всхлипнув в последний раз, вышла, шаркая ногами, в коридор. Сталин тяжело опустился в кресло и закрыл глаза. Константин подошел к буфету, налил в стакан воды и с глухим стуком поставил его на стол рядом с Иосифом. Тот не открыл глаз. Его пальцы сжали подлокотники. — Она не понимает… — прохрипел он. — Никто не понимает… — Может, и не надо понимать, — так же тихо сказал Костя, глядя в окно на солнечный апрельский день, который теперь стал абсолютно безразличен ему. — Может, надо просто принять. Как солдат принимает приказ, который ему не нравится. Потому что иначе — расстрел. — Он посмотрел на Иосифа и четко сказал: — Ты её сейчас к стенке поставил. В прямом смысле. Сталин резко, почти судорожно вздохнул. Он откинул голову на спинку кресла, и в затененном шторами и мебелью углу его лицо показалось древним, испещренным трещинами усталости и горя. — Убирайся, — еле слышно прошептал он. Но в этих словах не было гнева. Только смертельная усталось человека, который просит оставить его наедине со своими демонами и неподъёмным выбором. Константин кивнул. Он всё сказал и сделал, что мог. Он вышел, тихо прикрыв дверь, оставив за спиной гробовую тишину, в которой один из самых могущественных людей на земле остался наедине со своей расплатой за власть — ценою счастья собственной дочери. Дом был пуст. Константин хорошо знал, что помимо основного здания тут есть гостевые коттеджи, а также хозяйственные постройки и дома для прислуги. Он обошёл почти все, пока не нашел Светлану дома у Николая. Хотя Власика, уже давно имевшего чин генерал-лейтенанта, язык не поворачивался назвать прислугой, де-факто он ею все же являлся, да и сам не питал на свой счёт никаких иллюзий. Однажды Константин разговорился с ним по душам, и высказал, как оказалось, глупую мысль, что Коля имеет куда больше прав говорить вождю «ты» и звать по имени. Власик тогда горько рассмеялся ему в лицо и ответил, что для вождя он не больше, чем предмет интерьера дачи. А сам Сталин для Николая — навсегда «хозяин». Никаких «ты» и прочих вольностей. Константин, от природы наделенный обостренным чувством справедливости, предложил было поговорить с Иосифом, но Николай тут же поперхнулся смехом и серьезно сказал: — Даже не думай. Он и глазом не моргнет, избавится от меня. Я и так уже продавил его лояльность к себе до предела. Еще чуть-чуть — и лопнет. И да, Николай жил в доме для прислуги. Правда, в отдельно стоящем и обустроенном на порядок лучше, и все же… Константин впервые оказался внутри этого дома, а не снаружи. Раньше его сюда не звали, да и он не напрашивался. Старался помнить, что они с Власиком не то, чтобы друзья. Скорее — вынужденные сообщники, чьи отношения скреплены страшной тайной. Еще с улицы он услышал знакомый плач, а потому без колебаний постучал в дверь и сразу вошёл. Небольшой двухэтажный коттедж, должно быть, не видел раньше такой странной компании: в просторной кухне на первом этаже собрались Власик с супругой, Светлана с воющим белугой Иосифом на руках, и вот теперь на пороге стоял Константин, чья уверенность испарилась также быстро, как и возникла. — Да, заходи уже, — немного с раздражением сказал Николай, прохаживаясь взад-вперед по кухне. — Дверь закрой. — Ты же не думаешь, что он пошел за мной следом? — на всякий случай уточнил Рокоссовский, кивком головы здороваясь с Колиной женой и закрывая дверь. — Нет. У нас тут другая дума, понимаешь. «Как жить дальше». Почти по Чернышевскому. — Коля, сядь, не мельтеши! — дёрнула его за рукав супруга Маша. — В глазах рябит. — Как жить… — эхом повторил Константин, пристраиваясь на диване рядом со Светланой. Забрал у неё завывающего сына, усадил на колени лицом к себе, как на коня, и сделал «но!». Тот сразу замолк. — Смотри-ка, на этого — действует, — заметил он и бросил исподтишка взгляд на Власика. Только тот и мог до конца понять эту шутку. Но Коля остался безучастен к его неуместному юмору. Константин вздохнул и продолжил: — Жить обычно, как и жили до этого. — Да?! — тут же взвилась Светлана, откидывая назад волосы. — Легко сказать — как раньше! Паспорт мой — где?! Её обвиняющий перст указал на Колю. Тот вскочил, покрылся красными пятнами от стыда и гнева и снова принялся вытаптывать нервными шагами кухню. — Мне сейчас брак аннулируют, а потом под венец к этому… этому… — Она задохнулась, пытаясь подобрать цензурное слово. — К этому ботанику потащат! — А счастлива ты со своим мужем, раз регулярно от него сбегаешь? — серьезно спросил Константин, глядя не на неё, а на ребенка у себя на коленях, который уверенно скакал куда-то и уже улыбался. — Я тебя то в компании Васиных друзей вижу, то и вовсе одну. Как ты, полыхая обидой и гневом, приезжаешь на дачу, развеяться. Да, что там говорить, я тебя впервые вижу с ребенком рядом, а ведь знаю о его рождении с самого первого дня… Возможно, это было уже лишней информацией, и ему стоило придержать язык за зубами. Но то ли довольный внук Иосифа на коленях усыпил его бдительность, то ли компания Власика, к которому он привык настолько, что совершенно перестал его стесняться… Как бы там ни было, он нечаянно сказал больше, чем должен был. И поскольку нервы у Светланы и так были на пределе, реакция последовала незамедлительно: — Да кто ты вообще такой?! — она прищурилась, вытянула вперёд шею. Константин не удивился, если бы она еще и зашипела, как гусыня. — Откуда ты взялся?! Почему он тебя слушает и позволяет так с собой говорить?! На несколько ужасно долгих секунд в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков на стене, да гулением Иосифа-младшего, занятого выдуванием пузырей из слюней пополам с соплями. Константин оторвал от него взгляд, посмотрел на чету Власик. Коля помогать с ответом явно не спешил, а Маша - та и вовсе не знала, ей самой было любопытно. Пауза затягивалась, а отвечать что-то надо было. И Константин, собрав в кулак все свои способности к вранью, повернулся к Светлане и ровно сказал: — Я его близкий… Очень близкий друг. На это Светлана неожиданно откинулась назад и залилась хохотом, и смеялась так долго и мучительно, почти задыхаясь и плача, что этот припадок едва удалось остановить рюмкой валерьянки — или разведенного в чае коньяка, Константин не понял. Смех её прекратился также резко, как начался. Она стерла с лица слезы, села и прямым испытующим взглядом уставилась на Рокоссовского. — Друг? Близкий? Он на всякий случай кивнул, ведь это был вопрос. — Ты или идиот, или врун, каких свет не видывал, — заключила тогда Светлана. — У него нет друзей! — Голос её стал резким, в нём зазвенела сталь. — Он всех своих друзей… — она приблизила искажённые усмешкой губы к его уху и шепотом закончила: — расстрелял. Избавился от всех, понимаешь? Константин встретил её сумасшедший, сломленный шоком и непониманием взгляд внешне спокойно, но по спине его пробежала толпа неприятных мурашек. — Он использовал их, чтобы добиться власти, укрепиться на троне. А потом — отправил в утиль. И от тебя избавится. Мы все, — она сделала широкий жест рукой, охватывая и собравшихся в комнате, и всю страну заодно, — для него лишь винтики. Средства достижения целей. Расходный материал. Рокоссовский молчал. Он хотел бы сказать, что всё это не правда. Иосиф другой — ну, может быть другим, если захочет. Но, во-первых, сказать об этом не мог никому, а во-вторых, прекрасно знал, что все Светланины обвинения справедливы. Да, у вождя не было друзей — ни близких, ни тем более очень близких. Был подхалим и трус Ворошилов, готовый поддакнуть в любой момент; был безвольный Молотов, который на публику играл роль загадочного, молчаливого Наркома иностранных дел, отыгрывая свой псевдоним, а на деле получавший некое извращенное удовольствие от устных и письменных наказаний вождя. И друзьями Сталина ни один, ни другой не были, — а ближе них никого в живых он попросту не оставил. В его круге были лишь удобные, полезные до времени люди, которых вождь хитро использовал в политических играх. Рокоссовский не вводил себя в этот круг, упрямо считая, что он — единственное исключение. Эта уверенность подкреплялась их особыми отношениями и знанием, что чувства их друг к другу взаимны. Пройдя все стадии близости, какие только могли быть между двумя людьми, Константин свято верил, что предать Иосиф его уже не сможет. Уже одно то, что он собрался в отставку, стараясь реализовать Костино наивное пожелание про «долго и счастливо» было на вес золота. Однако за сегодняшний день многое произошло и потребовало дополнительной переоценки. Одно дело знать о том, что может случиться, и совсем другое — видеть это своими глазами. Скользкое гадкое сомнение закралось Косте прямо в душу и уцепилось за сердце. Если Иосиф может растоптать, вывернуть наизнанку жизнь собственной дочери, то что помешает ему однажды таким же манером перевернуть с ног на голову и жизнь своего любовника? Или, что еще хуже, жизни Юли и Ариадны… И как некстати сейчас вспомнился разговор с Власиком: «Он и глазом не моргнет, избавится от меня». Всё это пронеслось в голове Константина ураганом мыслей за какую-то жалкую секунду. И пока он думал, как опротестовать обвинения Светланы в адрес её отца, Власик поставил точку в разговоре. Он подошёл к своей названной дочери, жестко взял её за локоть, поднял с дивана. — Ну всё, довольно. Не хватало еще и нам всем переругаться! Что ты кричишь на него? — он кивнул на Костю. — Человек тебе помочь хочет, ребенка твоего успокоил. А ты?!.. Тоже мне, мать. А ну, забрала сына и наверх пошла. Он силой вручил Светлану своей супруге. — Маш, займись. — Поучи еще меня! — Светлана встряхнула руками, отбиваясь от них обоих. — Паспорт мой отдай! — Света, — позвал Константин. Он встал перед ней, еще держа ребенка на руках, и дожался, когда она посмотрит на него в ответ. — Коля не отдаст тебе паспорт. Потому что он больше не у него. А из собравшихся в этой комнате, как ты сама понимаешь, только младший может что-то требовать у хозяина дачи. — Костя посмотрел на мальчишку, улыбнулся ему и передал его в руки матери. — Береги сына. Хороший он у тебя. А я… — он запнулся, еще не уверенный до конца в своих силах, — я попробую поговорить с твоим отцом. Обещать ничего не могу, конечно, но… Его неуверенную речь прервала Светлана, которая неожиданно уткнулась лицом ему в грудь и приглушенно завыла. Константин неловко обнял её и младшего, не понимающего, что происходит, и коротко похлопал по спине девушки. — Ну… Не надо. Я еще ничего не сделал. — Я думаю, вы уже очень многое сделали, — с благодарностью заметила Маша, бережно отстраняя заплаканную Светлану от его груди. Теперь она без сопротивления смогла увести её наверх. Константин и Николай остались одни и бросили друг на друга мрачные взгляды. — Тебя тоже обнять? — не удержался Костя. — Иди ты, — фыркнул Коля, но в углу его глаз дрогнула тень улыбки — Чай будешь? — Лучше что покрепче. *** Константин лежал в гостевой спальне, уставившись в потолок, и мерно покачивался на волнах опьянения. Следом за первой бутылкой коньяка они с Колей прикончили еще и шотландский виски, подаренный Костей тому на новый год. — Ждал случая, — пояснил Власик, без сомнений откупоривая подарок. — Дождался, бляха муха… В общем, на пустой желудок напились они прилично. До так нужного обоим состояния «А пошло оно всё». Когда в последний раз вздрогнули и вышли на улицу покурить, Власик чуть заплетающимся языком попросил: — Вы там, это… Без этого, ладно? Вертикально отношения выясните. А то прислуга может вернуться. Это ж не я их сегодня. Сами по домам разбежались. — Ага, — заверил его Костя. Теперь он лежал, прислушиваясь к звукам ночного дома. Он точно знал, что Иосиф не спит: видел свет в его окнах на первом этаже, когда на автомате проходил в дом. И изредка слышал приглушенные стенами шаги по паркету. Не спится ему, понимаешь… Интересно, сколько времени? Константин повернулся на бок, к тумбочке, где лежали его наручные часы — да так и заснул, сам не заметив как. Очнулся он внезапно, когда часы на тумбочке показывали четыре утра. За окном было еще темно. В комнате явно ощущалось чужое присутствие. От дуновения ли сквозняка из приоткрытого окна, или от поворота ключа в двери, — но Костя сразу понял это и открыл глаза, лёжа все еще на боку, спиной к вошедшему. И по шагам, тяжёлым и чуть неуверенным, конечно догадался, что это Иосиф. Матрас с другой стороны прогнулся под его весом. Он не повернулся. Продолжал лежать, глядя в темноту, спиной к нему. Пальцы. Сухие, горячие, знакомые. Они уверенно пробрались под майку, царапая кожу на боках и животе. Полезли выше, находя грудь и соски, жадно облапали их. В шею уткнулись горячие губы… И от них пахло табаком и коньяком. Значит, не он один искал забвения на дне стакана. Он невольно прикрыл глаза, подставляясь под эти голодные, полные раскаяния ласки. Обычно после них все шло примерно одинаково — Иосиф брал инициативу, а Костя отдавался его воле. Но сегодня было не как всегда. Сегодня в его памяти стояли глаза Светланы, полные горя и отчаяния, и ее злой шепот про расстрел, про винтики в системе и расходный материал. Константин резко перевернулся. В полумраке он видел лишь смутные черты лица, блеск глаз. Он не стал ничего говорить. Слова были бесполезны. Он просто развернул его, прижал к матрасу всем весом, лицом вниз, чувствуя, как тело под ним на мгновение застыло в удивлении, а затем — сдалось. Он взял его единственно дозволенным ему способом, притираясь сначала к сухой, а после нескольких фрикций — к влажной коже, напрочь забыв об осторожности и своём обещании Власику. Ритм был яростным, почти грубым — отчаяние, хмель и накипевшая за день злость искали выхода. Иосиф отзывался тяжёлым дыханием, но не пытался сбросить его с себя или попросить быть поласковее. Будто понимал свою вину. Позволял Косте проучить себя. Чудовищное могущество и невероятная покорность человека под ним буквально сводили Константина с ума, возбуждая ещё сильнее. Пусть Иосиф будет завтра снова собой: жестоким, мстительным владыкой. Но сегодня… В какой-то момент, в пылу этого безудержного движения, его возбуждение, скользнув по вспотевшей, орошенной естественной смазкой коже, сместилось чуть ниже к самому сокровенному, нетронутому рубежу. И там, против ожидания, не встретило сопротивления — лишь короткий, испуганный вздох и едва заметное напряжение мышц. И тут сознание Кости, затуманенное алкоголем и обидой, пронзила ясная, как удар клинка, мысль: «Сейчас. Или никогда». Он замер, давая им обоим перевести дух. Его ладонь скользнула вниз, смазывая путь. Это был не подготовленный, элегантный жест, а грубый, животный инстинкт, диктующий необходимость. — Иосиф… — его голос прозвучал хриплым шёпотом, не просьбой, а предупреждением. Ответом ему было молчание. Глухое, напряжённое. Но — молчание. Не «нет». Не отпор. И тогда он, медленно, преодолевая тугое, почти болезненное сопротивление, вошёл в него. Оба едва не потеряли сознание — Костя от невероятной тесноты, Иосиф — от непривычного, шокирующего вторжения. Под Костей всё тело вождя выгнулось в судорожной дуге, из горла вырвался сдавленный, бессильный звук, не то стон, не то рычание. Но он не оттолкнул. Его руки не дернулись назад, чтобы спихнуть, прервать контакт, а лишь с ещё большей силой впились в матрас, будто он держался за саму реальность, уходящую из-под ног. Константин замер, давая Иосифу привыкнуть, чувствуя, как под ним бьётся бешеным пульсом тело самого могущественного человека в стране, полностью отданное ему в эту минуту. Только ему одному было позволено обладать им. Он склонился, коротко целуя его в шею, безмолвно благодаря за оказанное доверие. Это движение нечаянно усилило контакт, и выбило из Иосифа глухой стон. Когда Костя снова начал двигаться, уже не так резко, а находя тот единственный, возможный ритм, это было похоже на тайное соглашение, скреплённое болью, хмелем и отчаянием. Он двигался, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому движению тела под собой. Иосиф не сопротивлялся. Он принял его, и в этом принятии была не покорность, а осознанная расплата за абсолютную власть, которой он сам позволял управлять собой, своей жизнью и жизнями своих близких. Это была тихая, пьяная, отчаянная клятва, данная в четыре часа утра, — клятва в том, что здесь, в этой комнате, они не вождь и маршал, не палач и жертва, а просто два уставших от ревущего мира человека, нашедшие друг в друге единственное прибежище. В этой новой, хрупкой реальности изменилось всё. Движения Кости уже не были порывом ярости. Он держался на выпрямленных руках, колени по бокам от бёдер Иосифа впивались в матрас. Свободы для ласк почти не было, лишь грубое трение тел. Но он нашёл способ. Его пальцы, цепкие и сильные, вплелись в пальцы Иосифа, прижимая его ладони к простыне — не как узника, а как соучастника. Его губы, требовательные и влажные, приникали к затылку, к позвонкам на шее, к стекающим по вискам каплям пота. Он дышал ему в ухо, в шею — короткие, горячие, влажные выдохи, смешанные с хриплым шёпотом, в котором тонули имена, обещания и проклятия. Иосиф лежал, вжавшись лицом в подушку. Но его спина, сначала напряжённая в дуге, постепенно обмякла, отдаваясь тяжести тела над ним. Глухой, горловой стон, больше похожий на рычание, вырвался наружу, когда Костя, найдя точку, вошёл глубже. Его пальцы судорожно сжались в ответ на Костино рукопожатие. Это было одновременно и страстью, и грубым ритуалом примирения, где боль и наслаждение сливались воедино, смывая слова, обиды и страх. Два тела двигались в унисон, словно пытаясь в этом древнем акте подтвердить своё право быть не винтиками, а людьми. Когда всё кончилось, Костя тяжело рухнул рядом, не в силах больше держаться на руках. Они лежали, сплетённые в темноте, как раненные на поле боя, и тяжёлое, ровное дыхание Иосифа говорило красноречивее любых слов: «Ты — мой. И я — твой. И ничто другое сейчас не имеет значения». Константин закрыл глаза, чувствуя, как хмель и усталость накрывают его с головой. Завтра будут снова власть, долг и жестокие решения. Но этой ночью он победил. Или, может быть, они победили вдвоём, ненадолго украв у мира ту абсолютную близость, которая не оставляла места для предательства. *** Утром он проснулся в одиночестве, и некоторое время всерьез думал, что это ему все приснилось. Но подушка пахла Иосифом, и он ненадолго прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Все прошло несколько не так, как он себе представлял. Это должно было стать неким таинством, полным нежности и ласки, а не штурмом крепости. Впрочем, ночью ему показалось, что «крепость» все устроило… Но то было ночью. А что готовит нам день грядущий?.. На часах было около десяти. Вероятно, Иосиф, вернувшись к себе, ещё спал. Тут он вспомнил, как Власик просил его не проказничать, а они безрассудно подставились. Вчерашняя бравада испарилась, сменившись ёмкой, неприятной паникой. Он быстро умылся, оделся и пошёл искать Николая, чтобы от него услышать — или не услышать — пару «ласковых», в зависимости от ситуации. Власика он нашёл в его кабинете, пристроенном в одном из служебных помещений дачи. Николай сидел за столом, наливая в чашку крепчайший чай. Его лицо было оплывшим, глаза красными от бессонницы, но в них читалось скорее хроническое утомление и похмелье, чем груз вчерашней беды. — Живёшь, — констатировал Константин, останавливаясь на пороге. Власик поднял на него оценивающий взгляд. — А ты? — бросил он в ответ. — Вроде тоже? Хозяин час назад проснулся, чаю потребовал и всю корреспонденцию за вчера. Сказал не беспокоить… Но тебя, наверно, не касается. — В остальном все как всегда? — поинтересовался Рокоссовский. Коля пожал плечами и отхлебнул свой чифир. — Мне ни о чем больше не известно. Ледяной комок в груди Константина начал понемногу таять. Иногда отсутствие новостей — и есть лучшая новость. Значит, Иосиф ушёл от него незамеченным. — А Светлана? — спросил он. Власик поморщился. — Получше. Заперлась у себя в комнате… Вернее, у меня дома. Говорит, видеть никого не хочет. Особенно… — он многозначительно качнул головой в сторону начальственного кабинета. — Особенно отца, — понял Константин. — А малой? — Ося с Машей… — отмахнулся Коля и серьезно посмотрел на него. — Слушай. Чтобы ты понимал и не пытался помочь Сетанке как-то иначе, нежели словами, объясняю сразу: она под домашним арестом. Пока не согласится на этого… Жданова-младшего — никуда. Паспорта нет, выезд за территорию запрещён. Она, конечно, рвёт и мечет. Мне эта ситуация тоже поперёк горла, но я приказ нарушить не могу. Так что, когда будешь помогать, помни главное правило: не навреди. Константин кивнул. — Постараюсь быть максимально деликатным. *** Дверь в кабинет была приоткрыта. Константин постучал костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, вошёл. Иосиф стоял у окна, спиной к двери, держал в руке трубку — но не курил. Трубка даже не дымила. Он был уже одет в свой привычный китель, волосы аккуратно зачёсаны. Казалось, вчерашний скандал не оставил на нём и следа, если не считать чуть более выраженной, чем обычно, усталости в осанке. — Входи, — сказал он, не оборачиваясь, словно ожидал его. Константин закрыл дверь и застыл посреди кабинета, будто ожидая разрешения начать говорить. Ночное безумство сейчас казалось каким-то чудовищным поступком, за который интуитивно хотелось извиниться… Вместе с тем, он точно помнил, что хорошо было им обоим, а значит, по идее можно просто перевернуть эту страницу и двигаться дальше. Иосиф медленно повернулся. Его взгляд скользнул по Константину, изучающе, пристально. В этих глазах Костя не увидел ни гнева, ни упрёка, ни смущения. Лишь привычную, тяжёлую проницательность. — Ну? — произнёс Иосиф. — Что нового расскажешь? Как там в Польше дела? — Все по плану. Вопросы решаются в штатном порядке. Управление ключевыми объектами постепенно передается местным властям, — с облегчением доложил Константин, отмечая про себя, что страницу они действительно перевернули. Он сделал небольшую паузу, а затем, сохраняя тот же тон, продолжил: — А вот в Москве, пока я решал польские вопросы, ко мне поступило… нестандартное предложение. Иосиф поднял бровь, прихватил губами мундштук трубки. — От кого? — От Берии. В кабинете повисла тишина. Иосиф подошёл ближе, остановился перед ним. Задумчиво склонил голову набок, глядя мимо него. — Продолжай, — приказал он наконец, его голос был ровным, без эмоций. — Встретились мы с ним случайно, в кабинете у Маленкова. Я был там по своему, мелкому делу. Лаврентий Павлович пригласил меня присоединиться к их… неформальным собраниям. С Булганиным, Хрущёвым. Сказал, что моё мнение, как военного, было бы ценно в свете текущих внешнеполитических вопросов. Он выложил всё чётко, сухо, без оценок, как донесение с передовой. Он не сказал ни слова о своём испуге, о подозрениях в заговоре, о «ленинградском деле». Он просто констатировал факт. Иосиф медленно отошёл к столу, устроил трубку на деревянной подставке. Его лицо оставалось непроницаемой маской. — И что ты ответил Лаврентию? — спросил он, усаживаясь в кресло. — Ответил уклончиво. Сославшись на занятость в Польше. Но заверил, что если возникнут вопросы по обороне — я к их услугам. Уголки губ Иосифа дрогнули в подобии усмешки. — Правильно. Умно сделал, Костя. Он откинулся в кресле, его пальцы принялись барабанить по столу. — Берия… Он любит собирать вокруг себя людей. Создавать свои кружки. Думает, что умнее всех. Что может вербовать кого захочет. Даже моих маршалов. В его голосе не было гнева. Было холодное, почти академическое наблюдение. — Он проверял тебя, Костя. Смотрел, насколько ты… гибок. Насколько готов к новым… альянсам. — Я служу Советскому Союзу. И тебе лично, — твёрдо сказал Рокоссовский. — Другие альянсы меня не интересуют. Иосиф кивнул, словно это было именно то, что он ожидал услышать. — Я знаю. Потому ты здесь и стоишь. — Он помолчал, его взгляд снова стал тяжёлым, изучающим. — А Маленков? Что ты о нём выяснил? — Георгий Максимильянович… эффективный управленец, — осторожно начал Константин. — Но, на мой взгляд, чрезмерно увлечён кадровыми перестановками. Особенно в ленинградской организации. Создаётся впечатление… некой целенаправленной чистки. Он рискнул. Но риск был просчитанным. После доклада о Берии его слова о Маленкове звучали уже не как донос, а как часть общей картины. Иосиф внимательно слушал, его лицо ничего не выражало. — Чистка… — протянул он. — Иногда больное дерево нужно вырубить, чтобы не заразило весь лес. «Ленинградцы» слишком возомнили о себе. Считают себя элитой. Свои порядки заводят. Он говорил спокойно, но каждое слово было подобно строчке приговора. Константин понял — «ленинградское дело» не просто идёт полным ходом. Оно санкционировано на самом верху. Иосиф не только знает о кознях Маленкова и Берии — он ими руководит. Он — дирижёр этой мрачной симфонии. Это совершенно не укладывалось в картину продвижения Жданова в преемники. Если выкосить всё его окружение, то в чём смысл? Разве что, вместо выбывших насадить на все посты людей, верных Сталину?.. Константин наконец сошёл с места и сел напротив Иосифа, по другую сторону стола. Брови его нахмурились. Он покачал головой. — Я не понимаю, зачем тебе это… И, наверное, это не моего ума дело. Но вообще я хотел… если так можно выразиться, побыть гласом разума. — Как вчера? — ядовито припечатал Иосиф. — Нет, — Костя спокойно выдержал его уничижительный взгляд. — Как человек, чья независимая оценка была тебе когда-то полезна… И, я надеюсь, всё ещё такой остаётся. Иосиф вздохнул, прикрывая глаза рукой. «Сам понял, что переборщил», понял Костя. Сталин кивнул, прося продолжать. — Чистка чисткой, но… может, не стоит горячиться? — осторожно начал Костя, подбирая слова. — Страна только на ноги встаёт. Инженеры, хозяйственники… их опыт на пустом месте не возьмёшь. Убрать с постов — да, понятно. Но зачем головы рубить? Неужели нельзя без этого? Он смотрел на Иосифа прямо, чтобы тот не сомневался в твёрдости его точки зрения, даже пусть вождю она покажется малохольной. — СССР — большой. Можно сослать неугодных куда подальше, в те же колхозы, на стройки. Пусть поработают там, где от них вреда не будет. Пусть свою вину трудом искупают, а не кровью. Это… рациональнее. — То есть, мы сейчас говорим о том, — медленно, негромко начал Сталин, но голос его при этом звучал громче и весомее любого крика. Каждое слово срывалось с губ, как выстрел. — Чтобы не расстреливать предателей, задумавших отделение от ВКП (б) в отдельный «ленинградский», а в действительности — русский национальный блок, — а пощадить, сохранить их никчемные жизни и позволить им и дальше замышлять раскол где-нибудь на Сахалине? Рокоссовский машинально стиснул подлокотники своего кресла, так не по себе ему стало и от его взгляда, и от голоса. — Ты понимаешь, что ты предложил сейчас? — на всякий случай уточнил Иосиф, давая ему шанс ответить «Нет». Константин незаметно перевёл дух и качнул головой. — Пожалуй, я не вполне осознавал масштабы проблемы, — пошел он на попятную. — Но послушай… Если у этого раскола есть зачинщики, — а они, как я понял, есть: это Кузнецов и Вознесенский, — то расправа над ними не означает, что нужно перемолоть в труху и всех остальных, кто выполнял их приказы, или просто состоял с ними в одной ячейке партии. Это… тысячи людей, Иосиф. И несколько тысяч — вместе с родственниками, друзьями и знакомыми. Нельзя, чтобы за ошибки нескольких человек расплачивались невиновные. — Расстрел — это конец, — Иосиф ткнул коренастым пальцем в стол, обозначая точку. И сделал паузу, глядя тяжёлым взглядом на Константина. — А ссылка — это обида длиною в жизнь. Это желание мстить — вполне законное и понятное, смею заметить. Это родственные связи, которые не прервутся, а наоборот, окрепнут, подпитаются взаимной ненавистью. А там, в изгнании, еще и новые возникнут. Нарастут, как снежный ком, и потом обрушатся на представителей власти сокрушительным, праведным гневом. Это, Костя, то, что я каждый божий день пытаюсь предотвратить. Не допустить раскола и очередной революции. Иначе всё, что уже сделано, пойдет под откос как взорванный поезд. Он закончил и медленно откинулся на спинку кресла. Константин, всё это время державший его взгляд, позволил себе на секунду смежить веки. — Я не могу говорить тебе, что делать. Ты лучше знаешь. Но если будет выбор — казнить или помиловать, прошу, подумай дважды. Нет никакой необходимости избавляться от всех инакомыслящих. — Есть, на самом деле, — криво усмехнулся Иосиф. — И это чудовищно эффективный метод. Но… ладно. Считай, что я подумаю. — Спасибо. — Еще не за что. — Могу я задать еще один вопрос? — Почему нет? Отлично время проводим, — саркастически заметил вождь. Константин глубоко вздохнул и решился. — Что такого в Андрее Жданове, что ради его выдвижения в преемники ты готов вычистить всё его окружение от «неправильных» людей и заставить собственную дочь выйти за его сына? Иосиф встал, медленно прошелся до окна. Его спина, минуту назад напряженная, прямая, сейчас выражала явную усталость. — Ты мыслишь как солдат, Костя, — тихо сказал он. — Прямыми линиями: точка А — точка Б. Власть — это не линия фронта. Это… постоянно меняющаяся карта, где сегодняшние союзники завтра становятся угрозой. Он вернулся, тяжело опустился в кресло, его пальцы потянулись к холодной трубке, но в последний момент вспомнили уговор, отступили. — Жданов… Он не преемник в том смысле, как ты это понимаешь: Сталин пост сдал, Жданов пост принял. Но да, я его продвигаю. И на то есть причины. Иосиф замолчал, глядя куда-то в пространство над головой Рокоссовского. — После войны страну трясет. Люди насмотрелись на Европу, офицеры вернулись с другими мыслями. Всё циклично, всё повторяется... Нужно возвращать дисциплину, чистоту идеи. Жданов идеально подходит для этого — фанатик, ортодокс. Он искренне верит в каждое слово наших лозунгов. Его разгромы журналов, его доклады о формализме — это не каприз. Это курс. Курс на очищение. И он проводит его с рвением, которого нет у старых бюрократов вроде Молотова или Маленкова. — Но тогда зачем… его люди? «Ленинградцы»? — не унимался Костя. — Если он твой главный борец за чистоту, зачем рубить сук, на котором он сидит? — Потому что сук этот стал слишком толстым и начал жить своей жизнью, — голос Сталина стал холодным и ровным. — У Жданова своя вотчина — Ленинград. Свои кадры, своя школа. Они начинают чувствовать себя не просто исполнителями, а хозяевами. Создают свою «ленинградскую» общность, свои связи, свой круг. Это — сепаратизм. Самый опасный его вид. Не географический, а кадровый. Я продвигаю Жданова, но не дам продвинуться его клану вместо него. Он посмотрел на Константина, и в его взгляде не было ни злобы, ни сожаления — лишь холодная констатация факта. — Пока Жданов полезен наверху, его «ленинградская группа» опасна внизу. Значит, группу нужно осадить. Поставить на место. Это не уничтожение, Костя, это… профилактика. Чтобы помнили, кто в доме хозяин. Жданов номинально станет Генсеком, головой государства. А шеей останусь я. Рокоссовский слушал и постепенно понимал. Он видел логику, беспощадную, но железную. — А брак? Светлана и Юрий? Иосиф вздохнул, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то бытовое, усталое… отеческое. — Сетанка… Это моя вина, что она выросла «оторви и выбрось». Не занимался дочерью. А я так мечтал именно о дочери, Костя… — Он неожиданно сник, уперся локтями в стол и закрыл лицо руками. И заговорил из этого укрытия: — Когда Надя родила первенца, я обиделся на неё, что это сын. Месяц с ней не разговаривал. Потом помирились, конечно. Но когда родилась девочка… Я её на руках носил. Их обеих. А следом бегал Васька и шепелявил «Сета, Сета!». «Света» он не выговаривал. — Так вот, почему «Сетанка», — улыбнулся Костя. — Это «Светланка» устами дошкольника. — Да. — Иосиф тяжело вздохнул, отнял руки от покрасневшего лица. Константин готов был поклясться, что он едва не заплакал, и это так испугало и смутило его, что он тут же отвёл от вождя взгляд. А Иосиф глухо продолжил: — Её нужно загнать в стойло, пока она совсем не распустилась. И ей нужна стабильность. Не молодой муж-оболтус из Васиной компании, который ни бум-бум ни в чём, даром что на морду смазливый. А адекватный — не пьющий, не гулящий — серьезный партнер. Юрий — умный мальчик. Ученый. Не политик. Не интриган. Из хорошей, в общем-то, семьи. Этот брак… он решает несколько задач. Во-первых, это дает Светлане опору. Спокойную жизнь, как я надеюсь. Во-вторых, это привязывает Жданова ко мне лично, не только политически. И в-третьих… — он сделал паузу, — это самый явный знак для всех остальных. Для Маленкова, для Берии. Знак о том, чья звезда сейчас восходит. И что копать под Жданова — значит, копать под меня. И даже когда я отойду от дел, это будет гарантом стабильности. Константин молчал, переваривая услышанное. Он видел не злодея, а хирурга, холодной рукой вскрывающего тело власти, чтобы перерезать одни связи и укрепить другие. И этот хирург считал каждую каплю крови и каждую отрезанную плоть необходимой платой за жизнь организма под названием государство. Самое страшное было в том, что в его хладнокровной логике был вполне понятный Константину смысл. — Ну что? Ответил я на твой вопрос? — Иосиф взглянул на него хмуро. — Да. Более чем. — Что-то ты не рад, я вижу. — Тут есть, о чем задуматься, — признал Костя. — И то верно. — Иосиф в который раз потянулся к трубке — и вновь с раздражением отстранился. Порывисто выдохнул и посмотрел на Костю почти умоляюще. — А пока думаешь — запри эту чертову дверь!.. Сил уже нету. *** Хотя никакой прямой необходимости в этом нет, Рокоссовский задерживается на Ближней даче на несколько недель. Ему кажется неправильным бросить близких ему людей в состоянии эмоционального раздрая, и каждый день потихоньку, по чуть-чуть, ненавязчиво налаживает между ними отношения. Светлана, иногда покидая свою «келью», первые дни ходит мрачная, как туча. Потом постепенно оттаивает. И Костя регулярно заводит с ней отстраненные беседы: то про погоду, то про детей, то рассказывает что-то из студенческой жизни Ариадны. И с удивлением обнаруживает, что девушки, оказывается, ведут переписку. И Светлана знает о жизни Ады даже больше, чем родной отец. — Надо меньше работать, — назидательно выдает Светлана, вышагивая по свежей зелёной травке между плодовых деревьев, усыпанных первоцветом. — А то так вся жизнь мимо пройдет. Константин полностью с ней согласен. Он бросил бы всё прямо сейчас, сгреб в охапку её отца, затолкал его в машину — и умчал с ним к черту на рога… Плохо, что в таком сценарии не будет рядом ни их детей, ни внуков. С отцом она поддерживает нарочито холодные отношения: не разговаривает, игнорирует его просьбы и вообще прикидывается глухой и слепой, если он оказывается рядом. Но уже не плачет. Не обзывает его и дядю Колю нехорошими словами. Иосиф говорит, что это она что-то замышляет, и расслабляться рано. Но Косте кажется, что переломный момент прошёл. Она ещё не смирилась со своей участью, но уже забыла мужа, вероятно, теперь уже бывшего, которого, как он понимает из разговора с ней, она и не любила ни дня. А вышла за него только ради того, чтобы насолить отцу. Просто выбрала наиболее раздражающего парня из Васиной школьной компании… А любила она совсем другого человека. И эту историю она рассказывает Косте совершенно без стеснения, даже с удовольствием: как она, шестнадцатилетняя, влюбилась в сорокалетнего мужчину — ассистента режиссёра и военного корреспондента Алексея Каплера, — и как папа сослал «развратника» в Воркуту. И у Кости складывается стойкое впечатление, что главный стержень отношений отца и дочери заключается в неусыпной борьбе друг против друга. В безостановочных попытках сделать всё вопреки желанию другого. — Вы как кошка с собакой. В какой-то вечной вражде, — говорит он. — Почему? Зачем так жить? — Ты же видишь, какой он, — вспыхивает Светлана. — Бескомпромиссный. Ему надо, чтобы было как он хочет, и точка. Без вариантов. А я тоже хочу, чтобы было по-моему! — Не знаю, в курсе ли ты, но вы совершенно одинаковые, — подытоживает Костя. — Просто под копирку. — Знаю, — надувается она. — Ну, будем надеяться, что хотя бы Иосиф-младший не унаследует ваше чудовищное упрямство… Да, забыл сказать. Я пригласил Ариадну на выходные. Тайну вашей переписки я сохранил, так что… — Мы будем строить планы по захвату мира через феминистическую революцию, — коварно обещает Светлана. — Не сомневаюсь. Главное, чтобы твой отец об этом не знал. Он оставляет её и идёт на поиски вождя. Кажется, он тоже сегодня выходил на прогулку в связи с хорошей погодой… *** Иосифа он находит в тени кустов жасмина и акаций, на лавочке с внуком на коленях. В руках у деда — довольно старая на вид книга, с потертым и местами рваным корешком, и такой же ветхой обложкой. По напевному чтению и некоей ритмичности коротких строк было похоже, что Иосиф читает внуку стихи — на родном грузинском. Костя замер в нескольких метрах от них, скрытый раскидистыми, одуряюще пахнущими ветками жасмина. Он видел две склоненные головы — седую и русую, — тихую улыбку на лице Иосифа, и серьёзное выражение лица мальчика, будто сейчас ему открывались самые сокровенные тайны бытия. Костя ни слова не понимал по-грузински, но чтением все равно заслушался. Было в нём что-то пронзительно ласковое, нежное. И он сразу понял: это стихи про любовь. Только их можно читать с таким чувством. Он неосторожно переступил с ноги на ногу и выдал своё присутствие хрустом камешков под сапогом. Вышел из тени, уже замеченный, и, смущаясь, сказал: — А я знаю стихи на польском. Пришлось заново учить, чтобы сдать экзамен. А то неловко было, с переводчиком-то ходить… Оба Иосифа внимательно выслушали его. Старший благосклонно кивнул: — Ну, поделись. Константин собрался, быстро про себя повторяя сложную польскую скороговорку, и без запинки выдал: — В Щебжешине хшонщ бжми ф тшчине И Щебжешин з тэго слыне. Вуль го пыта: «Пане хшонщу, По цо пан так бженчы в гонщу?» Кажется, младшему было не очень интересно — куда больше его занимал процесс обсасывания собственного пальца, — а вот на старшего польский произвел какой-то особый, неожиданный эффект: он буквально застыл на скамейке с приоткрытым ртом. — Знаешь, — сказал он медленно, — ты рискуешь с этого момента начать говорить со мной только по-польски. — Ты же не понимаешь ни слова, — фыркнул смущенный такой реакцией Костя. Он никогда раньше не думал о том, что польское «пшеканье» может кому-то настолько нравиться. — Не важно. Скажи ещё что-нибудь. Костя сел справа от него на лавочку и, пользуясь тем, что они были практически полностью скрыты кустарником со всех сторон, ласково сжал его руку, держащую книгу. — Я так понял, это у тебя стихи? — кивнул он на грузинскую вязь. — Да. Это… — Иосиф провел пальцем по ветхой странице, и его лицо смягчилось ещё больше. — Акакий Церетели. «Светлячок». Кажется, нет в Грузии человека, который не знал бы этих строк с колыбели. Он посмотрел вдаль и тихо продекламировал: — «Сердцем я к тебе припал, Зачарованный затих, Пью, как воду родника, Чистый звук шагов твоих…» — Иосиф коротко взглянул на Костю, но тут же стушевался, перевёл взгляд на внука. — Простая и вечная история. Костя в ответ сжал его руку сильнее. — Я стихами польских классиков не смогу блеснуть. Но зато помню один стишок из детства, без авторства: На полю чихо, чихо, чихо, Ниць ще не руши, не шепче, не диха. Тылко слонэчко злотэ и лихо По меджы ходзи и хихутько пыха. — А, это я, кажется, понял, — улыбнулся Иосиф. — Что-то там про поле и лихо. — Верно. Лихо это «леший» в данном случае. Целиком будет так: В поле тихо, тихо, тихо, Ничто не шевелится, не шепчет, не дышит. Только солнышко золотое и леший По меже ходит и тихонько пыхтит, — перевёл Рокоссовский, посмотрел на него и тоже улыбнулся. — Как-то так вышло, что я только детские стишки знаю. Серьёзное в голове не задерживается. — Тоже хорошо. Вот, — он кивнул на Осю. — Есть, кому рассказывать. Он сделал паузу, о чем-то усиленно размышляя, а потом сказал: — Пойдем. Познакомлю тебя ещё с одним «поэтом». Осю они перепоручили Маше, а сами прошли в дом, в библиотеку. Там, на одной из полок во втором ряду, заставленный другими, довольно скучными книгами, нашелся старый блокнот. Обложка была подписана на грузинском, рядом стоял год — 1906, и Костя с замиранием сердца понял: это писал Иосиф. — Твои стихи? — зачем-то прошептал он. — Мои. Иосиф раскрыл блокнот. Разумеется, всё было на недоступном Косте языке, однако со второй половины блокнота начинался перевод на русский. — Я тут вдруг в приступе ностальгии решил сам перевести их. А то помру, сядет какой-нибудь грамотей, семи пядей во лбу корпеть — и напереводит такого, чего там и в помине не было. Вот, осилил с десяток… Он передал Косте блокнот и со смешанным выражением лица наблюдал, как тот, не отходя от книжных полок, читает его юношескую поэзию. Поскольку молчание затягивалось, Иосиф раздраженно прокомментировал: — Это всё глупая любовная лирика. Мне было шестнадцать… — Это очень нежные и чистые стихи, Иосиф, — посмотрел на него поверх блокнота Костя. — И они лишь доказывают то, что я и без них понял: ты на самом деле не жестокий тиран, а романтик. Внутри, глубоко в душе, ты другой. — А, — Иосиф отмахнулся от этих эпитетов, но Костя успел заметить смущение на его лице. — Это было слишком давно, чтобы быть правдой. Романтик остался там, в Гори… Однако поздно вечером, когда Константин хотел разыскать экономку по одному бытовому вопросу — и обнаружил полное отсутствие прислуги в доме, что однозначно наводило лишь на одну мысль, — Иосиф сам появился на пороге гостевой спальни и коротко спросил: — Хочешь? *** Пожалуй, в самом предложении романтики было мало. Но она была в тщательно спланированной и совершенно тайной подготовке. В том, что они последние несколько недель не были друг с другом близки, мирясь с ситуацией на даче, с присутствием Светланы с сыном, и с ощущением кружившей рядом грозы, которая могла в любой момент вернуться и шарахнуть с новой силой… И вот наконец-то. Без всякого повода, предварительного планирования и этапов согласования с Власиком. В будни. Просто потому, что захотелось. Как оно и должно случаться у нормальных людей. — Хочу. Костя привлёк его к себе, наощупь запирая дверь на ключ. Иосиф одновременно щелкнул выключателем на стене, погружая комнату в сумрак. Вместе с этим выключились и условности. Пальцы сами находили пряжки ремней, пуговицы на одежде, освобождая тела от давящего груза формы и долга. Костя поймал себя на мысли, что они впервые раздеваются на ходу, по пути к постели, путаясь в рукавах, ботинках, натыкаясь на мебель. Неудобно, опасно. Он сам прервал поцелуй и с нервным смехом прошептал: — Как подростки, честное слово… Погоди. Он сел на постель, стянул брюки. Иосиф услышал звяканье ремня, ударившегося об пол. Он остановился перед Костей и достал что-то из кармана своих штанов. Вручил ему. Костя наощупь догадался, что это, и вопросительно посмотрел вверх. В темноте лица Иосифа не было видно, только смутно угадывались блики в его глазах. Он не знал, как задать интересующий вопрос — кто ведёт? До недавних пор и спрашивать было не надо. Всегда был Иосиф. Но после той ночи… Возможно ли, что это было исключение из правил, и больше Иосиф не намерен экспериментировать? И если Костя сейчас спросит, то нарвется на раздражение и негатив? И всё же молчать глупо, поэтому он решил рискнуть: — Это… мне? Или тебе? — тихо спросил он, сжимая в ладони прохладную баночку. — Это нам, — последовал ответ, который ничуть не прояснил, как действовать дальше. Он спрятал мазь под подушку, лег на спину и решил разобраться в этом вопросе в процессе. Сам он согласен на любой вариант. Хотя… Но его снова привлекли в поцелуй, потянули к себе. Пальцы скользили по Костиной спине, читая знакомый рельеф мышц, как слепой читает брайлевский шрифт. Здесь — упругость, здесь — шрам, здесь — дрожь, которую сам Иосиф и вызвал. Их тела постепенно расслаблялись, сбрасывая накопленную усталость, нервное напряжение, и наполняясь напряжением иным — упругим, трепещущим. Готовым дарить или принимать ласки. И тогда Костя, опершись на локоть, склонился над ним в темноте. Его губы коснулись виска, шепча прямо в ухо, горячее и влажное от дыхания: — Можно я… в этот раз сделаю всё правильно?.. Сердце Иосифа пропустило удар. Не от страха. От щемящей нежности, пронзившей его внезапно и обезоруживающе. «Правильно»… Какое наивное и бесконечно трогательное слово. Будто до этого всё между ними было ошибкой. Он молча привлёк его в поцелуй, стараясь дать ответ и через него тоже, а потом скользнул рукой под подушку и вручил Косте мазь — чтобы уж точно понял. Он знал, как все кончится. Шел на это осознанно, но не как на жертву, а выстраивая между ними уникальную связь. Давая Косте понять, что ради него он действительно готов на всё, и это, возможно, единственная абсолютная правда, открытая им другому человеку. Иосиф перевернулся на другой бок, спиной к нему. Это была не поза подчинения. Это была поза доверия. Полного, безоговорочного, того, что даётся, возможно, раз в жизни. Он лежал, прислушиваясь к звукам за спиной: щелчок открывающейся баночки, тихий хлопок закрывающейся. Он зажмурился, когда ладони легли на его ягодицы, мягко, но уверенно раздвигая их. Пальцы Кости скользнули вдоль позвоночника, заставив всё тело сжаться в ожидании. Не было грубости, спешки. Только методичное движение вокруг. Сначала — лёгкий массаж, разминающий, успокаивающий. Потом — давление. Медленное, неотвратимое. Иосиф вдохнул, и воздух застрял в груди. Боль была, но не очищающе-яростная, как в прошлый раз. А открывающая новое знание о своём теле. Как будто внутри него что-то ломалось, но не кости, а стены. Те самые, что он выстраивал десятилетиями. Палец вошёл глубже, и Иосиф не сдержал тихого стона. Его собственная рука впилась в простыню. Он чувствовал, как Костя замер, давая ему привыкнуть, и эта бережность была невыносимее самой боли. Чужие губы приникли к его взмокшей шее, шепча на ухо нечто ласковое, успокаивающее. Костя просил потерпеть, расслабиться. Он знал, как это — и Иосиф послушался. Потом движение возобновилось — уже два пальца, растягивающие, готовящие, проникли внутрь… В его тело, его крепость, которая так самозабвенно поддавалась вторжению. Когда пальцы проникли достаточно глубоко и задели некую точку внутри, его почти подбросило от яростного наслаждения, смешанного со стыдом. Он прикусил подушку, чтобы не застонать. Не сейчас. Он ведь даже ещё не начал по-настоящему... Когда пальцы убрали, он почувствовал не пустоту, а зияющую готовность. И тихий, влажный звук — Костя смазывал себя. Потом матрас прогнулся, а хриплый от сдерживаемого напряжения голос спросил: — Готов?.. Иосиф не смог выговорить ни слова. Он лишь кивнул в подушку, чувствуя, как горячая волна стыда, предвкушения и невероятного облегчения накрывает его с головой. Матрас прогнулся сильнее, и он почувствовал, как тело Кости приникает к нему сзади всей своей тяжестью и теплом. Это ощущение — что он не один, что его держат, — заставило его расслабиться окончательно. И тогда это случилось. Не толчок, не вторжение. А медленное, неумолимое наполнение. Давление, которое он уже знал, но теперь — больше, плотнее, окончательнее. Он застонал, низко и сдавленно, когда граница была пройдена, и Костя целиком вошёл в него. Боль, острая и жгучая, пронзила насквозь. Но она тут же начала отступать, растворяться в чём-то ином, в невыносимой тесноте и полноте. Костя замер, давая ему отдышаться, и его губы снова прижались к шее Иосифа, шепча что-то срывающимся голосом: «Всё… Всё хорошо… Я с тобой…» Эти слова действовали сильнее любого наркоза. Иосиф кивнул снова, не в силах вымолвить ни звука, и Костя начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый плавный толчок доходил до той самой точки, от которой по всему телу разливалась теплая пульсирующая волна мурашек, с каждым заходом все сильнее сжимающая тугую пружину внутри. Это было не просто физическое соединение. Это было слияние. Растворение. Он чувствовал, как в нём что-то таяло, каменные глыбы воли и подозрительности крошились в песок, уступая место чему-то беззащитному и бесконечно уязвимому. Он слышал собственные стоны — несдержанные, хриплые, прерывистые, и Костино дыхание — напряжённое, сосредоточенное. Он чувствовал, как по его спине струится пот, как дрожат мышцы бёдер Кости от усилия сдерживать порывы. Эта борьба за нежность, за контроль над страстью, которую он вёл ради него, была дороже любого страстного взятия. Рука Кости скользнула к его животу и вниз, нашла, обвила его желание, твёрдое и забытое в водовороте новых ощущений. Двойное прикосновение — изнутри и снаружи — стало последней каплей. Мир сузился до этой кровати, до этого тела за его спиной, до этого ритма, который выбивал из него последние остатки контроля. — Сильнее, — взмолился он, готовый вот-вот взорваться. Пусть потом будет некомфортно. Плевать. Только бы сейчас он перестал сдерживаться и наподдал как следует… Как в их первый раз. И Костя послушался. Всё, что Иосиф копил годами — боль, одиночество, тяжесть власти, — вырвалось наружу в надрывном крике, который поглотила подушка. Его тело взорвалось спазмом такой интенсивности, что он увидел звёзды в полной темноте, цепляясь руками за простыню, как тонущий. И сквозь туман собственного наслаждения он почувствовал, как срывается в штопор и Костя, как движения становятся резче… Последний, долгий толчок, тихий стон — и горячая волна изнутри, которая на миг сделала их одним целым. Тишину нарушало лишь тяжёлое, частое дыхание. Костя не отстранился сразу, а прильнул к нему, прижимаясь всей грудью к его спине, и Иосиф почувствовал бешеный стук его сердца своими лопатками. Его собственная рука нашла Костину, сжала её, не отпуская. Слов не было. Они были не нужны. Всё, что можно и нельзя было сказать, уже было сказано телом. Абсолютной капитуляцией. И абсолютным доверием, которое её приняло. *** Они лежали в темноте, и только теперь Костя начал различать очертания комнаты — смутные силуэты мебели, бледную полосу лунного света в проёме окна. Его голова покоилась на груди Иосифа, и под щекой он чувствовал медленный, спокойный ритм его сердца, постепенно успокаивавшегося после страсти. Запах их тел — секса и пота — витал в воздухе, густой и интимный. Ладонь лежала на животе Иосифа, чувствуя под пальцами жесткие волоски, мягкую кожу и живое тепло. Мысли Константина прыгали с одной темы на другую, будто перебирая их в порядке важности, и наконец нашли самую насущную и наболевшую. — Ты не собираешься оставлять пост, — тихо сказал Костя, и это прозвучало не как вопрос, а как горькая констатация. Слова падали в тишину, нарушая хрупкое послелюбовное перемирие. — Ты просто будешь стоять за Ждановым, и управлять и им, и страной соответственно. Под его щекой мышцы Иосифа напряглись, но голос прозвучал ровно, с привычной, стальной убежденностью, которую не смогла сломить даже близость: — Я буду направлять его. Подсказывать. Обеспечивать его безопасность и хранить целостность партии. Костя закрыл глаза. В этих словах не было ни капли сомнения. Только холодная, отточенная формула власти. Иосиф, такой уязвимый и размягченный несколько минут назад, снова был тем, кем был всегда — архитектором, готовым в любой момент вернуться к своему чертежу. — Значит, спокойствие мне только снилось… — выдохнул Костя, и в его голосе прозвучала вся накопившаяся усталость. Усталость от Польши, от интриг, от этой вечной игры, в которую он был втянут, но правил которой никогда не понимал до конца. Рука Иосифа легла на его затылок, тяжёлая и властная, но в её прикосновении сейчас была не требовательность, а что-то вроде утешения. — Ну, что за упаднеческие настроения? — он произнёс это с лёгкой, почти слышимой улыбкой, пытаясь снять напряжение. — Мы будем с тобой жить в какой-нибудь глуши, как ты и хочешь. Хочешь — на Валдае? Пусть будет даже Валдай. Костя представил это на мгновение — туманные озёра, сосны, тишину. Но картина была миражом, и он это знал. — С тобой эта Тмутаракань станет намного приветливее, — продолжал Иосиф, и в его голосе зазвучали знакомые Косте нотки — сочетание искренности и тонкого манипулирования. Он рисовал им общее будущее, но будущее, вписанное в его систему. — Я буду для всех на пожизненном лечении, ты будешь моим… Ну, не знаю… Заместителем по санаторной части. Будешь курировать отдых партийной верхушки. «Заместитель по санаторной части». Костя усмехнулся про себя, горько и невесело. Даже в этой идиллической фантазии он назначал ему должность. Даже в отставке он не мог представить их просто двумя мужчинами в доме у озера. Всегда должна была быть вертикаль, субординация, партия. Но он не стал спорить. Не сейчас. Не в этот миг, когда тело ещё хранило память о только что пережитом слиянии, а под щекой всё ещё стучало сердце человека, который, пусть и на своих условиях, но всё-таки предлагал ему остаться в своей жизни. Он лишь прижался к горячей коже чуть сильнее, безмолвно принимая и эту горькую пилюлю, завёрнутую в сладкую оболочку обещания. Потому что альтернативы — жизни совсем без него — для Константина не существовало. — Хорошо. Я согласен.