‎Хейзер Поттер и Дар острова Мако

      В доме номер четыре на Тисовой улице царил душистый запах жареного бекона и свежесваренного кофе — запах, который для десятилетней Хейзер Поттер пах унижением.       Она стояла у раковины, отскребая пригоревшую яичницу с дна чугунной сковороды. Её пальцы, исцарапанные и тонкие, сливались по цвету ручки старой щётки. За спиной раздавалось чавканье — это её кузен Дадли, большой, розовый и капризный, словно перекормленный поросёнок, уплетал свой двойной завтрак. На тарелке Хейзер лежал единственный кусок чёрствого хлеба, но и за него, как ей постоянно напоминали, следовало быть благодарной.       «Перестань пялиться на еду Дадли, девчонка. — сипло говорил дядя Вернон, разворачивая утреннюю газету с таким грохотом, будто это был указ королевы. — Благодари судьбу, что мы вообще пускаем тебя за стол. Таким, как твои родители, обычно подают милостыню у вокзала, а не дают кров».       Хейзер молча опустила глаза, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец. Её родители. Джеймс и Лили Поттер. Тема, которую Дурсли поднимали с особым, ядовитым удовольствием.       Согласно их версии, это были безработные алкоголики, которые разбились в автокатастрофе, «наполненными до краёв алкоголем», бросив на шею «нормальным, респектабельным людям» своего уродливого ребёнка.       «Да. — подхватывала тётя Петунья, с отвращением глядя на племянницу через стол. Её тощие губы сложились в кислую гримасу. — Моя сестра всегда была странной. Высокомерной. Связалась с таким же безответственным типом, и вот результат». Она тыкала вилкой в сторону Хейзер, словно та была уликой на суде. — «И не смей даже больше говорить о них. Позор, который они навлекли, ты уже никогда не смоешь. Никогда».       Единственным немым свидетельством иной правды был шрам. Длинный, причудливый, похожий на миниатюрную молнию, он пересекал левый висок Хейзер и терялся в корнях её волос.       Дурсли говорили, что она получила его в той самой аварии. Но иногда, в самые тёмные ночи, запертая в своём чулане под лестницей, Хейзер касалась его пальцами, и ей чудилось не больное воспоминание, злобный хохот и… вспышка ослепительного зелёного света. Ей казалось, что этот шрам был не следствием несчастного случая, а знаком чего-то иного. Знаком её «ненормальности».       А ненормальность была её главным, непрощаемым грехом в доме её единственных родственников. Её запирали в чулане не за проказы, а за то, что вещи вокруг неё происходили сами собой.       То её роскошные, огненно-рыжие волосы, остриженные накануне тётей Петуньей «в наказание за наглость и грубость», за ночь чудесным образом отрастали снова, становясь ещё гуще и ярче, ниспадая медными волнами на плечи.       То она, спасаясь от погони Дадли и его дружков, необъяснимым образом оказывалась на школьной крыше, к великому изумлению и ярости преследователей. Эти «странности» были клеймом, позором для семьи Дурслей, и они делали всё, чтобы это клеймо выжечь.       Именно поэтому, когда дядя Вернон, откашлявшись, торжественно объявил за ужином о деловой поездке на далёкий австралийский остров Мако с важными партнёрами, мистером и миссис Метьюз, а также их сыном-одногодком Дадли по имени Брэндон, Хейзер даже не надеялась, что её оставят в покое.        Её взяли не из жалости, а потому что некому было присмотреть за «сорной травой» на целых две недели, так как их старая соседка-кошатница миссис Фиг заболела лёгким воспалением лёгким и попала в больницу. «И чтобы ты не посмела выставить нас в другом свете перед Метьюзами!» — прошипела ей на ухо тётя Петунья, больно вцепившись пальцами с острым маникюром в её плечо.       Остров Мако встретил их ослепительным, почти агрессивным солнцем и пронзительной, нереальной бирюзой океана, простиравшегося до самого горизонта. Воздух был густым, влажным и солёным, он обжигал лёгкие и заставлял рыжие кудри Хейзер виться ещё сильнее.       Для Дурслей и Метьюзов это был рай и курорт. Они поселились в роскошном бунгало с соломенной крышей и всё время проводили у бирюзового бассейна, обсуждая сделки о дрелях и потягивая яркие фруктовые коктейли с зонтиками.        Для Хейзер же это была лишь смена тюрьмы. Ей определили роль невидимой служанки и официантки — принести, подать, уйти и не попадаться на глаза.       Идиллия для них длилась три дня. На четвёртый Дадли, подогретый присутствием такого же, как он, упитанного и избалованного Брэндона, решил, что скучает по старым добрым развлечениям. Развлечения эти всегда, неизменно, крутились вокруг Хейзер.       «Давай проверим, умеет ли она плавать?» — усмехнулся Брэндон, его глаза, маленькие и заплывшие жирком, с презрением скользнули по тощей, загорелой фигурке девочки, робко сидевшей в тени кокосовой пальмы на пляже и пытавшейся заплести свои непослушные рыжие волосы в толстую косу.       Идея пришлась Дадли по душе. Они подкрались сзади, словно акулы, пока она, ничего не подозревая, смотрела на переливающиеся на солнце волны. Две пары рук, сильных и сытых, с мясным хрустом вцепились в её худые плечи. Она не успела даже вскрикнуть, как её с силой потащили по раскалённому песку к воде.       «Нет! Отстаньте! Отпустите!» — вырвался у неё хриплый, полный настоящего ужаса крик, но её голос потонул в их громком, натужном смехе и в оглушительном рокоте набегающего на берег прибоя.       Они зашли по пояс в прохладную, пенящуюся воду, а потом, по сговору, с одновременным усилием опустили её с головой под воду, прижав ко дну. Солёная вода хлынула ей в нос, в рот, в уши, обжигая слизистую. Её длинные рыжие волосы взметнулись вокруг её бледного лица, словно водоросли, пойманные в водоворот.        Мир сузился до зелёного, булькающего, светящегося хаоса. Паника, острая, дикая и всепоглощающая, сжала её лёгкие стальным обручем. Она билась, отчаянно дёргаясь, царапала ногтями руки, державшие её, но хватка была неумолимой, железной.       И тут, сквозь нарастающий ужас и нехватку воздуха, в её сознании, словно вспышка, вспыхнула странная, ясная и холодная, как сама вода вокруг, мысль: «Я не умру здесь. Не здесь, не сейчас. Не от их грязных, жирных рук».       Собрав последние силы, она резко, с отчаянием загнанного зверя, дёрнулась и изо всех сил укусила Брэндона за руку. Тот с воплем боли и ярости отшатнулся, ослабив хватку. Этого мгновения хватило. Хейзер вырвалась, отчаянно заработала руками и ногами и вынырнула, судорожно, жадно глотая воздух, который показался ей слаще любой еды. Дадли и Брэндон, оправившись от неожиданности, с рёвом бросились за ней.       Она не помнила, как выбралась на берег, как её босые ноги отталкивались от мокрого песка. Ноги сами, помимо её воли, понесли её вперёд, в спасительную, тёмную чащу тропического леса, что густой стеной подступал к пляжу. За спиной она слышала тяжёлое, запыхавшееся пыхтение и злые, полные бессильной ярости крики мальчишек.        Колючие ветки хлестали её по лицу и рукам, оставляя красные полосы, цеплялись за её мокрые, тяжёлые рыжие волосы, но она бежала, не разбирая дороги, движимая одним лишь слепым, животным страхом. Её ноги вязли в сырой, холодной почве, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял оглушительный, монотонный шум собственной крови.       Она споткнулась о скользкий, покрытый мхом корень и чуть не упала лицом в грязь, но удержалась, продолжив свой безумный, отчаянный бег. Ещё один неверный шаг — и её нога соскользнула, задев какой-то странный, почти идеально круглый и гладкий камень, наполовину скрытый в зарослях папоротников. Камень с глухим, зловещим стуком откатился куда-то в сторону, и земля внезапно ушла у неё из-под ног.       Проваливаясь в темноту, она лишь успела заметить, как мимо промелькнули спутанные клубки переплетённых корней и комья холодной, влажной земли, а затем — резкий, оглушительный удар, вышибший из неё всё оставшееся воздух и погрузивший сознание в бездну.       Она пришла в себя от пронизывающего, костного холода. Всё тело ныло и гудело, каждая мышца кричала от перенапряжения и ушиба. Голова раскалывалась от пульсирующей боли. Тихо постанывая, Хейзер с огромным усилием приподнялась на локтях и осмотрелась, глаза медленно привыкали к полумраку.       Там, где всего несколько минут назад был ослепительный тропический лес и палящее солнце, царил таинственный, влажный сумрак. Она лежала на мягком, упругом ковре из сероватого песка и прошлогодних опавших листьев, в центре огромной, поражающей воображение пещеры.       Высоченные своды, покрытые сталактитами, уходили вверх, теряясь в непроглядных тенях, а с заострённых, влажных кончиков известковых сосулек, словно слёзы самой земли, с равномерным, гипнотизирующим стуком падали тяжёлые капли воды. Их звонкое эхо многократно усиливалось и повторялось в гробовой каменной тишине.       Но главное, что заставило её забыть о боли и застыть в немом, почти благоговейном изумлении, было прямо перед ней. Практически всю пещеру, от одной стены до другой, занимало озеро. Вода в нём была настолько кристально чистой, прозрачной и абсолютно неподвижной, что казалась не водой, а огромной, отполированной за тысячелетия до зеркального блеска пластиной тёмного обсидиана. В этом идеальном зеркале, словно в подземном небе, отражались причудливые своды пещеры и редкие, пыльные лучи солнечного света, пробивавшиеся откуда-то сверху.        В глубине, на самом дне, переливались и мерцали тысячи крошечных, разноцветных огоньков, словно кто-то рассыпал там целую пригоршню драгоценных ракушек или поймал в ловушку далёкие звёзды. Воздух был влажным, прохладным и тяжёлым, он пах сыростью, старой тиной, влажным камнем и чем-то ещё — древним, неизведанным и безмолвным.       Хейзер медленно, будто в трансе, подтянула к себе колени, обхватив их дрожащими от холода и пережитого шока руками. Она была одна. Совсем-совсем одна. В этой скрытой, таинственной пещере, куда её привела безумная цепочка жестокости, страха и падения. Её пальцы сами потянулись к знакомому, рельефному шраму на левом виске.       Может быть, вся её жизнь — это всего лишь череда бесконечных падений и неудач? Сначала та загадочная авария, о которой она не помнила ничего, кроме вспышки зелёного света и хохота, а теперь вот это. Но впервые за долгое-долгое время её не окружали крики, упрёки, злые шутки и ненавидящие взгляды. Здесь было тихо. Глухо, оглушительно тихо. И эта тишина была одновременно пугающей и… странным образом, целительной и необходимой.       Горькие, тёплые слёзы покатились по её грязным щекам, оставляя на них чистые дорожки, но она даже не пыталась их смахнуть. Здесь, в этой гигантской каменной утробе, её никто не видел. Здесь некому было кричать на неё за её «ненормальность». Здесь можно было, наконец, просто плакать.              Время в пещере потеряло всякий смысл. Хейзер не знала, сколько часов провела, сгорбившись в комок пыльном песку, беззвучно сотрясаясь от рыданий. Это были не детские слёзы обиды, а глубокие, выворачивающие душу наизнанку рыдания, в которых тонули годы унижений, одиночества и сжимающего душу страха.        Она выплакивала каждый злой щик тёти Петуньи, каждый толчок Дадли, каждый тяжёлый, разочарованный вздох дяди Вернона. Она плакала по родителям-призракам, по незнакомой матери, чьё лицо она не могла вспомнить, и по отцу, о котором не знала ровно ничего. Когда слёзы наконец иссякли, их сменила оглушительная, звенящая пустота, будто из неё вынули все внутренности и оставили лишь холодную, дрожащую оболочку. Она медленно, с трудом подняла тяжёлую голову, вытирая разбухшее лицо грязным рукавом, и её взгляд, затуманенный горем, случайно упал наверх.       И тогда дыхание застряло у неё в горле. Прямо над центром озера, в самой высокой точке свода, зияло отверстие — не просто трещина, а почти идеально круглое окно. И через это окно лился не просто свет, а живой, дышащий поток жидкого серебра от огромной, гипнотической полной луны.       Его призрачный луч, торжественный и неумолимый, падал прямо на зеркальную гладь озера. Свет был настолько ярок, что отбрасывал на стены пещеры причудливые, танцующие тени, и сама пещера наполнилась таинственным, почти религиозным сиянием.       Неужели… неужели я пролежала здесь целый день? — промелькнула в голове нелепая, оторванная от реальности мысль. Это казалось невозможным, кошмарным сном. Но тут её желудок предательски и громко заурчал, напоминая о том сэндвиче с сыром, что служил ей завтраком целую вечность назад.        Горькая правда, острая как нож, кольнула её с новой силой. Да. Целый день. Целый день её здесь не искали. Никому не было до неё дела. Никто не поднял тревогу. Этого осознания хватило, чтобы свежее жгучее отчаяние снова подкатило к горлу, но новых слёз уже не оставалось — лишь сухая, беззвучная икота.       И тут её внимание привлекло движение на воде. Там, где лунный луч с силой впивался в гладь, прозрачная поверхность начала шевелиться. Сначала это были лишь лёгкие, расходящиеся круги, но очень быстро вода пришла в яростное движение. Она забурлила, заклубилась странным, фосфоресцирующим светом, переливаясь мерцающими оттенками лунного серебра, глубокой бирюзы и нежного аквамарина.       Воздух наполнился низким, мощным гулом, исходящим из самых недр озера, и по пещере разнёсся запах озона, свежей морской соли и чего-то древнего, первозданного. Стало заметно теплее; влажный, тёплый воздух обволакивал кожу, как пар от гигантской чаши.       И в этот момент память Хейзер, словно спасательный круг, подбросила ей обрывок разговора. Дядя Вернон, пунцовый от возбуждения и выпитого виски, хвастался перед мистером Метьюз:       — Представляете, джакузи! Горячие пузырьки, которые массируют каждую мышцу! Истинное блаженство после тяжёлого дня!»       А здесь, сейчас, это тёплое, бурлящее, светящееся озеро казалось воплощением той самой несбыточной мечты о роскоши. Оно манило к себе не просто теплом — оно обещало очищение. Обещало смыть с неё всю грязь, липкий пот, солёные следы слёз и, возможно, даже тусклую плёнку вечного страха, покрывавшую её душу. В его гуле слышался зов, глубокий и первобытный.       Осторожно, с замирающим сердцем, Хейзер подползла к самому краю воды. Она медленно, заворожённо, словно боялась спугнуть мимолётное видение, опустила босую ногу в воду. Она была не просто тёплой, а почти горячей, и миллионы пузырьков, лопаясь у её кожи, щекотали её, вызывая мурашки.       Это было так приятно, так неожиданно, непривычно и так божественно… Она сделала ещё шаг, и ещё, пока вода не сомкнулась у неё на груди, нежно обнимая её. Потом, отбросив последние остатки страха, она оттолкнулась от берега и поплыла.       Это было не похоже ни на что из её прежнего опыта. Она не боролась с водой за жизнь, не задыхалась в панике, как тогда, в железных объятиях Дадли и Брэндона. Она плыла, и вода обволакивала её, поддерживала, ласкала, словно давно потерянная и нежно любимая родная стихия.        Она чувствовала себя невесомой, по-настоящему свободной и — о, это осознание ударило её с силой электрического разряда — в полной, абсолютной безопасности. Она перевернулась на спину, раскинула руки и просто лежала, глядя ввысь на ослепительный лунный диск и таинственные своды, пока тёплые, энергичные струи массировали её уставшую спину. На её лице, впервые за многие годы, появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку и спокойствие.       Потом, движимая внезапным, неудержимым любопытством, она набрала в лёгкие воздух и нырнула. И здесь её ждал величайший шок. Она не почувствовала привычного давления в ушах и груди, не испытала инстинктивной, животной паники от нехватки воздуха.       Она могла дышать… или, скорее, она не чувствовала, что не может дышать из-за чьей-то прихоти. Вода обволакивала её, как вторая кожа, насыщая каждую клеточку её тела силой, спокойствием и ощущением полного, безраздельного права находиться здесь. Она медленно, грациозно двигалась в толще воды, освещённой фосфоресцирующим сиянием, и её взгляд, скользя по песчаному дну, выхватил во мраке яркий, настойчивый блик.       Среди тёмного песка что-то ослепительно блеснуло, поймав и отразив лунный свет. Что-то маленькое, металлическое, зовущее. Любопытство, острое и жгучее, потащило её вниз, как крючок. Она опустилась на дно, и её пальцы утонули в мягком, бархатистом иле.       Аккуратно, с замиранием сердца, она начала разгребать песок и увидела серебряный овальный медальон на тонкой, изящной цепочке. Он был старинным, покрытым замысловатой резьбой, где переплетались морские волны, луна и странные, незнакомые символы, похожие на иероглифы.       Дрожащей от волнения рукой она нажала на крошечный, почти невидимый замок. Медальон с тихим, решающим щёлчком раскрылся.       Внутри, защищённое кристально чистой вставкой, было крошечное, но выполненное с ювелирной точностью изображение женщины. У женщины были огненно-рыжие волосы, ниспадающие пышными волнами на плечи, и ярко-зелёные, бездонные, полные жизни и доброты глаза. Улыбка, тронувшая её губы, была одновременно нежной и печальной, будто она знала какую-то великую тайну.       Хейзер замерла, не в силах оторвать взгляд, её собственное сердце, казалось, остановилось. Она смотрела на портрет своей матери. Той самой Лили, о которой тётя Петунья говорила с таким леденящим отвращением. Она была… не просто красива. Она была самой прекрасной женщиной, которую Хейзер когда-либо видела. Сама Хейзер была просто полностью её копией.       Сжимая драгоценную находку в кулаке так крепко, что металл впивался в ладонь, Хейзер оттолкнулась ото дна и поплыла на поверхность. Она не чувствовала ни усталости, ни нехватки воздуха, лишь странную, бьющую через край энергию, переполнявшую её.       Когда её голова показалась над водой, она глубоко, с наслаждением вдохнула и уверенно поплыла к берегу пещеры.       Она выбралась на мелководье и, по привычке, попыталась встать на ноги. Но вместо того, чтобы ощутить под собой твёрдую опору из двух конечностей, её тело, внезапно ставшее непомерно тяжёлым и абсолютно чужим, грузно, с неприятным шлепком плюхнулось на мокрый песок.       Она посмотрела вниз — и её собственный визг, пронзительный, дикий, полный чистого, нефильтрованного ужаса, разорвал тишину пещеры и отозвался ледяным эхом от стен. Ей показалось, что этот крик должен был услышать не только весь остров, но и всё спящее мироздание.       Там, где должны были быть её ноги, лежало нечто невообразимое, невозможное, невероятное. Длинный, мощный, покрытый мельчайшими, идеально подогнанными друг к другу чешуйками хвост цвета тёмной, отполированной бронзы с таинственными зеленоватыми и розовавыми отсветами, которые переливались в лунном свете, словно живой, дышащий металл. Он был одновременно ослепительно прекрасен и леденяще ужасен.       В панике она схватилась за свою старую, поношенную серую мокрую футболку на теле, но и та преподнесла новый сюрприз. Грубая ткань стала другой — прочной, эластичной, глубокого бронзового оттенка, и превратилась в изящный, идеально облегающий лиф, похожий на верхнюю часть купальника, с тонкими бретелями и странным, орнаментальным узором на груди.       «Нет, нет, нет, этого не может быть!» — её сознание, доведённое до предела, яростно отказывалось принимать эту новую, кошмарную реальность.       Она снова попыталась отползти, оттолкнуться от этого жуткого, приросшего к ней хвоста, но её движения были беспомощны, неуклюжи и лишь сильнее запутывали её в собственной новой форме.       Паника, горячая, слепая, всепоглощающая, накатила финальной, сокрушительной волной, сдавив горло, затуманив зрение и выжигая последние остатки мысли.       Мир поплыл перед глазами, превратившись в кашу из серебряных бликов и бронзовых пятен, а оглушительный рёв собственного бешеного сердца заглушил всё остальное.       Последнее, что она почувствовала, прежде чем густая, беспросветная тьма поглотила её сознание — это леденящий холод металла медальона, который она сжимала в своей ладони с такой силой, словно это была единственная ниточка, связывающая её с исчезнувшими ногами.