‎Хейзер Поттер и Дар острова Мако

      Сознание возвращалось к Хейзер нехотя, будто продираясь сквозь вату. Первым к ней пришло не зрение, а ощущение — тепло и сухость. Плотный, почти осязаемый луч солнца, пробивавшийся сквозь высокий свод пещеры, пригревал её щёку. Она медленно открыла глаза, и золотистая пыль, танцующая в столбе света, ослепила её.       Тишина. Не та, благоговейная, что была ночью, а наполненная утренней жизнью: где-то вдали щебетали невидимые птицы, с кончиков сталактитов с равномерным стуком падали капли, и этот звук эхом разносился под каменными сводами.       И тогда память ударила с новой силой. Чёткая, как лезвие. Преследующие её рыки Дадли и Брэндона. Грохот падающего камня. Мгновение невесомости. И потом... полная луна. Холодная, всевидящая, гипнотическая. Вода, бурлящая вокруг, как живая. И тело... её собственное тело, изменившееся, ставшее чужим, могучим и ужасным. Хвост.       Сердце в груди заколотилось, как птица в клетке. Она зажмурилась, пытаясь вытеснить образ, но он жёг её изнутри. Она боялась посмотреть вниз. Боялась увидеть подтверждение своему кошмару, доказательство того, что она стала русалкой. Собрав всю свою волю, она медленно, словно совершая самое трудное движение в жизни, опустила взгляд.       И увидела... ноги. Две самые обычные, бледные, худенькие девичьи ноги в порванных и испачканных грязью шортах. Они были сухими. Воздух с шипением вырвался из её лёгких. Облегчение, острое и головокружительное, волной накатило на неё, заставив дрожать всё тело. Она провела ладонью по коже на коленке — обычная, чуть шершавая кожа. Пошевелила пальцами ног — всё на месте, всё послушно.       — Просто сон. — прошептала она, и её собственный голос, хриплый и слабый, прозвучал в тишине как самое прекрасное заклинание. — Просто страшный, странный сон.        Она попыталась встать, и всё её тело отозвалось глухой болью — напоминанием о вчерашнем падении. И тут её взгляд упал на правую руку. Она была сжата в кулак так крепко, что ногти впились в ладонь, оставив красные полумесяцы. Что-то твёрдое и холодное давило на кожу. С замиранием сердца она медленно разжала пальцы.        На её ладони лежал серебряный медальон. Он был настоящим. Он был ледяным. Замысловатая резьба в виде волн и луны, озера отпечаталась у неё на коже. Это не был сон. Пещера, озеро, луна — всё это было правдой.        Но хвост... Должно быть, ей он померещился. От страха, от боли, от истощения. Она просто нашла эту вещицу на дне и потеряла сознание. Да. Так и было. Дрожащими пальцами она нажала на крошечный замок. Медальон с тихим, решающим щёлчком раскрылся. И снова перед ней возникло лицо незнакомки. Нет, не незнакомки, а её матери. При дневном свете черты казались ещё более живыми и... знакомыми. Та же форма подбородка, те же скулы, тот же разрез зелёных глаз, что и у неё в отражении.        Странное, щемящее чувство покоя смешалось с пронзительной тоской. Она не была здесь совсем одна. Часть её матери, таинственная и прекрасная, была теперь с ней. Почти инстинктивно, озираясь, будто боясь, что у неё отнимут эту единственную вещь, соединяющую её с её семьёй, она надела цепочку на шею и запрятала медальон под футболку.       Металл коснулся кожи прохладной, успокаивающей тяжестью. Это была её тайна. Её сокровище. Её единственная ниточка, связывающая с темой, о которой ей запрещали даже думать. Подкрепившись этой мыслью, она осмотрелась. Луч солнца, как указательный перст, падал точно на противоположную стену пещеры. Цепляясь за выступы и корни, пачкая колени, она сумела выбраться через то же отверстие, что стало её входом в этот подземный мир, оставив позади таинственное озеро, хранившее свои секреты в изумрудной глубине.       Лес встретил её щебетом и жарой. Она шла, ориентируясь по солнцу, и вскоре сквозь частую листву увидела ослепительную синеву океана и знакомые, ненавистные очертания бунгало Дурслей. Когда она, вся в грязи, с спутанными в колтун рыжими волосами и в порванной одежде, вышла на раскалённый песок пляжа, её встретили не объятиями, а оглушительным рёвом.        — ГДЕ ТЫ ШЛЯЛАСЬ, ГЛУПАЯ ДЕВЧОНКА?! — взревел дядя Вернон. Его лицо приобрело цвет перезрелой свёклы, а усики, казалось, дыбили от ярости. — Целую ночь! Мы обыскали весь проклятый остров! Я уж думал, придётся объясняться с спасателями и полицией! Из-за тебя сорвалась важнейшая сделка! Ты опозорила нас перед Метьюзами! И укусила их сына!        Тётя Петунья стояла рядом, скрестив руки на груди. Её тонкие губы были сжаты в белую ниточку, а глаза смотрели на Хейзер с таким ледяным отвращением, будто та была не девочкой, а ядовитой змеёй, выползшей из джунглей.        — Посмотри на себя. — прошипела она. — Настоящая бродяжка и неряха. Позор семьи. И, кажется, ты ещё и что-то стащила. Этот медальон миссис Метьюз? — Её цепкий взгляд упал на серебряную цепочку, которая выглянула из-под ворота футболки.        Сердце Хейзер ёкнуло. Она инстинктивно прижала ладонь к медальону, чувствуя его твёрдую форму под тканью.        — Это моё. — сказала она, и её голос, тихий, но твёрдый, прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине. — Это... это было моей мамы.        Имя Лили всегда действовало на женщину в прошлом Эванс как на быка, увидевшего красную тряпку. Лицо Петуннии исказилось гримасой брезгливости и старой, как мир, обиды. Она фыркнула, развернулась и, высоко подняв голову, удалилась в дом. Вернон что-то пробурчал, побагровев ещё сильнее, и потопал за ней.       Хейзер не стала ждать своей участи. Сжав медальон так, что металл впился в ладонь, она пустилась бежать. Она бежала по песку, не разбирая дороги, не чувствуя жара под ногами. Она бежала от их криков, от их ненависти, от их мира. Она влетела в свою крошечную каморку, захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.       Она была одна. Снова одна. Но на этот раз на её шее лежал холодный кусочек воспоминания, воспоминания о её матери. Успокоившись и сделав несколько глубоких, дрожащих вдохов, Хейзер наконец оторвалась от двери. В груди всё ещё колотилось сердце, но мысль о том, что медальон — её единственная связь с матерью — остался при ней, согревала изнутри ледяным, но всё же утешительным огнём. Она решительно отбросила воспоминания о пещере, о бурлящей воде и призрачном ощущении чешуи на коже.        — Кошмар.— сурово сказала она себе. — Это бы просто кошмар от пережитого ужаса.        Она нуждалась в очищении, ей нужно было смыть с себя липкий песок, въевшуюся грязь леса и эту давящую плёнку страха, что обволакивала её с ног до головы.        Ванная комната казалась ей убежищем. Белый кафель, сверкающая сантехника — здесь всё пахло порядком и безразличием, что в данных обстоятельствах было почти благословением. Она подошла к раковине, её отражение в зеркале — бледное, испуганное, с огромными зелёными глазами — смотрело на неё с немым вопросом.       Она повернула кран. С тихим шипением хлынула струя прохладной, прозрачной воды. Механический, знакомый с детства жест: она подставила ладони, чтобы собрать живительную влагу и умыть лицо.        И в тот миг, когда первые капли коснулись её кожи, это почувствовала электрических, похожий скорее на щекотку, разряд. Это не было больно. Это было... странно. Вода, обычно нейтральная и прохладная, вдруг зажила собственной жизнью. Она защекотала, загудела миллионами невидимых иголочек, будто в каждую пору впивалась крошечная молния. Хейзер вздрогнула, и почувствовать что-то неладное.       Её ноги, только что твёрдо стоявшие на прохладном кафеле, вдруг подкосились. Кожа на бёдрах и голенях загудела, прогибаясь и вытягиваясь с тихим, влажным хрустом. С оглушительным грохотом, от которого чуть не задребезжали стены, она рухнула на пол. Её тело сковала знакомая, невероятная тяжесть. И там, где секунду назад были ноги, на кафеле беспомощно бился, переливаясь в свете лампы, тот самый бронзовый хвост.        Паника, слепая, всепоглощающая и немая, поднялась в горле комом. Она не закричала — заставил себя вжать мокрые ладони в рот, заглушив любой звук. Воздух свистел в её сжатом горле. Она отползла от раковины, как раненое животное, её мощный, но беспомощный хвост тяжело шлёпал по гладкому кафелю, не находя опоры.        И тут её взгляд, затуманенный слезами ужаса, упал на грубое махровое полотенце, висевшее на крючке. Она кое-как доползла к нему, схватила и, рыдая беззвучно, в истерическом порыве начала вытирать лицо, руки, шею, щеки — каждую щекочущую, предательски мокрую точку на своей коже.       И случилось чудо. Там, где грубая ткань впитывала влагу, странное щекотание стихало, сменяясь лёгким, почти эфемерным покалыванием. Она почувствовала, как что-то смещается, тает у неё «внизу». Боясь поверить, она с закрытыми глазами протянула руку и... не нащупала чешуи. Она ощущала кожу. Дрожа, она открыла глаза.       Чудо оказалось реальностью. Несколько секунд назад массивный хвост бесследно исчез. На мокром кафеле снова лежали две бледные, худенькие, по-человечески дрожащие ноги. Она сидела, прислонившись к стене, тяжело дыша и обнимая себя руками. Широко раскрытые глаза были полены не просто страхом, а осознанием. Это не был сон. Это была её новая, пугающая, невозможная реальность.       И тогда, сквозь панику, в её сознании, как луч света в тёмной воде, блеснула мысль. Чёткая, аналитическая гипотеза, которая нуждалась в эксперименте.

Вода → щекотка → превращение. Сухость → покалывание → возвращение.

       С дрожью в руках, но с железной решимостью в сердце, она снова подползла к раковине. Она не решалась подставить сразу всю руку под струю. Вместо этого она смочила кончик пальца и, затаив дыхание, уронила одну-единственную каплю себе на тыльную сторону ладони.       Эффект был мгновенным и локализованным. Произошло то, чего она и ожидала, и боялась одновременно. Кожа ног потемнела, и на ней проступили крошечные, идеальные чешуйки, сливаясь в небольшой участок русалочьей кожи.       Сердце Хейзер бешено заколотилось, но теперь им двигало не отчаяние, а жгучее, почти научное и детское любопытство. Она тут же провела по этому месту сухим уголком полотенца. Чешуйки, светясь, начали исчезать, словно их и не было.        Она повторила эксперимент. Снова. И снова. Результат был неумолим и одинаковым. Так, сидя на холодном кафельном полу ванной на далёком австралийском острове, десятилетняя Хейзер Поттер открыла для себя первый и самый важный закон своего нового существования. Её новая, магическая сущность пробуждалась и отступала под действием одного-единственного, вездесущего фактора — прямого контакта с чистой водой.       Это открытие не избавило её от страха. Оно заменило слепой ужас на леденящий душу, конкретный ужас. Но оно же дало ей нечто гораздо более важное — знание и вера в чудеса и магию. И одновременно с этим в её душу заползла новая, холодная боязнь. Если об этом узнают другие... что с ней сделают? Запрут в клетке? Станут изучать как диковинный экспонат? В мире, где, как она теперь знала, существуют русалки, нашлось бы множество желающих раскрыть секрет её сущности. Она не могла допустить этого. Никогда.

***

       Возвращение в дом номер четыре на Тисовой улице стало для Хейзер возвращением в клетку, но теперь с новым, страшным знанием, которое она носила в себе, как затаившуюся змею. Её побег и ночёвка вне дома были сочтены Дурслями неслыханной дерзостью, и «наказание последовало незамедлительно» — её снова заперли в чулане под лестницей. Но на этот раз тесные стены и пыльный полумрак не вызывали у неё прежнего отчаяния. Теперь у неё был секрет, который был куда больше и страшнее, чем любая кара Дурслей.       Её жизнь превратилась в постоянную, изматывающую бдительность. Капля дождя, случайно упавшая с зонтика, лужица на тротуаре — всё это стало потенциальной угрозой. Самым сложным испытанием стали гигиенические процедуры. Каждое умывание, каждый душ (который ей дозволяли раз в неделю, под бдительным взором тёти Петуньи, считавшей воду израсходованую на племянницу напрасной тратой) превращался в сложнейшую операцию.        Она мылась с невероятной скоростью, тут же насухо вытирая каждую часть тела, чувствуя, как под кожей бегут предательские мурашки, предвещающие превращение. Это было изнурительно и унизительно.       Мытьё посуды и полов, к счастью, было решено. Тётя Петунья, одержимая чистотой и брезгливостью, хранила целый арсенал резиновых перчаток. Для неё это была защита от грязи, для Хейзер — спасение. Длинные, не по размеру перчатки стали её вторым кожей, её доспехами в этом враждебном мире.        Дурсли, разумеется, были уверены, что сорванная сделка с Метьюзами — целиком и полностью вина «ненормальной девчонки». И они делали всё, чтобы её жизнь не показалась ей мёдом. Работы по дому прибавилось, и без того маленькие порции уменьшились, а упрёки и колкости лились как из рога изобилия.        И вот сейчас, в один из таких дней, Хейзер работала в саду. Солнце палило нещадно, раскаляя плитки садовой дорожки до такой степени, что от них исходил знойный пар. Воздух дрожал, и в его манере дом Дурслей казался иллюзией, миражом благополучия.        Из открытого окна гостиной доносился ровный гул кондиционера и довольное чавканье Дадли, уплетавшего огромное, трёхцветное ведёрко мороженого. Хейзер, вся в поту (пот, как и слезы, как позже выяснила девочка не превращали её в русалку. Это случалось только при контакте с водой), с влажными от напряжения волосами, стояла на коленях на земле, выдёргивая сорняки с клумбы тёти Петуньи. Её спина ныла, а в горле пересохло. Вздохнув, она наконец закончила прополку. Самая страшная часть работы ждала её впереди — полив.       Несмотря на палящее пекло, Хейзер подошла к крыльцу и натянула на руки те самые жёлтые резиновые перчатки. На солнце они мгновенно нагрелись, и их внутренняя поверхность стала липкой и обжигающе горячей.        — Лучше так. — сурово подумала она, чувствуя, как пот стекает по её спине.— Чем превратиться в мифологическое создание на заднем дворе фанатиков "нормальности", которые, увидев у меня хвост вместо ног, добровольно и с особым наслаждением сдадут меня в ближайший цирк уродов, на опыты или прямиком в психиатрическую больницу Святого Энгельса.        Вооружившись тяжёлой лейкой, она приступила к делу. Наклоняясь над каждой бегонией и георгином, она чувствовала, как её медальон выскальзывает из-под футболки и свисает на цепочке, раскачиваясь в такс её движениям.        В отличие от всего вокруг, металл был на удивление прохладным. Он был единственным, что в этот момент не причиняло ей боли или неудобства, а наоборот — мягко охлаждало кожу на груди, напоминая о другой, таинственной жизни, что ждала своего часа.        И так, под палящим солнцем, в обжигающих перчатках, девочка-русалка поливала цветы, тщательно следя, чтобы ни единая капля живительной влаги не коснулась её кожи. Это была её война. Тихая, одинокая и ежедневная.        Жара стояла невыносимая, и даже резиновые перчатки, раскалённые на солнце, казались меньшим из зол. Хейзер, сосредоточенно поливая бегонии, старалась держать лейку подальше от себя. Но одна капля, предательски тяжелая, каким-то образом, сорвалась с края носика и упала ей прямо на щеку.        Ледяной удар страха, знакомый и всесокрушающий, пронзил её с ног до головы. Щекочущее ощущение побежало по коже, предвещая немедленное преображение.        — Нет! — вырвался у неё сдавленный вопль.        Она бросила лейку, которая с глухим стуком опрокинулась на клумбу, и в панике принялась тереть лицо грязным подолом футболки. Слёзы отчаяния смешивались с каплей воды, и она уже чувствовала, как кости в ногах начинают петь свою жуткую песню перестройки.       И вдруг что-то мягкое и лёгкое ударило её по голове и упало на плечо. Чистое, сухое кухонное полотенце в синий горошек. Ошеломлённая, Хейзер подняла голову. Из-за соседского забора на неё смотрела та самая старушка, миссис Дузи, которую на Тисовой улице все считали самой сумасбродной из всех сумасбродных на всём свете.       Её лицо было изборождено морщинами, а глаза, цвета шоколада, смотрели на Хейзер не с осуждением, а с пониманием, от которого стало одновременно страшно и невыразимо спокойно.        — Быстрее вытрись, деточка. — тихо, но очень чётко сказала старушка, — Если, конечно, не хочешь грохнуться от исчезновения двух конечностей.        Для Хейзер эти слова прозвучали как щелчок бича. Они не были простой насмешкой. Они были конкретными. Они знали? Она знала!!! Дрожащими руками Хейзер схватила полотенце и с силой провела им по лицу, по шее, сметая предательскую влагу и слёзы. Покалывание в ногах тут же прекратилось. Она стояла на двух ногах. Она была в безопасности.        Тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле, она медленно подошла к забору и протянула смятое полотенце. Щёки её пылали уже не от жары, а от жгучего смущения и мысли, что её величайшая тайна только что была выставлена напоказ.        — С-спасибо, миссис Дузи. — прошептала она, не в силах поднять глаза.        В висках стучало: «Исчезновение двух конечностей... Исчезновение двух конечностей...» Что она имела в виду? Откуда она знает?        Похоже, её смятение было написано у неё на лице крупными буквами, потому что старушка странно и грустно улыбнулась. Её взгляд скользнул вниз, к шее Хейзер, и остановился на серебряном медальоне, который она не успела спрятать.        — Мне кажется, — тихо сказала соседка. — я знаю, где ты его нашла.        Она открыла рот, чтобы продолжить, но в этот момент из открытого окна дома Дурслей донёсся пронзительный, ядовитый крик тёти Петуньи:        — ХЕЙЗЕР! НЕМЕДЛЕННО В ДОМ! И ЗАМЕНИ ВОДУ В ВАЗЕ С ЦВЕТАМИ!        Старушка лишь улыбнулась, и в её глазах мелькнула тень чего-то горького.        — Приходи ко мне завтра на чай, деточка. — сказала она так же тихо, но теперь в её голосе звучала непоколебимая уверенность. — Я уверена, что у тебя накопилась уйма вопросов. И самое главное, — её взгляд стал пронзительным. — держись подальше от воды.        И прежде чем Хейзер успела что-либо ответить, соседка скрылась за своим забором, оставив её стоять с открытым ртом и вихрем мыслей, несущихся в голове.        Повторный, уже разъярённый возглас тёти Петуньи отрезвил её. Механически подобрав опрокинутую лейку, Хейзер бросила последний ошеломлённый взгляд на соседский забор и поплелась в дом. Её мир, и без того перевернувшийся с ног на голову, только что снова рухнул и собрался заново, открыв дверь в тайну, которая, казалось, знала о ней всё.