Кто?

Фернандо и его личный апокалипсис под названием «Лэнс Стролл принимает душ». Это была не привычка, это был ритуал. Долгая, паром затмевающий зеркала и разум, водная процедура, растянутая до масштабов геологической эпохи. Фернандо это знал. Принял как данность. Они были парой. Ну, как парой. Они были двумя одинокими спутниками на высоких, продуваемых всеми ветрами орбитах Формулы-1, которые иногда, по воле случая, сближались достаточно, чтобы почувствовать тепло от чужого тела. Их договоренность на вечер в Лас-Вегасе была именно таким сближением. После всей этой клоунады с трассой, люком, отправкой обоих «Макларен» в утиль и фанатами, которые требовали крови, хотя им уже подарили трехдневное карнавальное шоу, тишина номера в отеле казалась священной. Они заказали чизбургеры и картошку фри. Включили какой-то старый голливудский блокбастер, где здания падали с грацией проданного «Заубер». Это был их идеальный вечер. Никаких командных брифингов, никаких улыбок спонсорам, никаких мыслей о трассе. Просто два тела на одном диване, разделяющие пространство и молчаливое соглашение не говорить о работе. И вот, на середине сцены, где герой, судя по всему, собирался спасти мир, произнеся пафосную речь, Лэнс поднялся. —Принять душ, — буркнул он. Фернандо кивнул,не отрывая глаз от экрана, где герой как раз начинал свою речь. «Конечно, прими душ. Ополоснись. Десять минут. Максимум пятнадцать». Прошло двадцать. Фернандо доел свою картошку фри, которая к тому моменту напоминала обугленные бревна. На экране мир был спасен, начались титры. Шум воды не прекращался. Он был постоянным, навязчивым, как звук капающего крана в комнате пыток. Ровный, шипящий гул, который заполнил собой все пространство номера, вытеснив воздух и мысли. Тридцать минут. Фернандо переключил канал, наткнулся на передачу о пираньях в Амазонке. Пираньи пожирали тушу капибары с пугающей эффективностью. Это было более увлекательно, чем голливудское спасение мира. Вода все лилась. Она уже не просто текла, она сочилась сквозь стены, пропитывала ковер, поднималась до уровня его стоп. Иллюзия, конечно. Но какая живучая. Сорок пять минут. Фернандо начал подозревать, что Лэнс не просто моется. Возможно, он открыл портал в другое измерение, где время текло иначе, и сейчас ведет неспешную беседу с инопланетными существами о преимуществах шампуня с кератином. Или, может, он, как какой-нибудь алхимик, пытается выпарить из воды философский камень, стоя под струями, запертый в своем мраморном святилище. Час. Война терпению Фернандо, война здравому смыслу, война их хрупкому, только что заключенному перемирию с реальностью. Вода стала его личным врагом. Белым шумом, который стирал его личность, его достижения, его два чемпионских титула, превращая его в статиста в драме под названием «Аква-обсессия Лэнса Стролла». Он подошел к двери ванной. Сквозь массивную древесину доносился ненавистный вечный шум. Не стук, не плеск, а ровный, монотонный гул. Звук тонущего корабля. Звук таяния ледников. Звук того, как твое терпение подходит к концу. Он постучал. Нежно. Сначала. —Лэнс? Ты там раскис совсем? Шум воды не изменился. Никакого ответа. Только гул. Фернандо почувствовал, как в его жилах закипает что-то древнее и испанское. Он снова постучал, уже сильнее. Кастетом из собственных костяшек. И тогда, сквозь водяную завесу, сквозь грохот миллиардов капель, атакующих керамику, донесся голос. Голос, из которого выжали все соки. — Сейчас… Слово было крошечным, хрупким, как насекомое, попавшее в водоворот. Оно пробилось сквозь стену звука и тут же было смыто. «Сейчас». Что это, блять, значит? «Сейчас» — это пять секунд. Может, тридцать, если ты заканчиваешь намыливать спину. Но не «сейчас», которое длится уже шестьдесят три минуты. Это «сейчас» было оскорблением. Плевком в лицо. Это было то «сейчас», которое говорят врачи, когда твоя бабушка уже отправилась к праотцам, но они все еще пытаются запустить ее сердце, потому что протокол есть протокол. Остается ждать? Фернандо прислонился лбом к прохладной поверхности двери. Дерево вибрировало от напора воды, передавая ему мелкую дрожь, как будто комната была живым существом, болеющим лихорадкой. Ждать? Он уже ждал. Он прождал целую вечность. Он прождал время, достаточное для того, чтобы цивилизация возникла, достигла расцвета и рухнула в огне и пепле. Ждать – значит признать свое поражение. Признать, что этот пар, эта вода, эта мания Лэнса сильнее его. Сильнее их договоренностей. Сильнее голых фактов, которые гласили: человек состоит из воды на 60%, а не на 99,9%. Мысли понеслись по наклонной. А что, если он не моется? Что, если Лэнс там, в своей пещере из пара, занимается чем-то другим? Может, он плачет? Может, гонка, этот адский цирк, наконец добралась до него, и он стоит там, под струями, смывающими с него не пот, а неуверенность, страх, давление фамилии, которая купила ему целую команду, но не купила счастья? Может, эти сдавленные звуки – не обещание скоро выйти, а тихие всхлипы, которые он ни за что не покажет миру, а тем более Фернандо Алонсо? Или… или все гораздо проще. Может, он просто срет. И ему стыдно. И он маскирует звуки этого интимного, постыдного акта шумом воды. И он сидит там, на троне, и читает что-то на телефоне, а его «сейчас» это просто «отстань, я занят своим дерьмом, в прямом и переносном смысле». Оба варианта казались одинаково правдоподобными. Оба одинаково унизительными. Для них обоих. Фернандо оттолкнулся от двери. Он больше не мог ждать. Ждать – это участь статистов. А он был гонщиком. Его жизнь – это атака. Всегда атака. Даже когда ты ждешь, ты на самом деле готовишься к атаке Он посмотрел на дверную ручку. Она была массивной, хромированной. Замок обычный, с защелкой. Он мог бы вышибить дверь плечом. Он был в хорошей форме. Он мог бы найти отмычку. Он мог бы поднять с пола кредитку и попытаться щелкнуть защелку, как это делают в фильмах, которые они только что смотрели. Но это было бы слишком драматично. Слишком по-голливудски. Вместо этого он медленно, почти нежно, опустился на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене напротив ванной. Он поджал ноги, обхватил колени руками. Он устроился поудобнее. Он принял позу человека, который готов ждать вечность. Он ждал ответа. На вопрос, который даже не был задан вслух. Что важнее: их хрупкий, немой договор на диване или этот бесконечный, одинокий потоп за дверью? Что скрывается за этим «сейчас»? Слезы? Стыд? Или просто ебнутая, необъяснимая любовь к горячей воде, текущей по коже, смывающей все, даже обещания? Он сидел и слушал. Каждая капля была секундой, украденной у их вечера. Каждая секунда – каплей, точившей камень его терпения. И он будет сидеть здесь. До самого конца. До тех пор, пока вода не прекратится, или пока не прекратится он сам. Он дал себе это обещание. Он увидит, что выйдет из той двери первым: Лэнс Стролл или правда. Лэнс стоял под водой. Горячие струи, острые как иглы, впивались в его кожу, но не могли пробиться сквозь. Он был кевларовым костюмом из собственных мыслей. Он пытался смыть с себя всё. Абсолютно всё. Не грязь, ее не было. Не пот, его давно смыло. Он пытался смыть сам день. Этот ебнутый день в Лас-Вегасе. Это началось не в душе. Это началось на диване. В тот момент, когда на экране герой целовал героиню, и Фернандо, не глядя, протянул ему пачку картошки фри. Простой, бытовой жест. И он, Лэнс, сын миллиардера, пилот «Астон Мартин», человек, чье имя было выжжено на корпусе болида, не смог его принять. Его рука не поднялась. Она лежала на колене, тяжелая и чужая, как кусок свинца. Именно в этот момент щелчок в его голове прозвучал громче, чем все взрывы в голливудском блокбастере. Щелчок, после которого стало ясно: он не может сидеть здесь. Притворяться нормальным. Притворяться человеком, который заслуживает просто сидеть и есть картошку фри с Фернандо Алонсо. Потому что он подделка. Он не был гонщиком. Он был артефактом. Дорогой, тщательно собранной конструкцией из карбона, денег и отцовских амбиций. Его место в гараже, на стенде, где его можно было бы полировать тряпочкой из микрофибры. А не на диване с живым богом, который смотрел на него не осуждающе, не зло, он смотрел на него как на равного. И это было самой чудовищной ложью из всех. Поэтому он пошел в душ. Не мыться. Смываться. Вода – это его великая иллюзия очищения. Каждая капля, ударяясь о его череп, должна была уносить с собой крупицу этого дня. Он стоял, и вода текла по его лицу, как слезы, которые он не мог позволить себе пролить. Потому что пилоты не плачут. Сыновья миллиардеров тем более. Они покупают новые яхты. Они не стоят под душем час, пытаясь раствориться в пару и утечь в сливное отверстие. Он думал. Слишком много думал. Его мозг, разогнанный до оборотов гоночного мотора, без цели, без трассы, просто горел изнутри. Каждая мысль - заезд по кругу самоуничижения. Вот ты здесь. В шикарном отеле. Рядом легенда. А ты что? Мальчик с папиной кредиткой, который умеет крутить руль. Фернандо не смотрит на тебя и не видит гонщика. Он видит спонсора. Ходячий бюджет на разработку новых антикрыльев. Твой самый большой талант – это не обгонять, а выдерживать. Выдерживать взгляды. Шепотки в паддоке. Мемы в интернете. Ты – живой мем, Лэнс. Живой, дышащий провал. Он слышал стук Фернандо. Сначала вежливый. Потом более настойчивый. Угрожающий. Голос Фернандо, прорезавший водяную завесу, был острым лезвием реальности. И его собственное «сейчас» вырвалось не из горла, а из самого нутра, из той черной дыры, что образовалась у него в груди. Оставь меня. Дай мне еще немного побыть никем. Дай мне раствориться. Но вода не принимала его. Она лишь размягчала кожу, делая ее уязвимой, как у младенца. Она не смывала личность. Она обнажала ее. Стригла до нервов. Он был как луковица, с которой снимали слой за слоем – пилот, сын, мужчина – и под ними не было ничего. Только пустота, которая звенела в такт падающим каплям. Прошло еще полчаса после того «сейчас». Тридцать минут, в течение которых он пытался найти в себе хоть одну причину выйти. Одну причину, по которой он имел право вернуться в ту комнату, к тому дивану, к тому человеку. И не нашел. Он вышел, потому что вода стала холодной. Потому что его кожа сморщилась и напоминала кожу мертвеца. Потому что у него просто закончились силы стоять. Он выключил воду. Тишина ударила по ушам оглушительнее, чем любой звук. Он вышел, обмотавшись полотенцем. Оно впитывало воду с его тела, но не могло впитать влагу с его души. Он был мокрый и потерянный. Капля с его волос упала на пол, и он посмотрел на нее, как на доказательство своего существования – вот, хоть что-то реальное. И тут же, как будто он был тенью, привязанной к нему на невидимую нить, встал Фернандо. Фернандо, который сидел на полу в коридоре, прислонившись к стене. Он не читал, не смотрел в телефон. Он просто сидел. И ждал. Ждал его. Лэнс замер. Он готов был к насмешке. К сарказму. К ледяному «Наконец-то». К чему угодно. Но только не к тому, что было в глазах Фернандо. Там не было ни злости, ни нетерпения. Там было… понимание. Усталое, выстраданное. И тревога. — Лэнс? — голос Фернандо был тихим, без единой нотки того стального стержня, что обычно в нем был. — Что случилось? И этот простой вопрос, заданный без претензии, просто потому, что он действительно хотел знать, обрушил на Лэнса всё. Все дамбы, которые он так тщательно строил, рухнули под тяжестью этих двух слов. Он попытался что-то сказать. Издать какой-то звук. Но из его горла вырвался лишь сдавленный, беззвучный стон. Он стоял, дрожа от холода и от чего-то другого, более страшного, с полотенцем на бедрах, чувствуя себя абсолютно голым. Не физически – морально. Душевно. Перед этим человеком, который видел его насквозь. Видел ту пустоту под слоями карбона и денег. Он покачал головой. Не в знак отрицания. А потому что слов не было. Не было слов, чтобы объяснить, что ты призрак, который боится собственного отражения. Что ты боишься не провала на трассе, а того, что однажды кто-то поймет, что внутри тебя никого нет. Фернандо не двинулся с места. Он не сделал шага вперед, не попытался обнять. Он просто стоял. Стоял и ждал. Как скала в бушующем море его идиотского, необъяснимого страха. — Говори, — мягко сказал Фернандо. — Только, ради бога, не говори, что засорился слив. И это. Эта дурацкая, неуместная, совершенно идиотская шутка. Она прозвучала как щелчок. Как спасательный круг, брошенный не в бушующие воды, а в тину его саморазрушения. Лэнс прошептал. Его голос был хриплым, простуженным водой и горем. —Я… я не могу… Он не знал, что он не может. Не может быть гонщиком? Не может быть мужчиной? Не может просто взять и съесть эту картошку? Фернандо смотрел на него. —Не можешь что, Стролл? — спросил он, и в его голосе не было ничего, кроме холодного, безжалостного любопытства хирурга, который нашел источник заражения. — Не можешь перестать быть ебнутым перфекционистом? Или не можешь признать, что иногда… просто устаешь? И в этот момент Лэнс понял. Фернандо не видел в нем спонсора. Не видел мальчика. Он видел именно то, что было – изможденного, затравленного зверя в клетке из собственной головы. И это было страшнее любой насмешки. Потому что от насмешки можно защищаться злостью. А от понимания… от понимания защищаться нечем. Оно разрывает тебя на части. Фернандо смотрел на него еще секунду, десять, вечность. Он видел, как Лэнс разваливается на части прямо здесь, на мокром полу. Видел, как его плечи трясутся от беззвучных рыданий, которые даже не могли прорваться наружу. Это был не крах. Крах – это когда ты бьешь кулаком по столу, кричишь, швыряешь что-то. Это было тихое самоубийство. Растворение. И тогда Фернандо сказал единственное, что имеет смысл в такой ситуации. То, что не имеет никакого смысла. —Одевайся. Лэнс поднял на него глаза. Глаза-озера, полные стоячей, отравленной воды. В них читался вопрос: «Зачем?» Зачем одеваться? Чтобы снова надеть на себя этот костюм пилота, сына, человека? Чтобы снова играть эту роль? — Одевайся, — повторил Фернандо, и в его голосе не было места для дискуссий. Романтика, нахуй. Сопли, в сторону. Рано или поздно это надо было сделать. Перестать быть жертвой собственного душа и снова стать телом, которое можно одеть и куда-то переместить. Пока Лэнс натягивал джинсы и футболку, Фернандо выключил телевизор. Герой на экране застыл с полуулыбкой, навсегда застряв в моменте перед тем, как мир будет спасен. Мир не нужно было спасать. Нужно было спасать одного идиота с мокрыми волосами. Он накинул свою куртку, темную, без логотипов, капюшон. Стал невидимкой. Тенью. Он взял Лэнса за локоть. Нежно, но твердо. Как берут за руку старика, который может заблудиться. И повел. Не к двери в коридор, где могли быть люди, а к лифту. Он ткнул кнопку самого верхнего этажа. Пентхаус. Роскошь. Но им была не нужна роскошь. Им нужна была крыша. Лэнс шел, не сопротивляясь. Его мысли были белым шумом, тем же, что издавала вода. Он ведет меня на крышу. Чтобы поговорить по-мужски. Или чтобы скинуть меня с нее. Собственный напарник. Избавится от балласта. Логично. Эффективно. Папа найдет другого пилота. Мир вздохнет с облегчением. Эта мысль была на удивление спокойной и смешной. Почти умиротворяющей. Конец. Финиш. Больше не нужно притворяться. Лифт поднимался с тихим гулом. Фернандо молчал. Он смотрел прямо перед собой на блестящие двери, в отражении которых два их искаженных силуэта были похожи на призраков. Дверь открылась прямо в пентхаус. Шикарные апартаменты, панорамные окна. Фернандо проигнорировал их, как игнорируют мебель в чужой квартире. Он потянул Лэнса к неприметной металлической лестнице, ведущей в люк на крышу. Замок щелкнул под каким-то универсальным ключом, который Фернандо, похоже, всегда носил с собой. Ключ от всех замков. В том числе, возможно, и от тех, что в головах у таких, как он. Они вышли на крышу. Ночной воздух Лас-Вегаса ударил в лицо – сухой, прохладный, пахнущий пылью пустыни и чужими деньгами. И тут Лэнс понял, что ошибался. Насчет всего. Фернандо не собирался его убивать. Это было бы слишком милосердно. Слишком быстро. Вместо этого он привел его сюда, чтобы показать ему… это. Весь Лас-Вегас лежал у их ног, как брошенная игрушка сумасшедшего бога. Миллиарды огней, неоновых реклам, мерцающих экранов. Этот город был одним большим, кричащим нервным срывом. Он не спал. Он был в состоянии перманентной истерики. И с этой высоты все это безумие казалось… тихим. Далеким. Как карта местности, где тебе предстоит сражаться, но которую ты видишь впервые с высоты птичьего полета. И над всем этим безумием, пробивая световое загрязнение, как самые упрямые сорняки сквозь асфальт, горели звезды. Не ярко, не как в пустыне. Они были бледными, стыдливыми призраками. Но они были. Фернандо не сказал ни слова. Он подошел к парапету, облокотился на него локтями и просто смотрел. Смотрел на город, который только что пытался их сожрать, а теперь лежал смирно. Лэнс стоял в нескольких шагах, все еще ожидая какого-то жеста, слова, толчка. Но ничего не происходило. Только ветер шелестел его мокрыми волосами. Он медленно, неверующе, подошел и прислонился к парапету рядом. Его пальцы вцепились в холодный бетон. Они молчали. Минуту. Пять. Десять. Это молчание было громче любого разговора. Оно было не неловким, а… наполненным. Как будто Фернандо своим присутствием просто выкачивал из него весь тот ядовитый пар, что скопился у него в голове за последний час. Он не давал советов. Не рассказывал, как сам справлялся с провалами. Он просто был. Был рядом. Небо на востоке начало светлеть. Нежно-сиреневая полоса размывала черноту ночи. Звезды, эти одинокие свидетельницы его позора, начали по одной гаснуть, сдаваясь наступающему дню. И это было красиво. Черт возьми, это было до невозможности красиво. Не пафосно, как в кино. А тихо. Неотвратимо. Ночь сменяется днем. Плохой день заканчивается. И ты все еще здесь, чтобы это увидеть. Фернандо не посмотрел на Лэнса. Он продолжал смотреть на просыпающийся город. Но его рука – сильная, с прожилками, рука, которая держала руль в сотнях битв, – медленно переместилась. Она накрыла его руку, все еще вцепившуюся в парапет, как в спасательный круг. Это был не сексуальный жест. Не романтический. Это был контакт. Простой, человеческий, физический контакт. Тепло его ладони прошло через кожу, мышцы, кости и достигло того самого холодного, сжавшегося в комок ядра, что сидело внутри Лэнса. Ничего не изменилось. Он все еще был тем же пилотом, который облажался. Все тем же сыном. Все тем же мальчиком с деньгами. Но в тот момент, под этим постепенно светлеющим небом, с теплом руки Фернандо на своей, он понял одну простую вещь. Его никто не собирался спасать. Потому что тонуть было уже негде. Он уже был на дне. А на дне, как ни странно, можно дышать. Если перестать дергаться и понять, что ты просто… есть. Он не стал лучшим гонщиком. Он не стал лучшим сыном. Он просто стал. Существом на крыше, которое видит, как рождается новый день. И этого, возможно, было достаточно. По крайней мере, в этот момент. Фернандо так и не посмотрел на него. Он только слегка сжал его руку, как бы проверяя, на месте ли она. Потом убрал свою, сунул в карман куртки и, наконец, повернулся к нему. — Кто это сделает, если не я? Как же Фернандо был в этом прав.