Катарсис

***

🎶 D.D. (The Weeknd)

Сознание возвращалось медленно, сначала чужой запах. Не его подушки, не запах его старой, продавленной квартиры, где пахло дешёвым табаком, Джисоновой безнадёгой и вечной сыростью. Простыни были шёлковыми, гладкими, холодными на ощупь. Они обтекали его тело, как вода, как чужие руки, которые он не помнил, но чувствовал до сих пор. Где-то внизу, на первом этаже, гремела посуда. Кто-то ходил, переставлял тарелки, говорил приглушённо, будто боялся разбудить. Феликс открыл глаза. Потолок был идеально белым, без единого пятнышка, без трещин, без следов времени. Как будто его только что покрасили. Или никогда не красили, потому что он был новым, стерильным, ненастоящим. Комната была огромной. Кровать широченной, с балдахином, который свисал до пола, создавая иллюзию укрытия. Окна во всю стену, от пола до потолка. Шторы тёмно-серые, почти чёрные, плотные, не пропускающие свет. Он не знал, день сейчас или ночь, утро или вечер. Только чувствовал, что время ушло. Утекло сквозь пальцы, пока он спал. Или не спал. Он не помнил. Феликс сел. Простыня сползла, обнажив голую грудь. Он посмотрел на себя. На свои рёбра, слишком выступающие, слишком худые. На синяки на бёдрах фиолетовые, как грозовые тучи, как предупреждение. На царапины на плечах, тонкие, красные, которые оставили чужие ногти. Он провёл пальцем по одной из них. Больно. Значит, он живой. «Где я?» Мысль пришла не сразу. Мозг работал медленно, как старый компьютер, который перегружен слишком большим количеством вкладок. Он огляделся. Всё было как в тумане. Бар, танец, девушка. Хенджин на диване, расстёгнутая рубашка, сигарета, которая так и не зажглась. Поцелуи. Руки. Слова, которые он не хотел слышать, но запомнил навсегда. «Ты мой». «Ты всегда был моим». И то, что было потом он не помнил. Только ощущение, что его разобрали на части и собрали заново. Звук посуды снизу стал громче. Феликс вздрогнул, выныривая из омута воспоминаний. Голоса. Два мужских. Один резкий, второй спокойнее, с нотками усталости, которую он узнал бы из тысячи. Хенджин. И его отец. «Что я здесь делаю? — спросил он себя. — Какого хрена я здесь делаю?» Он не помнил, как попал в этот дом. Не помнил, как разделся. Не помнил, как оказался в этой постели, в этой комнате, в этом мире, который был ему чужим и враждебным. Он знал только одно: он должен уйти. Прямо сейчас. Пока не поздно. Пока его не заметили. Он откинул одеяло, встал на ноги, и мир качнулся. Голова закружилась, в ушах зазвенело. Он ухватился за спинку кровати, чтобы не упасть. Выдохнул. Сделал шаг, второй. Ноги дрожали. Где его одежда? Он огляделся, на кресле у окна лежала аккуратно сложенная рубашка. Его? Нет. Чужая. И чёрные брюки, которые он никогда не носил. Хенджина. Конечно. Он надел их, они были совсем чуть чуть велики, болтались на бёдрах, но это было лучше, чем идти голым. Подойдя к двери он замер и прислушался. Голоса доносились снизу, с первого этажа. Он слышал их нечётко, но достаточно, чтобы понять: они спорят, ну или нет. Отец говорит, Хенджин молчит. Потом Хенджин отвечает и снова отец. Феликс не понимал слов. Только интонации: резкие, как удары хлыста. «Не лезь, — сказал он себе. — Не лезь, это не твоё дело. Ты здесь случайно. Ты…» Но ноги уже несли его к двери у лестницы. Бесшумно, по-кошачьи, как он научился ходить в детстве, когда крался мимо отцовского кабинета, чтобы не быть замеченным. Он слегка приоткрыл дверь и замер. Внизу, в холле, стояли двое. Хенджин — спиной к лестнице, в чёрной рубашке, расстегнутой на две пуговицы, с влажными волосами, видимо, только что из душа. Перед ним его отец. Хван Дэсон. Высокий, седой, с идеальной осанкой человека, который привык, что ему подчиняются. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на сына сверху вниз. — …Ты привёл его в наш дом, — голос Дэсона был ровным, спокойным, от этого становилось страшнее, чем если бы он кричал. — Ты привёл его в наш дом, не спросив моего разрешения. Ты спал с ним. В доме, где живёт твоя мать. Где я. — Он мой парень, — голос Хенджина. Феликс вздрогнул. Он никогда не слышал, чтобы Хенджин говорил так. Спокойно, даже вальяжно, с тем же тоном, с которым обсуждают выбор вина. — Я привёл его, потому что он должен был познакомиться с тобой. Ты сам говорил, что хочешь видеть мою пару. Вот она. — Игрушку, — Дэсон фыркнул. — Я говорил про игрушку, Джинни. Про ту, которую можно показать партнёрам, а потом выбросить. Я не говорил про ту, которую можно таскать в наш дом. Феликс сжал ручку двери так, что костяшки побелели. — Он из хорошей семьи, — Хенджин не повышал голоса, но в нём появились стальные нотки. — Ли Чанёль — уважаемый человек. Его сын — достойная пара. Разве ты не помнишь, что говорил сам на прошлой неделе? — Его сын — актёр, который провалил все кастинги, — Дэсон усмехнулся. — Его сын сбежал из дома, потому что не мог выдержать конкуренции. Его сын — никто. Он даже не достоин того, чтобы я запомнил его имя. — Ты запомнил, — парировал Хенджин. — Ты запомнил его имя. И его лицо. И его отца. Иначе бы ты не говорил о нём так много. — Я говорю о нём, потому что ты сделал его своим проектом, — Дэсон сделал паузу. — А проекты нужно контролировать. Этот мальчик — не проект. Он — слабость. А слабости надо вырезать. — Он не слабость. — Он — твоя слабость, Джинни. Ты никогда никого не приводил в наш дом. Ты никогда никого не представлял мне. А этого — привёл. И ты спал с ним. Это не просто внимание, Джинни. Это привязанность. А привязанность, это зависимость. А зависимость, это смерть. Феликс стоял за дверью, прижавшись лбом к холодному дереву, и не мог дышать. Его трясло. От этих слов, которые били, как пощёчины. Вот как он видел его. Не как человека. Как вещь, которую можно использовать и выбросить. Те же слова, что и у Адель. Те же, что и у него. Феликс почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Ты не знаешь, что ты говоришь, — сказал Хенджин. Голос стал холоднее, острее. — Ты не знаешь его. Ты не знаешь меня. Ты думаешь, что знаешь, потому что я твой сын. Но ты не знаешь, что я чувствую. — Ты ничего не чувствуешь, — Дэсон усмехнулся. — Ты не умеешь чувствовать. Я научил тебя этому. Я сделал тебя таким, какой ты есть. Ты — моё отражение. Ты — моя кровь. Ты — я, Джинни. Ты никогда не сможешь полюбить так, чтобы это было настоящим. И это не твоя вина. Это моя заслуга. Внизу повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Феликс слышал, как бьётся его сердце. Как кровь стучит в висках. Как в груди разрывается что-то, что он не смел назвать. Он хотел уйти. Спрятаться. Вернуться в комнату, залезть под одеяло, притвориться, что его нет. Но ноги не слушались. Они приросли к полу. — Это ты так думаешь, — сказал Хенджин. — Ты думаешь, что сделал меня таким. Что я — твоя копия. Что я не умею любить. Но ты ошибаешься. Я умею. Я просто не хочу любить тебя. Потому что ты — чудовище. — Я — твой отец, — Дэсон рассмеялся. — Я тот, кто дал тебе всё. Деньги, дом, имя, будущее. А ты называешь меня чудовищем? Что ты знаешь о чудовищах, Джинни? Ты даже не представляешь, кем я стал, чтобы ты мог жить в этом доме. Чтобы ты мог носить эти вещи. Чтобы ты мог учиться в том университете, который ты ненавидишь, но который я выбрал для тебя. — Я не просил тебя выбирать за меня. — А кто, по-твоему, должен был выбирать? — Дэсон повысил голос. — Ты? Ты, который не может даже гитару настроить без того, чтобы я не узнал? Ты, который тратит деньги на баб и выпивку, притворяясь, что человек? Феликс слышал, как Хенджин сделал шаг вперёд. Как его голос стал ниже, почти шёпотом: — Ты говоришь, что я не умею любить. Что я — как ты. Что я — отражение. Но тогда и ты, отец, — такой же, как я. Внизу снова повисла тишина. Настолько глубокая, что Феликс услышал, как где-то на кухне звякнула чашка. А потом — шаги. Кто-то шёл к лестнице. Феликс отшатнулся от двери, но было поздно. Дверь распахнулась. На пороге стоял Хван Дэсон. Он был без пиджака, в белоснежной рубашке, с закатанными рукавами, открывающими жилистые предплечья. Его лицо то же, что и в музее: пронзительные глаза, жёсткие линии, идеально выбритая челюсть. Седые волосы зачёсаны назад. Чуть прищуренный взгляд. Он смотрел на Феликса. Сверху вниз. Как на насекомое, которое случайно заползло в его дом. — Ты, — сказал он. Коротко, без приветствия, без любезностей. — Слышал? Феликс почувствовал, как по спине пробегает холод. Дэсон знал. Он знал, что Феликс стоял за дверью. Он знал, что он слышал. И ему было всё равно. — Я… — начал Феликс, но не договорил. Внизу раздался голос Хенджина: — Папа. Хватит. Оставь его в покое. Феликс перевёл взгляд на лестницу. Хенджин стоял на нижней ступеньке, засунув руки в карманы, и смотрел на них с тем выражением, которое Феликс не мог прочитать. Он не знал. С Хенджином он никогда не знал. — Я не трогаю его, — сказал Дэсон, не оборачиваясь. — Я просто смотрю. На того, кого мой сын привёл в наш дом. — Он — не «тот». У него есть имя. — Да, ты говорил. Ли Феликс. — Дэсон усмехнулся. — Красивое имя. Но оно не делает его человеком, достойным нашего дома. — Он повернулся к Феликсу и снова посмотрел на него с тем же выражением. — Вы знаете, что мой сын никогда никого не приводил сюда? Никогда. Вы — первый. И знаете, что это значит? Это значит, что вы — особенный. Для него. Но для меня вы — никто. Надеюсь, это понятно. Феликс сжал кулаки. Внутри всё кипело. Он хотел сказать что-то. Хотел ответить ему той же монетой. Сказать, что Дэсон тоже никто. Что он просто старик, который боится, что его сын станет лучше него. Что он тот, кто сломал своего собственного ребёнка, а теперь боится, что кто-то его починит. Но он промолчал. Потому что на его лице уже была маска. Холодная, вежливая, идеальная маска «любящего парня», за которую он цеплялся, как за спасательный круг. Феликс улыбнулся. Улыбка была безупречной, ни тени фальши, ни капли гнева. Та самая улыбка, которую он репетировал перед зеркалом сотни раз. Для кастингов, для родителей, для тех, кто должен был видеть только то, что он хочет им показать. — Мистер Хван, — сказал он, и голос его звучал ровно, почти певуче. — Я понимаю ваше беспокойство. Я знаю, что я чужой в вашем доме. Но я хочу, чтобы вы знали: я не собираюсь причинять боль вашему сыну. Я здесь, потому что он пригласил меня. И я уйду, если он скажет мне уйти. Дэсон смотрел на него долгим взглядом. И в этом взгляде не было ни злости, ни насмешки. Было удивление. Или, может быть, уважение. Он не ожидал такого ответа. — Хорошая игра, — сказал он наконец, и в его голосе появились нотки одобрения. — Вы умеете держать лицо. Это редкость. — Он шагнул в сторону, открывая проход. — Идите завтракать. Миен, — он обернулся к Хенджину, — уже накрыла стол. Мы обсудим всё позже. Когда я вернусь. Он прошёл мимо Феликса, не взглянув на него. И зашагал вниз по лестнице. Через секунду хлопнула входная дверь. Феликс стоял на месте, чувствуя, как дрожат его руки, как колотится сердце. Хенджин поднялся по лестнице. Подошёл к Феликсу и остановился в шаге от него, смотря на него сверху вниз. Засунул руки в карманы, как будто ничего не случилось. — Ты слышал всё, — сказал он. Это был не вопрос. — Да, — ответил Феликс. Хенджин смотрел на него. Долго. Так долго, что Феликс начал думать, что он сейчас скажет что-то, от чего всё рассыплется. Но Хенджин только кивнул и сказал: — Матушка ждёт. Пойдём. Он развернулся и пошёл вниз по лестнице, не оборачиваясь. Феликс стоял на верхней ступеньке, сжимая край рубашки, а потом тоже пошёл вниз. Потому что у него не было выбора. У него никогда не было выбора. Войдя в столовую. Феликс ожидал увидеть что-то помпезное, как во дворцах из фильмов, но комната оказалась неожиданно уютной. Длинный деревянный стол, накрытый белой скатертью, с вышитыми салфетками. Окно во всю стену, выходящее в сад, где ещё не растаял иней. Всё выглядело так, будто они ждали гостей, а не просто завтракали втроём. У окна стояла женщина. Она держала в руках чашку с чаем и смотрела на сад. Услышав шаги, она обернулась. Мать Хенджина, Хван Миён. Она была красивой. Не той кричащей красотой Адель, не броской внешностью, которая привлекает внимание. Другой, тихой, почти незаметной, как рисунок акварелью, который не замечаешь сразу. Светлые волосы, уложенные в аккуратный пучок на затылке. Бледная кожа, почти прозрачная. Тонкие руки, сжимающие чашку, как единственную опору. Глаза тёплые, карие, с каким-то странным выражением: то ли печали, то ли надежды, которую она боялась показывать. Она посмотрела на них. Сначала на Хенджина. Потом на Феликса. И в этом взгляде было что-то, что заставило его замереть. Она смотрела на него так, будто ждала его. Будто знала, что он придёт. Будто видела в нём то, чего не видел никто. — Матушка, — сказал Хенджин, — мы готовы завтракать. Он говорил с ней так же, как со всеми — ровно, без эмоций, почти механически. Но Феликс заметил, как чуть дрогнули пальцы Хенджина, когда он произносил это слово. Как на мгновение его лицо стало мягче, уязвимее. Мать улыбнулась и кивнула. — Присаживайтесь, — сказала она. Голос её был тихим, как шёпот. — Я приготовила овсянку. Вы, наверное, голодны. — Спасибо, — Хенджин пододвинул стул для Феликса. Тот сел, чувствуя себя неловко. Хенджин сел напротив. Мать села во главе стола, на своё место. На столе, помимо еды, лежала стопка бумаг — распечатки, брошюры, какие-то каталоги. Хенджин взял их, бегло просмотрел и отложил в сторону. — Папа оставил план на неделю, — сказал он, не глядя на Феликса. — В понедельник — встреча с японскими партнёрами. В среду — ужин с семьёй Ян, партнеры. В пятницу — корпоратив в офисе. — Он перевернул лист. — И ещё он напомнил, что на следующей неделе Рождество. Мы должны присутствовать на благотворительном вечере в гостинице. Феликс машинально взял ложку, помешал овсянку. — Рождество? — спросил он. — Но до Рождества ещё две недели. — Мой отец планирует всё заранее, — Хенджин пожал плечами. — Он считает, что если не продумать каждый шаг, праздник пройдёт зря. Он не любит сюрпризов. Феликс хотел сказать что-то, но мать Хенджина опередила его. — Ты хорошо выглядишь, Феликс, — сказала она. — Несмотря на то, что ты, наверное, не спал всю ночь. Феликс замер. Её голос был мягким, почти нежным, но в нём чувствовалась какая-то странная острота. Она смотрела на него так, будто видела больше, чем он хотел показывать. — Спасибо, госпожа Хван, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У вас очень уютно. — Вы с Хенджином знакомы давно? — спросила она, игнорируя его комплимент. — Не очень, — сказал он, чувствуя, как внутри закипает напряжение. — Около месяца. — И он уже привёл вас в наш дом, — мать улыбнулась, но в улыбке было что-то — не злость, не подозрение. Осторожное любопытство. — Это необычно. Он никогда никого не приводил. — Я слышал, — сказал Феликс, сжимая ложку так, что костяшки побелели. — Ваш муж упоминал. Мать перевела взгляд на Хенджина. Тот сидел с непроницаемым лицом, намазывая джем на тост. Он жевал медленно, не глядя ни на неё, ни на Феликса. — Джинни, — сказала она, — ты не хочешь рассказать, как вы познакомились? — Не особо, — ответил Хенджин, прожевав. — Обычная история. Он прыгнул в мою машину, я его вывез на встречу с отцом, всё остальное, как в кино. — В кино обычно снимают романтику, — улыбнулась мать. — А вы с Феликсом выглядите как… — она замолчала, подбирая слово, — как старые друзья, которые встретились после долгой разлуки. Феликс почувствовал, как его лицо начинает гореть. Он не знал, как реагировать на её слова. Она не давила, не требовала. Просто смотрела на них с той же печальной улыбкой, как будто знала что-то, чего они сами не знают. — Матушка, — сказал Хенджин, и голос его стал твёрже, — давай оставим Феликса в покое. Он и так сегодня пережил достаточно. — Конечно, — мать кивнула и замолчала. Феликс сидел, помешивая остывшую овсянку, и чувствовал, как её взгляд продолжает ждать. Она смотрела на них, переводила глаза с Хенджина на Феликса и обратно. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Феликса по коже бежали мурашки. Надежда. Она надеялась. На него? На них? На то, что что-то изменится, что этот дом, эта белая комната, этот человек, который сидел напротив, наконец станет нормальным? Она верила в это. А он, Феликс, не мог ей сказать, что эта вера ложь. Что он здесь не для того, чтобы спасать. Что он здесь для того, чтобы играть роль. — Я скоро уйду, — сказал он, чувствуя, как его голос дрожит. — Мне нужно в университет. У меня лекции. — Я отвезу тебя, — сказал Хенджин, не глядя на него. — Не надо, я сам. — Я сказал, отвезу, — голос Хенджина стал жёстче, но не грубым. — Ты ещё не привык к этому району. Заблудишься. — Я рада, что ты нашёл кого-то, Джинни, — сказала Миен, что продолжала разглядывать Феликса. — Надеюсь, вы будете счастливы. Хенджин ничего не ответил. Он просто отпил кофе и посмотрел на часы, давая понять, что завтрак окончен. Феликс встал, положив ложку на стол. — Спасибо, госпожа Хван, — сказал он. — За завтрак и за гостеприимство. — Приходи ещё, — ответила она. — Я буду рада. Она не сказала «когда» или «если», просто «приходи». Как будто знала, что он вернётся. Феликс не нашёлся, что ответить. Просто кивнул и пошёл за Хенджином, который уже стоял у двери и ждал, накинув пальто на плечи. Они вышли из столовой, и мать осталась сидеть за столом одна. Феликс обернулся на пороге и увидел, как она смотрит им вслед. В её глазах больше не было надежды. В них была та самая пустота, которую он видел в Хенджине, когда тот смотрел на свой день. Он закрыл за собой дверь. Хенджин стоял в коридоре, застегивая пальто одной рукой, второй открывая тумбочку. — Собирайся, — сказал он, доставая ключи. — В машине поговорим. Феликс хотел сказать, что ему нечего собирать, потому что у него нет вещей. Но он промолчал. Натянул на себя ту же самую одежду, которая была на нём, и вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, разгоняя сон. Он сделал глубокий вдох и выдохнул. — Почему мы не можем поговорить здесь? — спросил он, не глядя на Хенджина, который уже шёл к машине. Тот остановился, обернулся. Его лицо было неестественно спокойным, как будто он только что не защищал его перед своим отцом, как будто он только что не называл его «своим парнем». — Потому что здесь холодно, — ответил Хенджин. — И потому что я не хочу, чтобы мать нас слышала. Феликс смотрел на него. На холодное лицо, на глаза, в которых не было ни капли тепла. Хотел спросить: «Зачем ты это делаешь? Зачем ты защищаешь меня перед отцом, если я для тебя никто?» Но он не спросил. Вместо этого он сжал кулаки и пошёл к машине. Сев в авто, Хенджин завёл двигатель, но не выезжал с парковки. Феликс сидел на пассажирском сиденье, смотрел на дорогу, на снег, который падал за окном. Он ждал. — Что ты хочешь сказать? — спросил он. — Ты злишься? — Хенджин повернулся к нему. В его голосе появилась усталость. — С чего бы? — Ты слышал, что он говорил обо мне. И о тебе. Ты злишься, потому что я не встал и не ушёл. Не сказал ему прямо, что он не прав. — Ты не сделал только этого. — А что я должен был сделать? — Хенджин повысил голос, ударив по рулю ладонью. — Ударить его? Сказать, что я ненавижу его? Ты думаешь, я не говорил? Ты думаешь, я не пробовал? Он не слышит меня, Феликс. Он никогда не слышал. — Но ты защищал меня. — Я защищал тебя, потому что ты — мой парень, — сказал Хенджин. — Для всех. Для него. Для неё. Для всех, кто нас видит. И я должен защищать тебя, потому что если я перестану, то всё разрушится. Моя жизнь, моя карьера, моё будущее. Феликс смотрел на него. На его сжатые кулаки. На его глаза, в которых больше не было пустоты. Была злость. Злость, которую он держал внутри годами. Он хотел спросить — «А как же гитара?», но не осмелился. — Я не хочу быть твоей игрой, — сказал он вместо этого. — Я не хочу быть для всех, кого мы знаем. Я хочу быть настоящим. — Настоящим? — Хенджин усмехнулся. — А что такое «настоящий», Феликс? Ты сам играешь роль. Ты пришёл ко мне не для того, чтобы быть настоящим. Ты пришёл, чтобы отомстить Адель. — Я передумал. — Не ври мне. — Я не вру! — Врёшь, — Хенджин покачал головой. — Ты врёшь самому себе. Ты думаешь, что если будешь говорить «я хочу быть настоящим», то это станет правдой. Но это не так. Ты такой же, как я. — Тогда почему ты не прогоняешь меня? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Если я тебе не нужен, если я просто игра, если я не настоящий — почему ты не прогоняешь меня? — Феликс смотрел на Хенджина, на его лицо, на его глаза, которые смотрели на него в ответ. Потом Хенджин положил руку на руль и повернул ключ зажигания. — Я отвезу тебя в универ, — сказал он, уходя от вопроса. — Первую пару ты проспал. Успеваем на вторую. — Хенджин… — Потом вернёмся домой. Феликс замер. Ему показалось, что он ослышался. Домой. Не «в мой дом», не «к нам», а просто домой. — Я не хочу. — Не важно. Тебе придётся. Чтобы сохранить наш договор. Феликс хотел возразить, но в этот момент Хенджин резко нажал на газ. Машина рванула с места. Феликс откинулся на спинку сиденья и больше не проронил и слову.

🎶 Dawn FM - OPN remix (The Weeknd)

Он не помнил, когда в последний раз видел трещину на потолке. Или пятно. Или хоть что-то, что напоминало бы о том, что он не в чужом доме. Не в том, где всё было под контролем. Феликс сел на кровати. Простыня сползла, обнажив голую грудь. Он посмотрел на себя: на синяки на рёбрах, на царапины на плечах. Не свежие. Вчерашние. Или позавчерашние. Он сбился со счёта. Время здесь текло иначе, а каждый день был похож на предыдущий, как заевшая пластинка. На тумбочке лежали часы. Тёмно-синие, с кожаным ремешком. Хенджин подарил их три дня назад. «Чтобы ты всегда знал, который час», — сказал он тогда. Феликс надел их. Ремешок плотно обхватывал запястье, почти как ошейник. Ещё в первый же день, Феликс увидел, что эти часы — не просто подарок. А нечто большее. На лестнице его встретил запах кофе. Не его кофе, тот, дешёвый, растворимый, который он пил в своей старой квартире. А дорогой, пахнущий так, будто его варили вручную, с добавлением чего-то, чего Феликс не мог определить. Запах денег, которые он ненавидел. Запах дома, в котором он был пленником. Он спустился вниз. В гостиной никого не было. Только газета, аккуратно сложенная на столе, и чашка кофе, ещё тёплая. Феликс подошёл к столу. Взял чашку. Отпил. Горько. — Доброе утро. Голос раздался сзади. Феликс не обернулся. Он знал этот голос. Знал, как он звучит, когда Хенджин только проснулся — низкий, чуть хриплый, знал, как он звучит, когда Хенджин злится, сейчас он звучал... спокойно. Феликс медленно, через силу, повернулся. Хенджин стоял в трёх шагах, в чёрной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Волосы были влажными, как будто он только что вышел из душа. На лице — та самая полуулыбка, которую Феликс научился читать. Не улыбка, а маска, за которой ничего нет. — Ты сегодня рано, — сказал Хенджин. — Обычно ты спишь до победного. — Не мог уснуть. — Почему? Феликс опустил взгляд. На часы на своём запястье. Они давили почти физически, как будто ремешок сжимался с каждым ударом сердца. — Часы неудобные, — сказал он. — Давят. Хенджин посмотрел на его запястье. Феликс не снял часы. Он надел их, когда встал. Хенджин знал это. И смотрел так, будто проверял, на месте ли они. Феликс чувствовал этот взгляд — холодный, оценивающий, как у хирурга, который решает, стоит ли резать. — Привыкнешь, — сказал Хенджин. — Идём завтракать. Он развернулся и пошёл на кухню, не дожидаясь ответа. Феликс пошёл за ним. Потому что у него не было выбора. У него никогда не было выбора. Завтрак был тихим. Мать Хенджина сидела напротив, пила зелёный чай и смотрела на них с той же странной надеждой, которую Феликс видел каждый день. Она не говорила ни слова. Просто смотрела на Хенджина, на Феликса, на то, как Хенджин кладёт на тарелку Феликса кусок хлеба с маслом, как поправляет ему воротник, как касается его руки, когда протягивает соль. Такие естественные, такие привычные, что Феликс уже перестал их замечать. Он принимал их как данность, как то, что его кормят, одевают, следят за ним. Как за ценной вещью. — Ты сегодня бледный, — сказала мать Хенджина. Её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты плохо спишь? — Всё хорошо. — Ты вчера не ужинал. — Я не был голоден. — Ты всегда так говоришь, — она покачала головой. — Джинни, ты должен следить, чтобы он ел. — Я слежу, — ответил Хенджин, не глядя на неё. — Он просто капризничает. Мать ничего не сказала. Но в её глазах мелькнул страх, она боялась. Не за себя — за них. Или за то, что они разрушат то, что она пыталась построить. — Я пойду прогуляюсь. — Сказал Феликс, доев завтрак. — На улице холодно, — сказал Хенджин. — Возьми куртку. — Хорошо. Он взял куртку. Не ту, что носил раньше потёртую, в которой ездил на кастинги. А новую, которую Хенджин купил ему на прошлой неделе. Чёрную, длинную, с высоким воротником. Дорогую. Ту, в которой Феликс чувствовал себя не собой. Он вышел на улицу. Снег падал, медленно, почти невесомо. Феликс пошёл по дорожке, ведущей к воротам. Охранник у ворот поднял голову, увидел его, кивнул. Феликс кивнул в ответ. Он не дошёл до ворот. Остановился у старого дуба, росшего в пяти метрах от дома. Прислонился к стволу, достал телефон. Ни одного сообщения. Джисон не писал три дня. Чан больше недели. Он сам не писал им. Не потому что не хотел, а потому что не знал, что сказать. Все же, Феликс убрал телефон. Вдохнул холодный воздух. Выдохнул. В кармане завибрировал телефон. Феликс достал его. На экране, сообщение от Хенджина. «Не задерживайсь. Через час у нас мероприятие». Феликс посмотрел на часы. 9:47. Через час — 10:47. На мероприятие. Очередное. Он не ответил. Убрал телефон в карман и пошёл к дому. Мероприятие было в отеле «Плаза». Тот же самый зал, те же самые люди, те же самые улыбки, которые ничего не значили. Феликс стоял рядом с Хенджином, держа его за руку, и улыбался. Улыбка была идеальной, для тех, кто должен был видеть только то, что он хочет им показать. — Ах, какой красивый молодой человек, — сказала женщина в бриллиантах, глядя на Феликса. — Вы так хорошо смотритесь вместе. Хван, вы наконец нашли того, с кем хотите быть? — Нашёл, — ответил Хенджин, сжимая руку Феликса. — Он делает меня счастливым. Феликс посмотрел на него. На его спокойное лицо, на глаза, в которых не было ни капли лжи. И не мог понять, это правда или очередная игра. — Я тоже счастлив, — сказал он. Он играл. Играл так хорошо, что сам начинал верить. — Ты хорошо держишься. — Отойдя от женщины, сказал Хенджин, наклоняясь к его уху. — Спасибо, — ответил Феликс. — Я стараюсь. — Я знаю. — Хенджин усмехнулся. — Мне нравится, когда ты злишься. Ты становишься живым. — А когда я не злюсь, я мёртвый? — Мёртвый, — Хенджин кивнул. — Но всё равно красивый. Он провёл пальцем по его щеке. Жест был слишком интимным для места, где их могли увидеть. Но Хенджину было всё равно. Он всегда делал то, что хотел. Феликс не отстранился. Не мог. Рука Хенджина скользнула на его затылок, притянула ближе. Губы Хенджина коснулись его виска, коротко, почти невесомо. — Я скоро вернусь, — сказал Хенджин. — Мне нужно поговорить с одним человеком. Посиди здесь. Он ушёл. Феликс остался стоять у колонны, сжимая в руке бокал с шампанским, которое не пил. — Ты странно выглядишь. Голос раздался сбоку. Феликс обернулся. Адель стояла в двух шагах, в красном платье, с бокалом в руке. Её лицо было напряжённым, глаза — колючими. В целом, как обычно. — Нормально, — сказал Феликс. — Ты выглядишь так, будто тебя только что вытащили из воды. — Она шагнула ближе. — Ты здесь, но тебя нет. — Адель, не сейчас. — А когда? — она повысила голос, и несколько человек обернулись. — Когда ты перестанешь притворяться? Когда ты перестанешь быть его тенью? — Я не тень. — Ты — тень. — Она схватила его за руку, сжала так, что костяшки побелели. — Ты был счастливым, Феликс. Ты был живым. Ты ушел из этой жизни. Ты от нее бежал. — Адель указала на зал, и на людей вокруг. — А теперь ты.. Ты даже не злишься на меня, когда я говорю тебе это. Ты просто стоишь и смотришь. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Я хочу, чтобы ты очнулся! — она почти кричала. — Ты не должен быть здесь. Ты не должен быть с ним. Ты сбежал от отца, от всех этих людей, от этого дерьма. А теперь ты вернулся. Почему? Феликс молчал. Он смотрел на Адель, на её глаза, в которых была боль. Она боялась за него. Или боялась, что он станет таким, как она. — Я не могу уйти, — сказал он. — Можешь. — Она сжала его руку. — Ты всегда можешь. Ты просто не хочешь. — Хочу, — его голос дрогнул. — Но я не могу. Он не отпустит меня. — Он не может удерживать тебя силой. — Он удерживает меня по-другому. — Как? Феликс не ответил. Он лишь украдкой посмотрел на часы. Тёмно-синие, с кожаным ремешком. И лишь сглотнул. — Я не знаю, — ответил он. — Но я не могу уйти. Не сейчас. Адель смотрела на него. В её глазах была боль. Та самая, которую он видел у неё на балконе, когда она плакала из-за Хенджина. — Ты влюбился, идиот, — сказала она. — Нет. — Влюбился, — она покачала головой. — Ты влюблён в него, и это делает тебя слепым. Ты не видишь, что он делает с тобой. Ты не видишь, что он тебя уничтожает. — Я вижу. — Тогда почему ты не уходишь? — Потому что я не могу. — Можешь. — Не могу. Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в один шаг, которое Феликс не мог переступить. Адель хотела сказать что-то ещё, но в этот момент из-за колонны появился Хенджин. Он шёл быстро, но спокойно, засунув руки в карманы. Увидев Адель, он замедлил шаг. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел холодный огонь. — Адель, — сказал он, подходя к ним. — Я же предупреждал тебя. — Я не подчиняюсь твоим приказам. — Ты должна. — Он встал между ними, взял Феликса за руку. — Если ты не хочешь проблем для своей семьи. — Ты не сделаешь этого. Ты не настолько жестокий. — Ошибаешься, — ответил Хенджин. — Я могу быть очень жестоким. Особенно когда дело касается того, что моё. Он развернул Феликса к себе. Его рука сжала его плечо, притянула ближе. Поцелуй был коротким, почти целомудренным, но в нём было столько аморальности, что Феликсу стало не по себе сильней. — Мы уходим, — сказал Хенджин, не глядя на Адель. Он потянул Феликса за собой. Через зал, мимо людей, мимо взглядов, мимо всего. Феликс шёл за ним, чувствуя, как его рука сжимает его запястье, как пальцы впиваются в кожу. Он хотел вырваться. Он не мог. — Что она хотела? — Выйдя на улицу, Хенджин отпустил его руку, и развернулся. — Ничего, — ответил Феликс, глядя в сторону. — Не ври мне. — Я не вру. — Тогда скажи мне, о чём вы говорили. — Я сказал, ни о чём, — Феликс повысил голос. — Оставь меня в покое. — Я не оставлю тебя в покое, — Хенджин шагнул ближе. — Я имею право знать, о чем ты говоришь с другими людьми. — Ты не имеешь права! — Имею, — Хенджин дернул его за плечо, заставляя смотреть на себя. — Ты — мой.. парень. — последнее слово он добавил через силу. — И я должен знать, что ты делаешь, с кем ты разговариваешь, что ты чувствуешь. — И как ты это называешь. Забота? — Феликс усмехнулся. — Или называешь это ответственностью? — А как ты это называешь? — Контролем, — ответил Феликс. — Ты хочешь контролировать меня. — Нет, — Хенджин покачал головой. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности. — От кого? — От себя, — ответил Хенджин. — От своих сомнений. От своего желания сбежать. От того, что ты можешь разрушить себя. — Я разрушаю себя? — Феликс повысил голос. — Это ты меня разрушаешь! — Я тебя защищаю, — сказал Хенджин. — Ты просто не хочешь этого видеть. Они стояли друг напротив друга, и их дыхание смешивалось в облаке пара. Феликс смотрел на Хенджина и не узнавал его. Или узнавал, но не хотел в этом признаваться. — Ты следишь за мной, — сказал Феликс. — Ты знаешь, где я. Ты слышишь, что я говорю. Ты... — он поднял запястье, показывая часы. — Ты подарил мне это. Ты сказал, что это подарок. Но это ошейник. — Ты знал? — спросил он, без доли удивления. — Узнал, — ответил Феликс. — Ты думал, я не замечу? — Я думал, ты не снимешь их. — Я не снял. — Знаю, — Хенджин кивнул. — Ты носишь их. Потому что если ты их снимешь, я узнаю. И ты боишься того, что я сделаю. — Что ты сделаешь? — Ничего, — ответил Хенджин. — Я ничего не сделаю. Ты сам себя наказываешь. Он протянул руку и коснулся часов. Пальцы скользнули по ремешку, по циферблату, по запястью Феликса. — Ты носишь их, потому что хочешь, чтобы я знал, где ты, — сказал Хенджин. — Ты хочешь, чтобы я следил за тебя. Ты хочешь, чтобы я контролировал тебя. Потому что если я перестану, ты останешься один. А ты бо-ишься. — Это неправда. — Правда, — Хенджин убрал руку. — Ты как я. Ты просто не хочешь себе в этом признаться. Он развернулся и пошёл к машине. Феликс стоял на месте, глядя ему вслед. Он не знал, правда это или ложь. Он не знал, кто он — жертва или соучастник. Он знал только одно: он не может уйти. Не потому что Хенджин держит его. А потому что он сам не хочет уходить. Утром он проснулся от того, что Хенджин гладил его по голове. Медленно, почти невесомо, как гладят кошку. Феликс открыл глаза и увидел его лицо, спокойное, почти расслабленное, с лёгкой улыбкой в уголках губ. — Доброе утро, — сказал Хенджин. — Доброе, — ответил Феликс. — Ты снял часы, — сказал Хенджин. Утверждение, Феликс почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Я забыл их надеть, — сказал он. — Я устал. — Я знаю, — Хенджин провёл пальцем по его щеке. — Поэтому я не злюсь. Он взял часы с тумбочки, взял руку Феликса, застегнул ремешок на его запястье. Движения были медленными, почти нежными, как будто он делал это каждый день. — Не снимай их больше, — сказал Хенджин. — Я волнуюсь, когда не знаю, где ты. Феликс смотрел на него. На его спокойное лицо, на его руки, которые сжимали его запястье. И не знал, что ответить. Он знал только одно: он не может уйти. Он никогда не сможет уйти.

***

🎶 The Night We Met (Lord Huron)

Стройка замерла. Восемь вечера, бетонные плиты уже не грохотали, краны застыли в неестественных позах, как доисторические животные, застигнутые врасплох. Только редкие лампочки на столбах освещали пустую площадку, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Минхо стоял у ворот, сжимая в руке телефон, и смотрел на экран. Пятнадцатый вызов. Пятнадцатый раз автоответчик. «Абонент недоступен». Минхо сбросил звонок. Убрал телефон в карман. Сунул руки в карманы куртки и уставился на грязный снег под ногами. В голове тишина. Только где-то под рёбрами, на самом дне, пульсировало то, что он пытался игнорировать уже неделю. Не неделю. Гораздо дольше. С тех пор, как Джисон ушёл, хлопнув дверью. С тех пор, как он сказал: «Ты такой же, как все». Уж завтра рождество, а они так и не увиделись. Он не знал, почему снова набирает этот номер. Не знал, зачем приходит к его дому по ночам, смотрит на тёмные окна и уходит, не поднявшись. Не знал, почему внутри, где он так тщательно похоронил все чувства, что-то продолжало шевелиться, как живое. Сынмин появился из-за угла, на ходу застёгивая куртку. Он, как обычно, улыбался. Той своей спокойной, немного грустной улыбкой, которая заставляла Минхо чувствовать себя одновременно лучше и хуже. Лучше, потому что рядом был кто-то, кому не всё равно. Хуже, потому что он не мог ответить тем же. — Ты чего стоишь, как памятник? — Сынмин подошёл, остановился рядом, тоже уставился на грязный снег. — Опять звонил ему? — С чего ты взял? — У тебя лицо такое, — Сынмин пожал плечами. — Как у человека, который только что проиграл в лотерею, хотя даже не покупал билет. — Я не проиграл, — сказал Минхо. — Я просто… не знаю, что дальше. — У тебя есть выбор, — Сынмин повернулся к нему, засунул руки в карманы. — Ты можешь продолжить стоять здесь, смотреть на снег и надеяться, что он сам найдёт тебя. Или можешь пойти со мной выпить. Как нормальные люди, которые переживают кризис. Минхо поднял голову. Посмотрел на Сынмина. На его спокойное лицо, на усталые глаза, на руки, сжатые в кулаки, хотя Сынмин делал вид, что ему всё равно. — Ты это серьёзно? — спросил Минхо. — Предлагаешь мне напиться? — Предлагаю тебе выпить, — поправил Сынмин. — Разницу ты знаешь. Напиться — это когда ты хочешь забыть. Выпить — это когда ты хочешь вспомнить. Что тебе нужно? — Не знаю. — Тогда пойдём. Вспомним. Они пошли пешком. До ближайшего бара было минут двадцать, но ни один из них не предложил сесть в машину. Вечер был холодный, снег скрипел под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Минхо молчал. Сынмин тоже молчал. Они не нуждались в словах — их и так было достаточно. Просто идти рядом, чувствовать, что ты не один. Это было важно. Даже если Минхо не мог себе в этом признаться. Бар был маленький, тёмный, с прокуренным воздухом и дешёвым пивом. Минхо бывал здесь раньше, несколько раз, когда нужно было просто исчезнуть на пару часов. Здесь никто не задавал вопросов. Никто не смотрел с жалостью. Просто стойка, стул, стакан. И тишина. Они сели за столик у окна, заказали по напитку. Сынмин молча поднял стакан, чокнулся, сделал глоток. Минхо последовал его примеру. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди. Хорошо. Надо. — Ты звонил ему сегодня, — сказал Сынмин. — Я каждый день звоню ему, — ответил Минхо, не глядя на него. — И что? Он не отвечает? — Трубку не берет. Не перезванивает. Его телефон отключён. Я даже не знаю, жив ли он. — Ты знаешь, что он жив, — возразил Сынмин. — Ты просто боишься, что он не захочет тебя видеть. — Это одно и то же. — Нет, — Сынмин покачал головой. — Это разные вещи. Он может не хотеть тебя видеть, но это не значит, что он не хочет жить. Ты путаешь. Минхо молчал. Смотрел в стакан, на тёмную жидкость, которая отражала тусклый свет лампы. Внутри закипало что-то, что он не мог контролировать, то, что он так старательно прятал под слоями цинизма и усталости. — Я не знаю, что мне делать, — сказал он наконец. — Я хочу увидеть его. Хочу убедиться, что он в порядке. Но я не могу просто прийти к нему домой и постучать в дверь. Он выгнал меня. Он сказал, что я такой же, как все. — А ты такой же? — Не знаю. — Врёшь, — Сынмин усмехнулся, но в усмешке не было злости. — Ты знаешь, что ты не такой. Но ты боишься, что если ты признаешь, что ты другой, тебе придётся что-то делать. А ты не привык делать. Ты привык ждать. — Я не жду. — Ждёшь, — Сынмин подался вперёд, положил локти на стол. — Ты ждёшь, что он сам вернётся. Ждёшь, что он позвонит. Ждёшь, что всё решится само собой. Но это не решится, Минхо. Никогда не решается само собой. — А что я должен сделать? — Минхо повысил голос, ударил кулаком по столу так, что стаканы подпрыгнули. — Прийти к нему домой, упасть на колени и умолять его вернуться? Он не захочет меня слушать. Он не хочет меня слушать. — А ты спрашивал? — Что? — Ты спрашивал его, хочет ли он тебя слушать? — Сынмин смотрел на него спокойно, без тени осуждения. — Или ты просто решил за него? Минхо молчал. Смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, на стакан, который он чуть не разбил. Внутри всё кипело. Он боялся, что если попробует, то потерпит неудачу. Что Джисон снова скажет ему «нет». Что он снова останется один. Со своей пустотой, которую он так старательно заполнял. — Я боюсь, — признался он. — Знаю, — Сынмин кивнул. — Я вижу. — Ты тоже всегда видишь. — Тыы не умеешь врать. — Сынмин откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. — Ты думаешь, что умеешь. А ты просто прячешься. За работой, за молчанием, за тем, что ты никогда не говоришь о том, что чувствуешь. Но когда ты смотришь на меня или на него, я вижу всё. — И что ты видишь? — Одиночество, — сказал Сынмин. — Такое же, как у меня. Только ты боишься признать его. А я нет. Они замолчали. В баре играла тихая музыка, кто-то смеялся за соседним столиком, бармен протирал стаканы. Обычный вечер. Обычные люди. Обычная жизнь. Минхо смотрел на Сынмина и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, прорастает что-то, чего он не хотел чувствовать. — Ты красивый, — вдруг сказал Сынмин. Минхо замер. Не ожидал. Не сейчас. Не здесь. — Что? — Ты слышал, — Сынмин улыбнулся, но в улыбке не было насмешки. — Ты красивый. И я не первый, кто это говорит. Но ты единственный, кто этого не замечает. Ты ходишь по жизни, как будто тебе всё равно, что о тебе думают. А я хочу, чтобы ты знал. — Зачем ты это говоришь? — Потому что я хочу, чтобы ты понял, — ответил Сынмин, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Ты мне очень нравишься, Минхо. С того самого дня, как я тебя увидел. Ты не такой, как все. Ты не притворяешься. Ты просто… есть. Минхо смотрел на него. На его спокойное лицо, на его глаза, в которых больше не было улыбки. Была правда. И это было страшнее. — Я не знал, — сказал Минхо. — Знал, — Сынмин покачал головой. — Ты всегда знал. Ты просто не хотел думать об этом. Потому что думать об этом значило бы что-то делать. А ты не привык делать. — Сынмин… — Не надо, — перебил его Сынмин. — Я не жду ответа. Я просто хочу, чтобы ты знал. Чтобы ты не думал, что я рядом только потому, что мне нужна компания. Ты мне нужен, Минхо. Но не так, как я хотел бы. — А как? — Как друг, — ответил Сынмин. — Я хочу быть твоим другом. Таким, который не уйдёт, когда тебе плохо. Таким, который будет рядом, даже если ты не просишь. — Ты был рядом, — сказал Минхо с улыбкой. — Всегда. — Знаю, — Сынмин кивнул. — И я хочу, чтобы ты знал: я не жалею об этом. Ни о чём не жалею. Но я хочу, чтобы ты перестал врать себе. — О чём? — О нём, — Сынмин посмотрел ему в глаза. — Ты любишь его, Минхо. Ты не хочешь это признавать, потому что боишься, что если признаешь, то потеряешь контроль, как с Хэсу, про которого ты мне рассказывал. Но ты уже потерял его. Ты потерял его в тот день, когда встретил его снова. Ты потерял его, когда он ударил тебя. Ты потерял его, когда он сбежал из больницы. Ты потерял его, когда он ушёл из твоей квартиры. Ты потерял его, и ты хочешь вернуть. — Я не умею любить, — выдавил он. — Я не умею быть рядом. Я не умею… — Умеешь, — перебил Сынмин. — Ты просто боишься. Ты боишься, что если откроешься, то сделаешь больно. Но ты уже делаешь больно. Ты делаешь больно себе. И ты делаешь больно ему. — Я не хочу делать ему больно. — Тогда иди к нему, — сказал Сынмин. — Иди и скажи ему всё. Скажи, что ты боишься. Скажи, что ты не знаешь, как любить. Скажи, что ты не умеешь быть рядом. Но скажи ему, что ты хочешь научиться. — А если он не захочет меня слушать? — Тогда ты попробуешь снова, — ответил Сынмин. — И снова. И снова. Пока он не поймёт, что ты не уйдёшь. Минхо смотрел на него. На его спокойное лицо, на его руки, сжатые в кулаки. На его глаза, в которых была боль. Но не его боль. Сынмина. Он сделал больно ему. Не специально. Просто потому, что не мог дать того, что Сынмин хотел. — Ты не должен был говорить мне это, — сказал Минхо. — Должен был, — Сынмин покачал головой. — Я должен был сказать тебе, чтобы ты знал. Чтобы ты не думал, что я рядом только потому, что мне нужна компания. Ты мне нужен, Минхо. Но я знаю, что ты нужен ему больше. — Сынмин… — Не надо, — перебил он. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Я знаю, что ты не можешь дать мне то, что я хочу. Но я хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если для этого тебе нужно быть с кем-то другим. — Я не знаю, буду ли я счастлив, — сказал Минхо. — Я не знаю, что такое счастье. — Тогда иди и узнай, — ответил Сынмин. — Иди и попробуй. И если не получится — ты всегда можешь вернуться. Я буду здесь. Я всегда буду здесь. Минхо сидел, сжимая стакан, и смотрел на Сынмина. На его спокойное лицо, на его усталые глаза, на его руки, которые дрожали, хотя он старался этого не показывать. — Почему ты это делаешь? — спросил Минхо. — Почему ты помогаешь мне, если я не могу дать тебе то, что ты хочешь? — Потому что я не хочу, чтобы ты страдал, — ответил Сынмин. — Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня с сожалением. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня с улыбкой. Даже если эта улыбка будет не для меня. — Он замолчал. Отпил алкоголя. Поставил стакан на стол. — Иди, — сказал он. — Иди к нему. — А ты? — А я посижу здесь. Допью. Пойду домой. У меня завтра смена. Как обычно. — Сынмин… — Иди, — повторил он. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Минхо встал. Посмотрел на Сынмина. На его улыбку, которая больше не была спокойной. Она была грустной. Почти печальной. — Спасибо, — сказал Минхо. — За всё. — Не за что, — ответил Сынмин. — Просто иди. Пока я не передумал. Счастливого рождества! Минхо развернулся. Пошёл к выходу. У двери остановился. Обернулся. Сынмин сидел за столиком, сжимая в руке стакан, и смотрел на него. Их взгляды встретились. Сынмин улыбнулся. Той самой улыбкой, которая заставляла Минхо чувствовать себя одновременно лучше и хуже. — Сынмин, — сказал Минхо. — Что? — Ты найдёшь кого-то, — сказал Минхо. — Ты найдёшь кого-то, кто сможет дать тебе то, что ты хочешь. Кто сможет быть с тобой. — Знаю, — ответил Сынмин. — Но сейчас я хочу, чтобы ты нашёл кого-то, кто сможет быть с тобой. Минхо кивнул. Толкнул дверь. И вышел на улицу. Снег всё ещё падал, медленно, почти невесомо. Минхо стоял на улице, смотрел на пустую дорогу, на фонари, на снег, который покрывал всё вокруг белым саваном. Он достал телефон. Набрал номер Джисона. Автоответчик. «Абонент недоступен». Минхо посмотрел на звёзды. Они были едва видны за облаками, но он знал, что они есть. Где-то там, высоко, они горели, не обращая внимания на его боль. — Я иду, — сказал он тихо. — Я иду к тебе. Даже если ты не хочешь меня видеть.

🎶 Count to Ten (Denis Stelmakh)

Снег падал, медленно, почти невесомо, как будто время замедлилось, чтобы дать ему шанс. Минхо стоял у цветочного ларька на углу, сжимая в руках маленький горшок с живым кактусом. Он не знал, зачем купил его. Просто увидел — зелёный, колючий, живучий, такой же, как Джисон. Символично. Или глупо. Он не мог решить, что хуже. — Молодой человек, вы будете брать? — спросила продавщица, кутаясь в шарф. — Мы закрываемся. — Да, — ответил Минхо, протягивая деньги. — Заверните, пожалуйста. Как подарок. — Рождество? — улыбнулась женщина. — Что-то вроде того. Он взял пакет, сунул в карман куртки. Вспомнил, что вот вот наступит Рождество. Вспомнил, что в этом году он не планировал никого поздравлять. Вспомнил, что этот кактус — единственный подарок, который он купил за последние три года. И что он, скорее всего, так и не будет вручён. Он пошёл к дому Джисона. Быстрым шагом, почти бегом. Снег хрустел под ногами, ветер бил в лицо, но он не замечал холода. Внутри было горячо, почти липко, как перед операцией, которую ты не хочешь делать, но должен. Он знал, что Джисон не откроет. Знал, что он будет стучать, стоять под дверью, чувствовать себя идиотом. Но он должен был попытаться. Должен был. Он подошёл к дому, поднялся на третий этаж. Перед дверью Джисона, той самой, что он запомнил навсегда. Свет в окне горел. Это была единственная надежда. Свет. Значит, он дома. Значит, он жив. Минхо постучал. Раз. Два. Три. Тишина. Он постучал громче. — Джисон! — позвал он. — Открой! Я знаю, что ты дома! Я видел свет! Тишина. Только ветер завывал в подъезде, забираясь под куртку. Минхо постучал сильнее — кулаком, почти ломая костяшки. Дверь не поддавалась. — Джисон, чёрт возьми! — он ударил ногой по двери. — Открой! Мне нужно с тобой поговорить! Я пришёл… я пришёл извиниться! Я всё тебе объясню! Открой! Ничего. Он прислонился лбом к холодному дереву. Закрыл глаза. Внутри закипало, всё, что он копил неделями, выплёскивалось наружу. — Джисон, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Пожалуйста. Я не могу… я не могу без тебя. Я знаю, что я облажался. Знаю, что я не должен был врать. Знаю, что я должен был сказать тебе всё сразу. Но я боялся. Я боялся, что ты уйдёшь. И ты ушёл. А я… я не знаю, что мне делать. Тишина. Только его дыхание, белое облако в холодном воздухе. Минхо достал телефон, набрал Феликса. Гудки, долгие, бесконечные. — Да? — голос Феликса был сонным, хриплым. — Минхо? Что случилось? — Я у его двери, — сказал Минхо. — Свет горит, но никто не открывает. Я стучу уже десять минут. Он не отвечает. Я не знаю, что делать. Приезжай, Феликс. Пожалуйста, приезжай. — Я сейчас буду. Сбросил. Минхо стоял у двери, сжимая телефон в руке, и ждал. Ждал, как никогда не ждал никого. Каждая минута длилась вечность. Феликс приехал через пятнадцать минут. Он вылетел из машины, даже не заглушив двигатель, подбежал к Минхо. Его лицо было бледным, глаза испуганными. — Что случилось? — Я не знаю, — ответил Минхо. — Я стучу, кричу, он не отвечает. Свет горит. Я видел его в окне. Он там, но он не открывает. У тебя есть ключи? — Нет. Феликс подошёл к двери. Постучал. Тишина. Он постучал громче. — Джисон! Это я! Феликс! Открой! Ничего. Феликс повернулся к Минхо. — Что мы будем делать? — Не знаю, — ответил Минхо. — Я не знаю, что делать. Он снова подошёл к двери. Прижался ухом к холодному дереву. Тишина. Но где-то внутри, он слышал музыку. Тихую, почти неразличимую. Знакомую. Ту самую, которую слушал Джисон по ночам, когда не мог уснуть. — Он там, — сказал Минхо. — Я слышу музыку. — Тогда почему он не открывает? — Не знаю. Минхо снова ударил по двери. Крикнул: — Джисон, чёрт возьми, открой! Я не уйду, пока ты не откроешь! Я буду стоять здесь всю ночь! Я буду стоять здесь до утра! Ты слышишь?! Тишина. Только музыка, приглушённая, почти неразличимая. Минхо опустился на колени. Прислонился лбом к двери. Закрыл глаза. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, открой. Он сидел так, не двигаясь, не зная, сколько времени прошло. Феликс стоял рядом, сжимая кулаки, и смотрел на него. Он не знал, что сказать. Не знал, что делать. — Минхо, — сказал он наконец, — может быть, нам нужно вызвать полицию? — Нет, — ответил Минхо. — Я сам. Я сам открою эту дверь. Он встал. Отступил на шаг. Собрался с силами. И ударил ногой по двери. Дверь выдержала. Он ударил снова — сильнее. И снова. И снова. Феликс смотрел, как Минхо бьёт дверь, как его кулаки кровоточат, как он не останавливается. Не останавливается. Наконец дверь поддалась. С треском, с хрустом, с каким-то звериным воплем, который вырвался из груди Минхо. Он влетел в квартиру, споткнулся о порог, но удержался на ногах. Внутри было тихо. Музыка всё ещё играла, но она казалась приглушённой, как через вату. В воздухе висел запах — дыма, пыли, и чего-то ещё, сладкого, почти тошнотворного. Феликс вошёл за ним. Они стояли в коридоре, смотрели на дверь Джисона, которая была закрыта. — Джисон! — крикнул Феликс. — Мы здесь! Мы пришли! — Тишина. Он подошёл к двери. Постучал. Ничего. — Открой, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Ничего. Внутри было тихо, но Феликс чувствовал, что он там. Он чувствовал его присутствие, его дыхание, его боль. Он прижался ухом к двери. Тишина. И вдруг он услышал всхлип. Тихо, почти беззвучно, но он услышал его. — Джисон, — сказал он. — Мы здесь. Мы не уйдём. Мы будем стоять здесь, пока ты не откроешь. Тишина. Только всхлип, который становился громче, как будто Джисон больше не мог сдерживаться. Феликс повернулся к Минхо. Его глаза были полны слёз. — Он плачет, — сказал он. — Я слышу, как он плачет. — Я тоже слышу, — ответил Минхо. — Я тоже слышу. Он подошёл к двери. Прислонился лбом к холодному дереву. — Джисон, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я знаю, что ты слышишь меня. Я знаю, что ты не хочешь открывать. Но я прошу тебя: открой. Пожалуйста. Я не могу… я не могу жить без тебя. Я знаю, что я облажался. Я знаю, что я должен был сказать тебе всё с самого начала. Но я не мог. Я боялся. Я боялся, что если ты узнаешь правду, ты уйдёшь. И ты ушёл. А я… я не знаю, что мне делать. Я не знаю, как жить без тебя. Я не знаю… — Он замолчал. Его голос сорвался, превратился в хриплый шёпот. Внутри закипало всё, что он копил. Всё, что он прятал под слоями цинизма и усталости. — Джисон, я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя. Я никогда не говорил это никому. Я не умею говорить это. Я не умею любить. Я не умею быть рядом. Но я хочу научиться. Я хочу научиться, потому что я не могу без тебя. Я не могу без тебя. Тишина. Только всхлип, который стал громче. Феликс смотрел на Минхо, и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, разрывается что-то. Он не знал, что сказать. Не знал, что сделать. Он просто стоял рядом, чувствуя, как его друг плачет за дверью, как Минхо ломается перед ним. — Минхо, — сказал он тихо. — Минхо, может быть, нам нужно… — Нет, — перебил Минхо. — Нет, я не уйду. Я не уйду, пока он не откроет. Он снова ударил по двери. С силой, с отчаянием, с той же яростью, с которой он ломал дверь в подъезде. — Джисон! — закричал он. — Открой, чёрт возьми! Я не уйду! Я не уйду, даже если ты убьёшь меня! Я буду стоять здесь, пока ты не откроешь! Я буду стоять здесь до утра! Ты слышишь?! Он ударил снова. И снова. И снова. — Я люблю тебя, слышишь?! — кричал он, срывая голос. — Я люблю тебя. Ты слышишь?! Внутри комнаты всё плыло. Джисон сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, сжимая в руке телефон, который давно разрядился. Весь пол был запачкан кровью, а на полу валялись осколки, от той самой рамки с фоткой. В голове шумело, не от музыки, от мыслей. Голоса. Воспоминания. Боль. Всё смешалось в одно вязкое, липкое месиво, которое душило его изнутри. Он не знал, сколько прошло времени. Он слышал их, стук, крики, мольбы. Слышал голос Минхо, который ломал дверь. Слышал Феликса, который звал его по имени. Но он не мог открыть. Не мог. Потому что если он откроет, он увидит их. Увидит их лица, их глаза, их боль. И не сможет выдержать. Он обхватил колени руками, уткнулся лицом в них. Всхлип вырвался из горла, как у зверя, которого загнали в угол. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, невыносимые. Он не знал, сколько ещё сможет так сидеть. Не знал, сколько ещё сможет дышать. Всё было слишком. Слишком больно. Слишком много. Внутри пустота, бесконечная, как чёрная дыра. И он не видел выхода. Никакого. Только темнота. Только тишина. Только боль, которая душила его изнутри. Джисон поднял голову. Посмотрел на свои руки, на свои пальцы, которые дрожали. На свои запястья, на которых уже не было синяков, но он помнил их. Помнил каждое прикосновение. Каждый удар. Каждое слово, которое выжигало его изнутри. — За что? — прошептал он. — За что мне это? Он сжал кулаки. Всхлипнул. И снова уткнулся лицом в колени. Стук прекратился. Тишина наступила в коридоре такая гулкая, что она, казалось, оглушала сильнее криков. Минхо стоял у двери, прислонившись лбом к холодному дереву, тяжело дыша. Его кулаки были разбиты в кровь, костяшки содраны, но он не чувствовал боли. Не сейчас. Не здесь. — Минхо, — сказал Феликс тихо. — Ты как? — Никак, — ответил Минхо. — Я никак. — Минхо, может быть, нам нужно… — Нет, — перебил Минхо. — Я сказал нет. Он отступил на шаг. Посмотрел на дверь. На ручку, которая была обычной, старой, дешёвой. Такой, которую можно сломать. Если очень постараться. — Минхо, — сказал Феликс, — что ты делаешь? — Я делаю то, что должен был сделать давно, — ответил Минхо. Он разбежался. Ударил плечом в дверь. С треском, с грохотом, с каким-то звериным воплем, который вырвался из его груди. Дверь выдержала. Он ударил снова. И снова. И снова. — Минхо, остановись! — крикнул Феликс, пытаясь оттащить его. — Ты сломаешь себе плечо! — Мне плевать! — закричал Минхо. — Мне плевать на моё плечо! Я должен открыть эту дверь! Я должен открыть эту дверь! С последним ударом дверь поддалась. С треском, с хрустом, она распахнулась внутрь. Минхо влетел в комнату, споткнулся о порог, упал на колени. И замер. Воздух в комнате словно застыл, став вязким, почти осязаемым, как старая патока. Запах, который витал в этом пространстве, был пронизывающим, сладковато-горьким, смесью табачного дыма, дешёвых духов и чего-то ещё — едкого, металлического, что резало ноздри и застревало в горле. Минхо знал этот запах. Он чувствовал его в операционной, когда вскрывал грудную клетку пациента, чтобы добраться до сердца. Это был запах крови. Но здесь он был другим, тягучим, смешанным с холодом, который струился из приоткрытого окна. Запах конца. Запах умирания. Комната была погружена в полумрак. Только тусклая лампа на столе отбрасывала желтоватый свет, выхватывая из темноты очертания вещей: разбросанные листы бумаги, пустые бутылки, грязные стаканы. На полу, у самой кровати, лежал Джисон. Вокруг открытые шприцы и кровь. Его тело было неестественно вытянуто, руки безжизненно раскинуты в стороны, словно он хотел обнять весь мир, но мир отвернулся от него. Его лицо было бледным, почти белым, как у восковой фигуры. Глаза закрыты, ресницы слегка подрагивают, но в них больше не было жизни, только тени, которые медленно угасали. Минхо смотрел на него, не дыша, не двигаясь. Он не мог поверить. Не мог осознать. Это был не Джисон. Не тот Джисон, который ударил его на улице. Не тот, который сидел с ним на асфальте и смотрел на звёзды. Не тот, который плакал у него на руках, рассказывая о Сокджине, о детдоме, о том, как он выжил. Это был кто-то другой. Пустая оболочка, которую оставили после того, как всё живое ушло. — Нет, — прошептал Минхо. — Нет, нет, нет… Он подполз к нему на коленях, не замечая осколков стекла, которые впивались в кожу. Схватил его за плечи, притянул к себе, прижал к груди. Тело Джисона было холодным, почти ледяным. Его дыхание было слабым, прерывистым, как будто он с трудом удерживал жизнь в себе. — Джисон, — сказал Минхо, и его голос сорвался на хрип. — Джисон, открой глаза. Пожалуйста. Открой глаза. Я здесь. Я здесь, слышишь? Я не уйду. Я не уйду, слышишь? Я не уйду, даже если ты прогонишь меня. Он тряс его, пытаясь разбудить. Джисон не реагировал. Только его веки слабо подрагивали, как у спящего. Но Минхо знал, что он не спит. Он знал, что это не сон. Он знал, что Джисон умирает. — Позвони в скорую! — закричал Минхо, поворачиваясь к Феликсу, который застыл в дверях. — Позвони в скорую, блять! Феликс не двигался. Стоял, прижавшись спиной к косяку, и смотрел на них — на Минхо, который держал Джисона в руках, на Джисона, который лежал без движения, и не мог пошевелиться. Не мог заставить себя сделать хоть шаг. — Феликс! — закричал Минхо. — Позвони в скорую, я сказал! Феликс вздрогнул, вышел из оцепенения. Вытащил телефон, с трудом разблокировал его, дрожащими пальцами набрал номер. — Скорая, — сказал он. — Скорая, приезжайте. Мой друг… мой друг… Он не мог договорить. Слова застряли в горле, превратились в комок, который мешал дышать. Он слышал голос диспетчера, который что-то спрашивал, но не мог ответить. Минхо выхватил у него телефон. — Улица Парковая, дом два, квартира пять, — сказал он чётко, почти механически. — Парень лежит без сознания, не дышит. Я попытаюсь его реанимировать. Приезжайте как можно быстрее. Он сбросил звонок, отбросил телефон в сторону. Начал делать искусственное дыхание. Сдавливал грудную клетку Джисона, раз за разом, не останавливаясь. Его руки дрожали, но он не мог остановиться. Если он остановится, всё будет кончено. Если он остановится, он потеряет его навсегда. — Дыши, — шептал он. — Дыши, Джисон. Пожалуйста. Дыши. Я не смогу без тебя. Я не смогу без тебя. Ты слышишь меня? Я люблю тебя. Я люблю тебя, и я не позволю тебе умереть. Ты слышишь? Я не позволю тебе умереть! Он продолжал реанимацию, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в горле. Чувствуя, как каждая секунда тянется вечность. Чувствуя, как жизнь уходит из Джисона. Всё слилось в один бесконечный, невыносимый миг.