Катарсис

***

🎶 Is There Someone Else? (The Weeknd)

Строчка медленно ползла вверх. Минхо смотрел на нее уже минут десять, но экран не менялся, на нем все та же таблица с цифрами, все те же графики, все тот же бесконечный, однообразный отчет. Он сидел в бытовке, на шатком стуле, который скрипел при каждом движении, и пытался заставить себя работать. Не получалось. В голове было тихо и шумно одновременно. Тихо, потому что мысли разбегались, как только он пытался за них ухватиться. Шумно, потому что внутри, под ребрами, продолжало гудеть то, что он пытался заглушить работой, алкоголем, бесконечными чашками кофе, который давно остыл и стоял нетронутым. Джисон ушел. Минхо возвращался с работы, открывал дверь, а в квартире было пусто. Диван пустой, плед сложен, кружка вымыта и стоит на сушилке. Как будто Джисона никогда и не было. — Эй, начальник, — голос вырвал его из мыслей. — Ты оглох, что ли? Минхо поднял голову. В дверях бытовки стоял Сынмин, его напарник, с каской набекрень и неизменной улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Он держал в руке две пачки сигарет и термос. — Я стучу уже минуту, — сказал Сынмин, заходя внутрь. — Думал, ты уснул с открытыми глазами. Или в кому впал. Мне тогда твою зарплату будут платить? — Иди ты, — буркнул Минхо, отодвигая отчет. — Иду, иду. — Сынмин плюхнулся на стул напротив, поставил термос на стол. — Ты какой-то кислый сегодня. Давно я тебя таким не видел. — Нормальный я. — Ага, — Сынмин усмехнулся. — И отчет ты уже два часа «читаешь». Сынмин протянул ему пачку сигарет. Минхо взял, закурил, сделал глубокую затяжку. Дым заполнил легкие, выжег хоть какую-то часть той пустоты, что разливалась внутри. Нет, Минхо не курил, но отчего то, у него в кармане теперь всегда была полу пустая пачка. Сынмин закурил тоже, не спрашивал, в чем дело. Сидел рядом, курил, смотрел в окно на стройку, где громоздились бетонные плиты, торчала арматура, копошились люди в жилетах. Сынмин появился на объекте полгода назад. Пришел, как и многие, без опыта, без связей, без надежды на что-то лучшее. Но в отличие от других, он не ныл, не жаловался, не пытался переложить свою работу на кого-то другого. Он просто работал и улыбался. Эта улыбка поначалу бесила Минхо. Казалась фальшивой, натянутой, как у тех, кто притворяется счастливым, потому что боится показать настоящую боль. Потом он привык. Потом начал замечать, что Сынмин улыбается по-настоящему. Негромко, неярко, но искренне — когда смотрит на закат, когда пьет кофе по утрам, когда кто-то шутит, когда Минхо садится рядом. Последнее Минхо не замечал или не хотел замечать. — Ты не из-за стройки паришься, — сказал Сынмин, стряхивая пепел. — Я тебя знаю. У тебя на личном что то. — С чего ты взял? — Я строитель, который умеет смотреть, — Сынмин пожал плечами. — Иногда это полезнее, чем уметь строить. — Ты поэтому так быстро поднялся? — с сарказмом спросил Минхо. — Потому что умеешь смотреть? — Я поднялся, потому что ты меня подтянул, — поправил Сынмин. — Начальник участка заметил, как мы работаем. И решил, что паре толковых парней можно доверить больше. — Мы не пара. — Я в курсе, — Сынмин усмехнулся, но вышло не совсем искренне, даже как то грустно. — Я о работе. — Ладно, — Минхо затушил сигарету. — Что там по отчету? — А ты не слушал, да? — Не слушал. — Я так и знал. Поэтому принес термос. Слушай, начальник, — Сынмин подался вперед, положил локти на стол. — Ты можешь мне не рассказывать, что стряслось. Но если тебе нужно выговориться; я тебя послушаю. Минхо смотрел на него. На его спокойное лицо, на усталые глаза, на руки, в которых Сынмин крутил зажигалку. И думал о том, что этот парень, которого он знал всего полгода, видел его чаще, чем родной отец. Видел его уставшим, злым, разбитым. И просто сидел рядом, курил, молчал. Почему? Минхо не понимал. Не верил в бескорыстную доброту. Слишком много раз его использовали, чтобы он мог поверить, что кто-то просто так, за красивые глаза, готов его слушать. — Ты странный, — сказал Минхо. — Это ты странный, — ответил Сынмин. — Я нормальный. А ты ходишь с таким видом, будто должен весь мир спасти, а потом жалеешь, что не можешь. Я тебя предупреждал не раз — не бери на себя лишнее. Ты не можешь спасти всех. — Я никого не спасаю. — А кто тогда жил у тебя неделю? Кому ты завтраки готовил? Кому лекарства доставал? — Даже с неким наездом спросил Сынмин. — Откуда ты знаешь? — Ты пропадал на обедах. Закупался продуктами, в два раза больше. И выглядел так, будто на тебе кто-то ездит верхом. Я думал, у тебя роман, а потом понял.. ты просто не умеешь отказывать. — Я умею. — Не умеешь. — Сынмин покачал головой. — Ты как та собака, которая тащит раненого птенца в зубах. Даже если птенец уже мертв. — Он не мертв. — А кто он? — Рука ударилась о стол, со звоном, Сынмин не ожидал, что получится так громко, и мгновенно увел взгляд. Минхо молчал. Смотрел на свои руки, которые держали скальпель, которые могли бы спасать жизни. И которые теперь таскают бетонные блоки. — Его зовут Джисон, — сказал он наконец. — Я знал его раньше. Когда был практикантом в больнице. Его привезли после... после того, как его избили. Почти до смерти. Он лежал в коме, врачи не давали гарантий. А я сидел рядом, потому что не мог спать. Боялся, что он умрет, пока я сплю. Сынмин слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, только в глазах мелькало что-то похожее на... сожаление? Или Минхо выдумывал? Он уже не хотел читать чужие эмоции, если только это не были эмоции пациентов, чьи диагнозы он выписывал. А здесь был не диагноз. — Он выжил, — продолжал Минхо. — Пришел в себя. Начал ходить. Я помогал ему. А потом он сбежал. Оставил записку: «Спасибо. Не ищи». И я не искал. — Он сказал это с задержкой, ведь то не являлось правдой. — Он сам нашел меня, — Минхо усмехнулся, но усмешка вышла кривой, больной. — Ударил по лицу на улице. Я его облил из лужи. Он разозлился. Я не узнал, его сразу. А потом признал. — Судьба, — тихо сказал Сынмин, куда то в сторону. — Не, везение. — Минхо покачал головой. — Это я искал. Всю жизнь. Просто не хотел себе признаваться. — И что теперь? Он ушел? — в глазах мелькнула надежда. — Ушел. — Навсегда? — Не знаю, — Минхо провел рукой по лицу, сбрасывая усталость. — Но я не могу его вернуть. Не имею права. — Это ты так думаешь. — А ты как думаешь? Сынмин помолчал. Закурил новую сигарету, выпустил дым в потолок. В бытовке было тихо, только слышно, как где-то за стеной работает генератор и перекликаются рабочие. — Я думаю, — сказал он наконец, — что ты слишком много думаешь. О том, что правильно, а что нет. О том, что имеешь право, или нет. О том, что будет, если ты сделаешь шаг, и что будет, если не сделаешь. А жизнь, она... она не ждет. — И что мне по твоему делать? — То, что велит сердце. Или что там у тебя вместо сердца? — Сынмин усмехнулся. — Реанимация? Аппарат искусственного кровообращения? — Иди ты. — Иду, иду, — Сынмин встал, потянулся, хрустнул позвоночником. — Мне пора. А ты сиди, думай. Только долго не сиди, а то срастешься со стулом. — Сынмин, — окликнул его Минхо, когда тот уже взялся за ручку двери. — Спасибо. Сынмин обернулся. Посмотрел на него долгим, странным взглядом, как будто хотел что-то сказать, но передумал. Улыбнулся той своей улыбкой, спокойной, но немного грустной. — Всегда пожалуйста, начальник. — Он открыл дверь, но не вышел. Замер на пороге. — И знаешь... если ты когда-нибудь захочешь поговорить не о нем, а о себе... я буду рад послушать. Дверь закрылась. Минхо остался один. Сидел, смотрел на пустой стул напротив, на окурок, который Сынмин забыл затушить, на термос, который так и не открыл. «Если ты захочешь поговорить не о нем, а о себе... я буду рад послушать». Что это было? Дружеская поддержка? Или что-то большее? Минхо не знал. Не умел различать. Слишком долго он смотрел на людей как на пациентов, на коллег, на попутчиков. Слишком долго он избегал близости, боясь, что она превратится в зависимость, а зависимость в нож в руке. Он взял термос, налил кофе. Сделал глоток, но вкуса почти не почувствовал. «Что ты делаешь, Минхо? — спросил он себя. — Зачем ты впускаешь в свою жизнь людей, которых потом теряешь? Сначала Хэсу. Потом Джисон. Теперь... кто следующий?» Он поставил термос. Уткнулся взглядом в отчет. Цифры плыли перед глазами, складывались в другие цифры: даты, часы, минуты. Семьсот тридцать дней в колонии. Четыре года с Хэсу. Полгода с Сынмином. Неделя с Джисоном. Все сроки. Все кончаются. Все заканчиваются. Телефон завибрировал. Минхо не хотел смотреть, но рука сама потянулась. На экране высветилось имя: Хенджин. Минхо принял вызов, даже не успев подумать. — Да? — Ты занят?

***

Феликс смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Темно-синий костюм, идеальной посадки, сшитый на заказ в той самой мастерской, куда его отец водил его в шестнадцать лет, перед первым выпускным. Белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу, без галстука, Хенджин сказал, что так «менее официально, более расслабленно». Часы на запястье, подарок матери, которые он надевал только в особых случаях. Волосы уложены назад, открывают лоб, делают его старше, серьезнее, почти чужим. «Ты похож на принца, — сказал бы Джисон, если бы был рядом. — На принца, который едет на казнь». Джисона не было. Джисон ушел от Минхо, вернулся в свою комнату, заперся и не выходил второй день. Феликс заходил к нему утром, дверь была заперта, из-за нее доносилась тихая музыка и запах дыма. Он не стал ломиться. Не имел права. Он и так слишком много требовал от друга в последнее время. «Сегодня важный день, — сказал себе Феликс, отрывая взгляд от зеркала. — Сегодня ты знакомишься с семьей Хенджина. Официально. Как его парень. Как тот, с кем он, возможно, проведет жизнь. Или хотя бы год. Или хотя бы месяц, пока ему не надоест». Он знал, что это игра. Знал, что Хенджин не любит его. Знал, что договор, который они заключили в ресторане, был не про любовь, а про выгоду. Но внутри, где-то глубоко, под слоями цинизма и усталости, жила глупая, наивная надежда. Та самая, которую он пытался убить, но которая каждый раз воскресала, стоило Хенджину посмотреть на него определенным взглядом. Или взять за руку. Или просто быть рядом. Феликс взял телефон. Набрал сообщение Хенджину: «Я готов. Во сколько заезжать?» Отправил. Смотрел на экран, на синюю галочку, которая загорелась через секунду. Прочитано. Но ответа не было. Секунда. Две. Пять. Десять. Феликс ждал, сжимая телефон в руке, и чувствовал, как напряжение растет внутри, как сжимается горло, как сердце начинает биться быстрее. Может быть, он занят. Может быть, он с отцом. Может быть, он просто не хочет отвечать, потому что они увидятся через час, и зачем писать, если можно поговорить лично? Феликс знал эти отговорки. Он сам их себе придумывал каждый раз, когда Хенджин игнорировал его. И каждый раз они работали ровно до того момента, пока реальность не разбивала их вдребезги. Он прошел на кухню, налил себе стакан воды. Выпил залпом, не чувствуя вкуса. Посмотрел на часы — пятнадцать минут седьмого. Ужин в восемь. Ресторан в центре, тот самый, где они уже были. «Ла Перла». Хенджин сказал, что его родители любят это место. Что там подают лучшие стейки в городе. Что отец всегда заказывает одно и то же, а мать пьет только белое вино, и чтобы не слишком холодное. «Ты должен произвести хорошее впечатление, — сказал Хенджин, позвонив ему, дня три назад. — Не позорь меня». Феликс не собирался позорить. Он репетировал эту встречу, придумывал ответы на возможные вопросы, учился улыбаться улыбкой, которая не вызывает подозрений, подбирал слова, жесты, интонации. Это была роль. Самая важная в его жизни. И он должен был сыграть ее безупречно. Телефон молчал. Феликс набрал Хенджина снова. На этот раз не сообщение, а звонок. Гудки. Один, два, три. Сбросил. Набрал снова. Голос на автоответчике: «Хван Хенджин не может ответить на звонок. Оставьте сообщение после сигнала». Феликс сбросил, не оставляя сообщения. «Может быть, он в душе, — подумал он. — Или разговаривает с отцом. Или забыл телефон в машине». Он знал, что врет себе. Но продолжал верить, потому что не верить было страшнее. В семь тридцать он оделся. Поправил воротник рубашки, одернул пиджак, проверил, на месте ли бумажник, ключи, телефон. В зеркале отражался чужой человек: красивый, уверенный, спокойный. Тот, кого Феликс хотел бы быть. Тот, кем он никогда не станет. «Я готов», — написал он снова. «Ты где?» Прочитано. Молчание. В семь сорок пять он вышел из квартиры. В коридоре было тихо, Джисон все еще сидел в своей комнате, не подавая признаков жизни. Феликс хотел постучать, спросить, все ли в порядке, но передумал. У него не было времени. У него не было сил. У него не было ничего, кроме этой роли, которую он должен был сыграть. Он сел в машину. Завел двигатель. Набрал Хенджина снова, гудки, один, два, три, четыре, пять. Автоответчик. «Хенджин, это я, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я выезжаю. Буду через полчаса. Перезвони, когда сможешь». Он сбросил. Положил телефон на пассажирское сиденье. Выехал с парковки, влился в поток машин. Город встречал его тысячами огней, которые горели в окнах домов, в витринах магазинов, в фарах встречных авто. Красиво. Феликс смотрел на дорогу и не видел ее. Перед глазами стояло лицо Хенджина и его голос, ровный, почти гипнотический. «Ты вернешься, Феликс. Ты всегда возвращаешься». Он вернулся. Он всегда возвращался. И сейчас возвращался, не потому, что хотел, а потому, что не мог иначе. В восемь десять он припарковался у ресторана. Небоскреб, тридцать второй этаж, огни города внизу. Феликс вышел из машины, поправил пиджак, сделал глубокий вдох. Внутри все дрожало от напряжения. Он вошел в здание, поднялся на лифте, назвал имя Хенджина хосту за стойкой. — Хван? — переспросил хост, сверяясь со списком. — Да, бронь на восемь часов. На четверых. — Я с ними, — сказал Феликс. — Меня зовут Ли Феликс. Хост кивнул, провел его в зал. Столик у окна, с видом на озеро. Сервировка на четыре персоны — тарелки, бокалы, салфетки. Пусто. Никого не было. Феликс сел на стул, положил руки на стол. Сжал их в замок, чтобы не дрожать. Он ждал. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Официант подходил дважды, спросить, не хочет ли он заказать аперитив. Феликс отказывался, говорил, что подождет остальных. В голове шумело. Мысли путались, разбегались, возвращались к одному и тому же. «Он не придет, — подумал он. — Он не придет, потому что… почему? Потому что передумал? Потому что отец запретил? Потому что это была шутка? Потому что я для него ничего не значу?» В восемь сорок он набрал Хенджина снова. Гудки, один, два, три. Автоответчик. Сбросил. Набрал еще раз, тот же результат. В девять тридцать к нему подошел менеджер, пожилой мужчина в идеальном костюме, с вежливой улыбкой, которая не касалась глаз. — Простите, мистер Ли, — сказал он. — Ваши гости еще не подошли? Может быть, мы можем предложить вам аперитив? — Да, — ответил Феликс, не узнавая свой голос. — Двойной виски. Без льда. — Сию минуту. Менеджер ушел. Феликс смотрел на пустые стулья напротив. На салфетки, сложенные домиком. На бокалы, которые никто и не наполнит. В десять он сдался окончательно. Оставил на столе деньги за виски, которое не допил, и вышел. В лифте он смотрел на свое отражение в зеркальных стенах. Костюм, который он выбирал два часа, казался теперь насмешкой. Улыбка, которую он репетировал, превратилась в кривую гримасу. «Ты идиот, — сказал он себе. — Конченый идиот. Он никогда не собирался приходить. Это была очередная игра. Очередной способ поставить тебя на место». Он сел в машину. Не завел двигатель. Просто сидел в темноте, сжимая руль, и смотрел на огни ресторана, где его никто не ждал. Телефон завибрировал. Феликс схватил его, надеясь на сообщение, звонок, хоть что-то. Реклама. Скидки на такси. Он швырнул телефон на пассажирское сиденье. Тот отскочил, упал на пол. — Блять! — Феликс ударил кулаком по рулю. Боль пронзила руку, но он почти не почувствовал. Внутри было слишком много всего. Он не знал, сколько просидел так. Минуту, час, вечность. В голове шумело. Мысли путались, разбегались, возвращались к одному и тому же: «Почему? Зачем? Что я сделал не так?» Потом он вспомнил. Бумаги. Те самые, которые он собирал неделями. Фотографии, заметки, схемы — все, что Чан помог ему найти. Там был список мест, которые Хенджин часто посещал. Бары, клубы, рестораны, парковки. Феликс знал их наизусть, но сейчас, в этой темноте, он не мог вспомнить ни одного. Только одно название всплыло из темноты, как спасательный круг. «Стрип-Бар на Форд Хайтс. "Атлантис"». Бар оказался именно таким, как он себе представлял. Темный, грязный, с запахом дешевого виски. Феликс припарковался через дорогу, вышел из машины. Ветер пробирал до костей, но он не замечал холода. Внутри было слишком жарко. Он толкнул дверь. Звякнул колокольчик. В баре было почти пусто, только несколько человек у стойки и бармен, который лениво протирал стаканы. Феликс огляделся. Хенджина не было. — Вы кого-то ищете? — спросил бармен, даже не поднимая головы. — Я ищу Хенджина. Хван Хенджин. Он здесь? — Не знаю никакого Хенджина. — Высокий, темные волосы, — Феликс шагнул к стойке. Бармен поднял голову. Посмотрел на Феликса долгим, оценивающим взглядом. — Вы из полиции? — Нет. — Из прессы? — Нет, — Феликс сжал край стойки. — Я его… Я его друг. Мне нужно с ним поговорить. Это важно. — Всем нужно, — бармен пожал плечами. — Но он не здесь. И когда будет — неизвестно. — Я подожду. — Ждите, — бармен кивнул на угол, где стоял пустой столик. — Только заказывайте что-нибудь. Это не библиотека. Феликс заказал двойной виски. Пил медленно, не чувствуя вкуса. Смотрел на дверь, откуда должен был появиться Хенджин. Или не должен был. В голове шумело. Мысли путались, разбегались, возвращались к одному и тому же: «Что я здесь делаю? Зачем я здесь? Почему я не могу просто уйти и забыть?» Потому что не можешь. Потому что он — единственный, кто заставляет тебя чувствовать. Даже если это чувство — боль. Даже если оно убивает. Он сидел так, наверное, час. Или два. Время потеряло смысл. Бармен приносил ему виски, и он пил, не замечая, как пустеет стакан. В голове становилось все тише. Мысли замедлялись, превращались в вязкую кашу. И в этой каше было только одно — лицо Хенджина. Его глаза. Его улыбка. Его руки на шее. Дверь открылась. Феликс не сразу поднял голову. Он уже перестал ждать. Но колокольчик звякнул, и кто-то вошел. Тяжелые шаги, уверенные, почти ленивые. Феликс поднял глаза. В дверях стоял Минхо, высокий, широкоплечий, в черной кожаной куртке, с тем же самым лицом, которое Феликс запомнил на вечеринке. Спокойное, почти равнодушное. Они встретились взглядами. Минхо замер. Потом медленно подошел к стойке, сел рядом с Феликсом, не спрашивая разрешения. — Зря ты пришел, — сказал он, не глядя на Феликса. — Я ищу Хенджина, — ответил Феликс. Голос был хриплым, чужим. — Ты знаешь, где он? — Знаю. — Где? — Не здесь. — Минхо… — Я сказал: не здесь, — Минхо повысил голос. — Он не хочет тебя видеть. Если бы хотел, он бы ответил на звонок. Или написал. Или пришел в этот дурацкий ресторан. Он не пришел. Потому что не хотел. — Откуда ты знаешь, чего он хочет? — Потому что я знаю его дольше, чем ты, — Минхо повернулся к нему. В его глазах была злость. Не на Феликса. На ситуацию. На всех сразу. — Я знаю его, я видел, как он ломал людей, которые пытались к нему приблизиться. Я предупреждал его. Я предупреждал тебя. Никто не слушает, блять. — Я не просил тебя меня предупреждать. — А надо бы, — Минхо надорванно усмехнулся. — Ты думаешь, что ты особенный? Что ты сможешь его изменить? Что твоя любовь исцелит его? Не исцелит. Он не хочет исцеляться. Он хочет разрушать. А ты позволяешь ему разрушать себя. Феликс молчал. Смотрел на свои руки, сжимающие стакан, и чувствовал, как внутри закипает что-то темное, на то, что он снова позволил себя использовать. — Ты не знаешь, что между нами, — тихо сказал он. — Знаю больше, чем ты думаешь, — ответил Минхо. — Я видел, как он смотрит на тебя. Как ты смотришь на него. Это отвратительно.. это.. — Я знаю, — сказал Феликс. — Я все знаю. Но я не могу остановиться. — Можешь, — Минхо покачал головой. — Ты просто не хочешь. — А ты? — Феликс повернулся к нему. — Ты можешь остановиться? Ты можешь перестать мучать Джисона? Перестать его спасать? Перестать делать вид, что он тебе нужен? Минхо замер. Его лицо стало каменным, глаза почти черными. Он смотрел на Феликса долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего Феликс не видел раньше. — Не смей, — тихо сказал Минхо. — Не смей говорить о нем. — Почему? Потому что правда? Потому что ты такой же, как я? Зависимый? Одержимый? Готовый на все, лишь бы быть рядом? — Замолчи. — Я не замолчу, — Феликс повысил голос. — Ты кричишь на меня, говоришь, что я разрушаю себя, а сам делаешь то же самое. Разница только в том, что я хотя бы признаю это. А ты прячешься за маской спасителя. Минхо встал. Резко, так, что стул отлетел назад и со стуком упал на пол. Несколько человек в баре обернулись, но никто не вмешался. Бармен только покачал головой и продолжил протирать стаканы. — Ты ничего не знаешь, — сказал Минхо. Голос его сел, стал низким, почти шёпотом. — Ты понятия не имеешь, что я делаю и зачем. — Тогда объясни, — Феликс тоже встал. — Объясни, Минхо. Я хочу понять. Минхо молчал. Смотрел на Феликса, и его лицо постепенно менялось. Злость уходила, оставляя место чему-то другому. Усталости. И, может быть, страху. — Я не могу, — сказал он наконец. — Я не могу объяснить. Потому что сам не понимаю. Он сел обратно на стул. Провел рукой по лицу, сбрасывая невидимую усталость. Бармен поставил перед ним стакан с виски, не спрашивая. Минхо выпил залпом, не чувствуя вкуса. — Он в комнате отдыха, — сказал он, не глядя на Феликса. — Наверху. Вторая дверь по коридору. — Что? — Хенджин. Он там. Феликс сделал шаг в сторону лестницы, но Минхо схватил его за руку. Сильно, почти больно. — Не ходи, — сказал он. — Он не в себе. Он может наговорить такого, о чем потом пожалеет. Или сделать. Я видел его в таком состоянии. Не надо, Феликс.. — Я не боюсь. — А зря, — Минхо не отпускал его руку. — Ты не знаешь, на что он способен, когда ему плохо. Я видел. И я не хочу, чтобы ты… — Что? — Феликс посмотрел на него. — Не хотел, чтобы я пострадал? Или не хотел, чтобы Хенджин потом мучился? Минхо молчал. Его пальцы сжимали запястье Феликса, горячие, почти обжигающие. — И то, и другое, — сказал он наконец. — Я все равно пойду, — сказал Феликс. Минхо не отпускал. Смотрел на Феликса долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего Феликс не мог прочитать. Страх? Надежду? Отчаяние? — Ты похож на него, — тихо сказал Минхо. — Такой же упрямый. Такой же безрассудный. Такой же… Он замолчал. Разжал пальцы. Феликс почувствовал, как кровь снова приливает к руке, как возвращается чувствительность. — Иди, — сказал Минхо, отворачиваясь. — Но не говори, что я не предупреждал. — Спасибо, — сказал Феликс. — Не за что, — ответил Минхо, не глядя на него. — Я не для тебя это делаю. Феликс пошел к лестнице. Каждый шаг давался с трудом, в голове шумело от выпитого виски и адреналина. Но он не остановился. Не мог. — Феликс, — окликнул его Минхо. Он обернулся. Минхо сидел за стойкой, сжимая в руке стакан, и смотрел на него. В его глазах больше не было злости. — Как он? — спросил Минхо. — Джисон. Как он? Феликс замер. Он не ожидал этого вопроса. Не сейчас. Не здесь. — Не знаю, — честно ответил он. — Он закрылся в своей комнате. Не выходит уже второй день. Минхо кивнул. Сжал стакан так, что костяшки побелели. — Он принимает? — Не знаю, — повторил Феликс. — Наверное, да. Я не спрашиваю. Он не говорит. — Ты должен за ним присматривать. — Я не могу, — Феликс покачал головой. — У меня свои проблемы. — У всех свои проблемы, — Минхо посмотрел на него. В его взгляде больше не было осуждения. Было понимание. — Но он твой друг. Единственный, кто остался. Минхо прав. Джисон был его другом. Единственным, кто не предал, не бросил, не использовал. И он, Феликс, бросил его. Оставил одного в комнате, с закрытой дверью и музыкой, которая играла уже второй день. — Я поговорю с ним, — сказал он. — Завтра. После того, как разберусь с Хенджином. — Завтра может быть поздно, — тихо сказал Минхо. Феликс смотрел на него. На его руки, сжимающие стакан. На его лицо, бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. И вдруг понял, что Минхо не просто спрашивает, он боится за Джисона так же, как Феликс боится за Хенджина. Боится потерять его так же, как Феликс боится потерять того, кто никогда не был его, даже близко. — Я скажу ему, что ты спрашивал, — сказал Феликс. — Не надо, — Минхо покачал головой. — Ему не нужно знать. — Почему? — Потому что это ничего не изменит, — Минхо горько усмехнулся. — Ему все равно. Ему всегда было все равно. — Это неправда, — сказал Феликс. — Ему не все равно. Он просто боится. — Чего? — Того же, чего и ты, — Феликс сделал шаг назад, к лестнице. — Боится, что если позволит себе чувствовать, то потеряет контроль. А если потеряет контроль, то потеряет себя. Минхо молчал. Смотрел на него, и его лицо постепенно менялось. Жесткие линии разглаживались, глаза становились мягче, почти живыми. — Иди, — сказал он. — Иди к нему. Поговори. А я… я позвоню Джисону. — Ты уверен? — Нет, — Минхо покачал головой. — Но я должен попробовать. Феликс кивнул. Развернулся и пошел вверх по лестнице. Коридор второго этажа был длинным, узким, с ободранными стенами и тусклой лампой под потолком, которая мигала с каким-то усталым, болезненным ритмом. Феликс шел по скрипучим половицам, считая двери. Вторая, та самая. Феликс остановился, поднял руку, чтобы постучать, и замер. Из-за двери доносились голоса. Не один, несколько. Женские, высокие, с нотками притворной веселости, которую он узнал бы где угодно. И один мужской, с той ленивой, опасной интонацией, от которой у Феликса по спине бежали мурашки. — Еще виски, — сказал мужской голос. — Ты сегодня много пьешь, — ответил женский, с акцентом, который Феликс не смог определить. — А тебе какое дело? — Никакого. Я просто танцую. Ты платишь — я танцую. О чем мне еще заботиться? — Вот и танцуй. Музыка стала громче. Феликс услышал ритмичные движения, шорох ткани, мягкие шаги босых ног по ковру. И внутри него что-то оборвалось. На ревность он не имел права. Не злость, ведь он не знал, на кого злиться. Что-то другое. Он толкнул дверь. Дверь распахнулась, ударилась о стену. В комнате было полутемно. Горел только ночник в углу, оранжевый свет, который делал кожу неестественно золотистой. На диване, развалившись, как король на троне, сидел Хенджин. Рубашка расстегнута до середины груди, волосы растрепаны, в одной руке — стакан с виски, в другой — сигарета, которую он даже не зажигал. Перед ним, прямо на журнальном столике, танцевала девушка. Блондинка. Конечно, блондинка. Длинные волосы, почти белые, как у Феликса. Тонкие ноги, узкие бедра, кружевное белье, которое ничего не скрывало. Она не обернулась на звук. Продолжала двигаться, медленно, томно, как будто времени было больше, чем нужно. Хенджин поднял голову. Увидел Феликса. И вместо того чтобы удивиться или разозлиться, улыбнулся. Такая улыбка, от которой Феликс захотел ударить его. Или поцеловать. — О, Белоснежка, — протянул Хенджин, отставляя стакан. — А ты как здесь оказался? Заблудился? — Мы должны были встретиться в ресторане, — сказал Феликс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты не пришел. — Я передумал, — Хенджин пожал плечами. — Решил, что вечер с тобой, это слишком скучно. А здесь, видишь, веселее. Он кивнул на танцовщицу. Та наконец обернулась, посмотрела на Феликса без интереса, как на мебель, которая случайно оказалась в комнате. — Вы знакомы? — спросила она. — Да, — Хенджин усмехнулся. — Это мой… парень. — Парень? — девушка приподняла бровь, окинула Феликса взглядом с ног до головы. — Он ничего. Но не в моем вкусе. — Не в твоем, — согласился Хенджин. — В моем. — А мне кажется, ты просто коллекционируешь блондинов, — она усмехнулась, спрыгнула со столика, накинула халат. — Ладно, я пойду. Не люблю, когда смотрят втроем. — Выходи, — кивнул Хенджин, даже не глядя на нее. Девушка прошла мимо Феликса, задев его плечом, и вышла, не закрыв за собой дверь. Феликс стоял на пороге, сжимая кулаки, и смотрел на Хенджина. На его расстегнутую рубашку, на его спокойное лицо, на его руки, которые лежали на подлокотниках дивана. — Зачем ты пришел? — спросил Хенджин, зажигая сигарету. — Чтобы устроить сцену ревности? Я не люблю такое — Я не ревную. — Врешь, — Хенджин выпустил дым в потолок. — Ты ревнуешь. Это видно. Ты смотришь на меня так, будто я принадлежу тебе. А я никому не принадлежу. — Я знаю. — Тогда зачем пришел? Феликс не знал. Он не знал, зачем пришел, зачем искал Хенджина, зачем стоял сейчас в этой душной комнате и смотрел на человека, который использовал его, унижал, бросал, а он все равно возвращался. — Я хочу поговорить, — сказал он. — О чем? — О нас. О том, что случилось в ресторане. О том, что ты сказал. О том, что я не согласился жить с тобой. Хенджин усмехнулся. Затушил сигарету, даже не затянувшись. — А что тут говорить? Ты отказался. Я услышал. Вопрос закрыт. — Не закрыт, — Феликс шагнул в комнату. Дверь за его спиной медленно закрылась сама собой. — Ты предложил мне договор. Я согласился на условия, кроме одного. Жить с тобой я не буду. — Ну и какие мы тогда партнеры? — Хенджин развел руками. — Как я объясню отцу, что ты не живешь со мной? Как я объясню его партнерам, что мы не вместе? Ты нужен мне не как сосед, Феликс. Ты нужен мне как часть имиджа. — Я не вещь. — Я знаю. Поэтому я и предложил тебе выбор. Ты выбрал. Я не настаиваю. — Но ты злишься. — Я не злюсь, — Хенджин покачал головой. — Мне просто… непонятно. Ты хочешь быть со мной, но не хочешь жить со мной. Ты хочешь быть моим парнем, но не хочешь делать то, что делают нормальные пары. — А что делают нормальные пары? — Живут вместе. Спят в одной постели. Видят друг друга по утрам. Делят быт. — Мы не пара, — тихо сказал Феликс. — У нас договор. — Именно, — Хенджин кивнул. — У нас договор. А в договоре прописаны условия. Ты принимаешь их или нет. Если нет — мы расходимся. — Ты хочешь, чтобы я не соглашался на договор? — Я хочу, чтобы ты принял решение, — ответил Хенджин. — Ты ведешь себя как ребенок. Ты хочешь быть рядом, но не хочешь платить за это. Ты хочешь меня, но не хочешь по-настоящему. Ты хочешь, чтобы я тебя любил, но не хочешь дать мне шанс. — Ты не умеешь любить, — вырвалось у Феликса. Хенджин замер. Его лицо стало каменным, глаза почти черными. — Это ты так думаешь, — тихо сказал он. — Откуда? — Ты сам сказал. В ресторане. «Любви не существует». Ты сказал, что я наивный. — И что изменилось? — Ничего, — Феликс подошел ближе, остановился прямо перед Хенджином, глядя на него сверху вниз. — Ты по-прежнему считаешь, что любовь — это для слабаков. А я по-прежнему считаю, что ты ошибаешься. — И поэтому ты не хочешь жить со мной? Потому что я не верю в любовь? — Я не хочу жить с тобой, потому что боюсь, — сказал Феликс. — Боюсь, что если мы будем вместе каждый день, ты увидишь меня настоящего. — И что в этом страшного? — То, что ты меня не примешь. — А ты уверен? — Нет, — Феликс покачал головой. — Поэтому я и боюсь. Хенджин смотрел на него. Долго. Так долго, что Феликс начал думать, что он не ответит. А потом Хенджин сделал то, чего Феликс не ожидал. Он рассмеялся. Негромко, почти беззвучно, но в этом смехе не было насмешки. Было облегчение? Отчаяние? — Ты ненормальный, — сказал Хенджин, качая головой. — Ты реально ненормальный. Ты боишься, что я не приму тебя настоящего, но при этом сам отказываешься жить со мной, потому что боишься показать мне себя настоящего. Это какой-то замкнутый круг. — Я знаю, — Феликс сел на край дивана. Не спросил разрешения. Просто сел, так близко, что их колени почти касались. — Я знаю, что это нелогично. Но я не могу иначе. Я не готов. Пока не готов. — А когда будешь готов? — Не знаю. — Что я должен сделать, чтобы ты перестал бояться? — спросил Хенджин. Голос его стал тише, в нем появились нотки, которых Феликс раньше не слышал. — Ничего, — ответил Феликс. — Это не про тебя. Это про меня. — Тогда, может быть, нам не стоит продолжать? Феликс посмотрел на него. На его спокойное лицо, на его руки, которые лежали на коленях, сжатые в кулаки. На его глаза, в которых больше не было пустоты. Была боль. Такая же, как у Феликса. — Ты невыносим, — сказал он пытаясь перевести тему. — Это ты невыносим, — ответил Хенджин. — Ты пришел сюда, устроил хер пойми что, выгнал мою танцовщицу, а теперь сидишь и говоришь, что я невыносим. — Она сама ушла. — Потому что ты посмотрел на нее. Она поняла, что ты хочешь меня. А между нами, баба, третья лишняя. — Ты говоришь как настоящий мажор. — Я и есть настоящий мажор, — Хенджин усмехнулся. — Забыл? Сын магната. Внук того самого Хвана. Наследник многомиллиардного состояния. — И поэтому ты считаешь, что тебе все можно? — Все можно, — кивнул Хенджин. — Но не все нужно. — Что это значит? — Это значит, что я могу купить любую девушку в этом баре. Могу заказать любой стейк в любом ресторане. Могу уволить любого сотрудника в любой компании. Но я не могу заставить тебя жить со мной. И это… раздражает. — Ты привык, что тебе все подчиняются, — сказал Феликс. — Привык. — А я не подчиняюсь. — Знаю. — И тебе это не нравится. — Не нравится, — согласился Хенджин. — Но и не бесит так, как должно было бы. — Почему? — Потому что ты интересный, — Хенджин повернулся к нему. — Ты не такой, как все. Ты не боишься. Не лебезишь. Не пытаешься угодить. Ты просто… есть. И мне это нравится. — Ты говоришь это, чтобы я согласился жить с тобой? — Нет, — Хенджин покачал головой. — Я говорю это, потому что это правда. Они замолчали. Феликс смотрел на свои руки, сжатые в замок, и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, разгорается что-то теплое. Не любовь — он не знал, что это такое. Не надежда — он боялся надеяться. — Я не перееду к тебе, — сказал он. — Но я не разрываю договор. И я не буду притворяться, что мне все равно, когда ты с кем-то спишь. — А с кем я сплю? — Хенджин приподнял бровь. — С девушкой, которая танцевала на столике? Ты ревнуешь? — Нет. — А к кому же? — К твоему прошлому, — Феликс посмотрел на него. — К тем, кто был до меня. К тем, кто, возможно, будет после. — После тебя никого не будет, — тихо сказал Хенджин. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Феликс смотрел на него, и не мог понять, шутит он или говорит правду. С Хенджиным это было всегда сложно. Он был как книга, написанная на неизвестном языке. Красивая, загадочная, но почти нечитаемая. Хенджин тоже смотрел на него. Долго. Так долго, что Феликс начал думать, что он сейчас встанет и уйдет. Или вышвырнет его. Или ударит. Вместо этого Хенджин сделал то, чего Феликс не ожидал. Он притянул его к себе. Резко, сильно, как будто боялся, что Феликс передумает. Их губы встретились, не нежно, не трепетно. Грубо, почти жестоко, как будто Хенджин хотел сделать больно. Феликс не сопротивлялся. Не отталкивал. Позволял. Потому что это было то, чего он хотел. То, к чему он стремился все это время. Быть рядом. Быть нужным. Быть тем, кого не могут забыть. Поцелуй длился вечность и секунду одновременно. Губы Хенджина двигались по его губам, настойчиво, требовательно, с каждым движением забирая что-то, что Феликс не был уверен, что хочет отдавать. Язык скользнул внутрь, и это было не приглашение, не игра. Это было взятие. Как будто Хенджин проверял границы, выяснял, как далеко может зайти. Феликс ответил. Рука Хенджина скользнула ему на затылок, пальцы впились в волосы, притягивая ближе. Вторая рука легла на талию, сжала, оставляя синяки, которые Феликс почувствует завтра. Сейчас он не чувствовал ничего, кроме губ Хенджина, его дыхания, его вездесущего, всепоглощающего присутствия. — Ты этого хотел? — спросил Хенджин, отрываясь от его губ на секунду. Голос был низким, хриплым, почти безжизненным. — С самого начала? Чтобы я тебя… чтобы я трахнул тебя? — Я не знал, — честно ответил Феликс. — Я просто… я просто хотел быть рядом. — Ты будешь рядом, — Хенджин усмехнулся. Улыбка была кривой, почти болезненной. — Но не так, как ты думаешь. Он потянул Феликса за руку, заставляя его переместиться. Теперь Феликс сидел у него на коленях, лицом к лицу, так близко, что мог разглядеть каждую ресницу, каждую пору на коже, каждую трещинку на губах. — Чего ты боишься? — спросил Хенджин, глядя ему в глаза. — Тебя, — ответил Феликс не думая. — Правильно. Он снова поцеловал его, на этот раз медленнее, но не нежнее. Руки скользнули под рубашку, пальцы коснулись кожи — горячей, дрожащей. Феликс вздохнул, выдохнул, попытался отстраниться, но Хенджин держал крепко. — Не дергайся, — сказал он. — Ты сам пришел. Ты сам захотел. — Я хотел поговорить, — возразил Феликс. — Не… не это. — А что «это»? — Хенджин приподнял бровь. — Ты боишься слова «секс»? Или самого действия? Я думал, ты взрослый мальчик. Феликс молчал. Смотрел на Хенджина, на его спокойное лицо, на его руки, которые лежали на его талии, горячие, тяжелые. И чувствовал, как внутри, где-то глубоко, разрастается что-то липкое, почти тошнотворное. Это не было похоже на то, что он представлял. Не было романтики, не было нежности, не было "я тебя люблю". Был только холодный расчет. Или то, что Хенджин называл расчетом. — Ты не хочешь, — сказал Хенджин. Констатировал факт, не спрашивая. — Я не знаю, — ответил Феликс. — А я знаю. — Хенджин убрал руки. Откинулся на спинку дивана, смотрел на Феликса сверху вниз, как на нашкодившего щенка. — Ты не хочешь, потому что боишься. Боишься, что если мы это сделаем, то уже не сможем вернуться назад. Что я получу над тобой еще большую власть. Что ты станешь еще более зависимым. — Это не так… — Так, — перебил Хенджин. — Я вижу тебя насквозь, Феликс. Ты думаешь, что если мы переспим, то я начну тебя уважать? Или полюблю? Не начну. Я не умею уважать. Не умею любить. Умею только брать. — Тогда почему ты не берешь? — спросил Феликс. Голос его дрожал, но в нем появилась та самая сталь, которую Хенджин иногда замечал в нем. — Потому что не хочу, чтобы ты потом ныл. «Ты меня использовал, ты меня унизил, ты меня…» — Хенджин передразнил его голос, сделав его выше, писклявее. — Надоело. — Я не буду ныть. — Будешь. — Не буду. — Спорим? Феликс смотрел на него. На его улыбку, от которой хотелось ударить. И вдруг он понял: Хенджин прав. Он боялся. Боялся не столько самого акта, сколько того, что после него все изменится. Или не изменится. И он останется с тем же, с чем пришел, с пустотой внутри и с человеком, который никогда не будет с ним до конца.

🎶Your Girl (Lana Del Rey)

— Я согласен, — сказал он. — На что? — На спор, — Феликс взял его за руку. Пальцы Хенджина были теплыми, почти горячими. — Если я не буду ныть, ты сделаешь что-то для меня. — Что? — Я скажу потом. Хенджин усмехнулся. Покачал головой, но руку не убрал. — Иди сюда. Он притянул Феликса к себе. Поцелуй был таким же, как и раньше, грубым, требовательным, почти жестоким. Но в нем появилось что-то новое. Что-то, чего Феликс не мог описать. Может быть, отчаяние. Может быть, страх. Может быть, то самое, что Хенджин называл "не умею". Руки скользнули под рубашку, пальцы впились в кожу, оставляя следы. Феликс не сопротивлялся, но и не помогал. Позволял. Просто позволял. — Разденься, — сказал Хенджин, отрываясь от его губ. — Что? — Разденься, — повторил он. — Или ты хочешь, чтобы я сам? Феликс смотрел на него. На его спокойное лицо, на его руки, которые ждали. И чувствовал, как внутри, где-то глубоко, разрастается паника. Но он не мог остановиться. Не сейчас. Не здесь. Хенджин откинулся на спинку дивана, разглядывая Феликса с той ленивой усмешкой, от которой у того внутри всё переворачивалось. — Ну? — протянул он, затягиваясь сигаретой. — Я жду. Ты хотел моего внимания — получи. Только учти: я не из тех, кто водит за ручку. Если решил играть — играй по-взрослому. Феликс стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Внутри всё кипело — от унижения, от злости, от того, что он снова позволил загнать себя в угол. Но отступать было некуда. Он сам пришёл. Сам захотел. Сам выбрал. — Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — По-взрослому так по-взрослому. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом вторую. Третью. Не торопился — давал Хенджину время смотреть. Давал себе время собраться с мыслями. Рубашка упала на пол, открывая бледную кожу, выступающие ключицы, тонкие руки, которые он так старательно прятал под мешковатой одеждой. — Дальше, — голос Хенджина сел, стал ниже. Феликс провёл рукой по животу, медленно, почти невесомо, следя за реакцией Хенджина. Тот перестал улыбаться. Сигарета замерла в его пальцах, дым тянулся к потолку тонкой, дрожащей струйкой. — Смотри на меня, — сказал Феликс, расстёгивая ремень. — Ты хотел шоу? Смотри. Он спустил брюки вместе с бельём одним движением, перешагнул через ткань и остался перед Хенджином абсолютно голым. Бледный, худой, дрожащий, но с высоко поднятой головой. — Ну? — спросил он, копируя интонацию Хенджина. — Это то, чего ты хотел? Хенджин затушил сигарету. Медленно, не торопясь, прожигая Феликса взглядом. Потом встал. Он был вышем, и эта разница в росте, в уверенности, которой у Феликса никогда не было, вдруг стала почти осязаемой. — Иди сюда, — сказал он. Феликс сделал шаг. Потом второй. Хенджин не двигался, ждал, пока Феликс сам подойдёт вплотную. И только тогда положил руки ему на талию. Пальцы были горячими, шершавыми от мозолей, и эта шершавость на гладкой, холодной коже Феликса заставила его вздрогнуть. Он провёл ладонями вверх, по рёбрам, по груди, остановился на плечах. Сжал, массируя напряжённые мышцы. Феликс невольно закрыл глаза — прикосновение было почти нежным. Почти. — Смотри на меня, — повторил Хенджин его же слова. — Ты хотел, чтобы я смотрел? Смотри сам. Феликс открыл глаза. Хенджин был так близко, что он видел каждую ресницу, каждую пору на коже, каждую трещинку на губах. В его взгляде была жадность. Такая, как будто он видел Феликса впервые. — Поцелуй меня, — сказал Феликс. — Как скажешь. Он наклонился и поцеловал сам. Не грубо, почти невесомо, проводя языком по нижней губе Феликса, дразня, заставляя открыться. Феликс поддался, не сразу, но поддался. Их языки встретились, и это было не сражением, а чем-то новым. Исследованием. Изучением. Хенджин отстранился первым, тяжело дыша. — Ложись, — сказал он, кивнув на диван. Феликс повиновался. Лёг на спину, смотрел, как Хенджин стягивает с себя рубашку, расстёгивает джинсы, освобождается от ткани. Его тело было красивым: широкие плечи, узкие бёдра, мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. Шрамы, Феликс заметил их не сразу, тонкие белые линии на рёбрах, на животе, на левом плече. — Что это? — спросил он, касаясь пальцами одного из шрамов. — Неважно, — Хенджин перехватил его руку, прижал к дивану. — Не отвлекайся. Он навис сверху, Феликс чувствовал его дыхание на своей шее, тепло его кожи, давление его тела, которое прижимало его к продавленному дивану. — Ты дрожишь, — сказал Хенджин. — Я не… — Дрожишь, — повторил он. — Это не холод. Это страх. — Я не боюсь тебя. — А зря, — Хенджин скользнул губами по его шее, оставляя влажную дорожку. — Я могу сделать больно. — Ты уже делаешь, — прошептал Феликс. Хенджин замер. Поднял голову, посмотрел на него. В его глазах больше не было насмешки, была растерянность, которую он, кажется, сам не замечал. — Тогда зачем ты здесь? — спросил он. — Ты знаешь, — ответил Феликс, глядя ему в глаза. Хенджин молчал. Смотрел на него долгим, странным взглядом, как будто пытался прочитать что-то, написанное мелкими буквами на самом дне его зрачков. Потом наклонился и поцеловал, уже не медленно, не исследуя. Жёстко, требовательно, кусая нижнюю губу, пока Феликс не почувствовал привкус крови. — Хенджин… — прошептал он. — Молчи, — Хенджин провёл языком по его губам, слизывая кровь. — Ничего не говори. Он скользнул ниже, по подбородку, по шее, по ключицам, оставляя за собой горячие влажные следы. Пальцы скользили по телу Феликса, неторопливо, как будто у них не было всё время мира. Феликс выгнулся навстречу, вцепившись пальцами в плечи Хенджина. — Расслабься, — сказал Хенджин, отрываясь от его кожи. — Не могу. — Можешь. Доверься мне. — Я не… — Доверься, — повторил Хенджин, и в его голосе не было приказа. Была просьба. Феликс закрыл глаза. Сделал глубокий вдох, пытаясь отпустить напряжение, которое сковало каждую мышцу. И в этот момент Хенджин коснулся его там, где он был самым уязвимым. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, раздвинули ноги шире. — Открой глаза, — сказал Хенджин. Феликс послушался. Хенджин смотрел на него, не на его тело, а в глаза. И в этом взгляде было что-то, чего Феликс не видел раньше. — Ты уверен? — спросил Хенджин. — Ты спрашиваешь? — Спрашиваю. — С каких пор? — С этих, — Хенджин провёл большим пальцем по его губам. — Отвечай. — Да, — сказал Феликс. — Я уверен. Хенджин кивнул, словно услышал то, что хотел. Потом его пальцы скользнули ниже, внутрь. Феликс вскрикнул от неожиданности. Ощущение было чужим, неправильным, почти невыносимым. Это не привычные руки Чана, которые знали, как и где, это другое, лучше. Он двигал пальцами медленно, растягивая, подготавливая. Феликс сжимал край дивана, впивался ногтями в ткань, стараясь не закричать. Это было слишком много и слишком мало одновременно. — Хенджин… — Что? — Я не могу… — Можешь, — он добавил второй палец, и Феликс выгнулся, застонав. — Нету выбора. Я не отпущу. Хенджин смотрел на его лицо — на закрытые глаза, на прикушенную губу, на то, как он ловит ртом воздух, и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, что-то обрывается. Этот мальчишка был не похож на других. Он не притворялся, не играл, не торговался. Он просто был: открытый, уязвимый, настоящий. — Посмотри на меня, — сказал Хенджин. Феликс открыл глаза. В них стояли слёзы. — Поцелуй меня, — прошептал он. Хенджин наклонился и поцеловал. Нежно, впервые за всё время. Губы Феликса были мягкими, солёными от слёз. Он целовал его и продолжал двигать пальцами, чувствуя, как тело Феликса расслабляется, открывается, принимает. Когда он убрал руку, Феликс почувствовал пустоту. Но это продлилось недолго, Хенджин навис над ним, прижимаясь всем телом, и Феликс ощутил его твёрдый член. — Смотри на меня, — сказал Хенджин. — Я смотрю. — Не отводи глаз. Он вошёл медленно, осторожно, давая Феликсу время привыкнуть. Феликс вскрикнул, вцепился ему в плечи, оставляя красные полосы на коже. Хенджин замер, давая ему возможность выдохнуть, привыкнуть, принять. — Больно? — спросил он. — Да, — выдохнул Феликс. — Терпи. — Я терплю. — Знаю, — Хенджин провёл рукой по его лицу, стирая слезы. — Знаю. Он начал двигаться, глубоко, вбиваясь в Феликса с каждым толчком. Феликс кусал губы, чтобы не кричать, но Хенджин накрыл его рот поцелуем, заглушая звуки. — Не сдерживайся, — сказал он, отрываясь от его губ. — Я хочу тебя слышать. — Не могу… — Можешь. Для меня. Феликс сдался. Он перестал сдерживаться: застонал, закричал, выгибаясь навстречу, вцепляясь в плечи Хенджина, чтобы не потерять равновесие. Хенджин двигался быстрее, глубже, его дыхание сбилось, стало хриплым, почти животным. — Ты… — начал он, но не договорил. — Ничего. Хенджин схватил его за затылок, прижался лбом к его лбу. Они смотрели друг другу в глаза и в этом взгляде было всё, то, чего не было в других. — Ты мой, — сказал Хенджин. — Ты мой, Феликс. — Я всегда был твоим, — ответил Феликс. Хенджин кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в шею Феликса. Его тело слегка дрожало, неконтролируемая дрожь, которая передалась Феликсу. Они лежали так несколько минут, не двигаясь, не говоря ни слова. Хенджин поднял голову первым. Его лицо было бледным, глаза растерянными. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, — ответил Феликс. — А почему тогда не смотришь на меня? Феликс открыл глаза. Смотрел на Хенджина, и в его взгляде была такая усталость, что Хенджин отвел глаза первым. — Зачем ты это делаешь? — спросил он, утыкаясь лицом в его плечо. — Зачем ты всё это терпишь? — Потому что ты единственный, кто заставляет меня чувствовать, — ответил Феликс, поглаживая его по волосам. — Даже если это чувство — боль. — Ты ненормальный. — А ты нет? Хенджин не ответил. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в темноту, чувствуя, как чужое сердце бьётся под его щекой. «Ты — моя ошибка, — подумал он. — Самая большая ошибка в моей жизни». Феликс не спал. Он смотрел в потолок, гладил Хенджина по волосам и думал о том, что эта ночь ничего не изменила. Хенджин всё так же будет молчать. Он так же не скажет «люблю». Он так же будет уходить и возвращаться, когда ему захочется. Но теперь, по крайней мере, Феликс знал — он нужен. Не как договор. Не как игрушка. Как тот, кто остаётся. Даже когда больно.

***

Бар опустел. Музыка стихла, свет стал тусклее, будто кто-то повернул регулятор жизни на "эконом". Минхо сидел за стойкой, сжимая в руке телефон, и смотрел на экран. Час ночи. Или два. Он сбился со счёта. Время потеряло смысл, растворилось в коньяке, который он пил, не чувствуя вкуса, и в дыме, который застилал глаза. "Позвони ему", — сказал Феликс. Легко сказать. Легко отдать совет, когда сам не знаешь, каково это — набирать номер человека, который не хочет тебя слышать. Который, возможно, никогда и не хотел. Который просто оказался рядом, потому что некуда было идти. Минхо открыл контакты. Имя Джисона, без фотографии, без лишних деталей. Просто буквы. Хан Джисон. Он нажал вызов. Гудки. Один, два, три. Тишина. Автоответчик — безликий, казённый голос, который просил оставить сообщение. Минхо сбросил. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что не хотел, чтобы этот голос, стал последним, что он услышит от Джисона. Он попробовал снова. Через пять минут. Через десять. Гудки, всё те же, бесконечные, равнодушные. Автоответчик. Сброс. "Он не ответит, — подумал Минхо. — Он никогда не отвечает. Ни на звонки, ни на сообщения, ни на вопросы, которые я боюсь задать". Он заказал ещё выпить. Бармен, молодой парень с прыщавым лицом и вечно сонными глазами, поставил перед ним стакан, даже не спросив. Минхо выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но не согрела. Внутри было холодно от одиночества, которое он выбрал сам. От пустоты, которую он пытался заполнить чужими судьбами. "Ты как та собака, которая тащит раненого птенца в зубах. Даже если птенец уже мёртв". Сынмин был прав. Он всегда был прав, этот странный парень с вечной улыбкой и глазами, которые видели слишком много. Но Сынмина здесь не было. Сынмин ушёл домой, к своей жизни, о которой Минхо ничего не знал. Минхо набрал снова. Гудки. Один, два. Автоответчик. Он не сбросил. Дождался сигнала. — Привет, — сказал он. Голос был хриплым, чужим. — Это я. Наверное, ты не хочешь со мной говорить. Я понимаю. Я бы тоже не хотел. — Он замолчал, сжимая телефон так, что костяшки побелели. — Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Что ты… что ты жив. Это глупо, да? Звонить в час ночи, чтобы спросить, жив ли человек. Но я не знаю, как ещё. Он замолчал снова. В трубке было тихо, только шипение, которое напоминало ему о том, что он говорит в пустоту. Что его слова никто не услышит. Или услышит, но не ответит. — Ладно, — сказал он. — Извини, что беспокою. Спокойной ночи. Он сбросил. Положил телефон на стойку, уткнулся взглядом в тёмное пятно на столе. Оно не двигалось. Не исчезало. Как и чувство, которое он не мог назвать. Не тоска, не вина, что-то среднее. Джисон не перезвонил. Не написал. Не прислал даже короткого "отъебись". Тишина. Абсолютная, бесконечная тишина, которая была хуже любого слова. "Может быть, он спит, — подумал Минхо. — Может быть, он не слышал звонка. Или забыл телефон на кухне. Или…" Или не хочет говорить. Это было самым простым объяснением. И самым правдивым. Когда за окном начало светать, он встал. Ноги не слушались, в голове шумело, перед глазами плыли разноцветные круги. Он достал кошелёк, отсчитал деньги за выпитое, положил на стойку. — Эй, — окликнул его бармен. — Что? — Ты в порядке? — парень смотрел на него с той особенной, профессиональной тревогой, которую Минхо видел у врачей, когда пациент выглядел слишком плохо. — Нет, — честно ответил Минхо. — Но это не твоя забота.