Её глазами

      Огромная стопка бумаг на столе выглядела устрашающе, и хотелось сразу закрыть дверь. Увы, она вела в кабинет Джима.       — Мистер Смит планирует посмотреть твою отчётность, — как всегда без предисловий начал Беннет. — Я уговорил его подождать до понедельника.       — Отчёты за месяц?       — Все.       — Зачётка из Академии тоже?       — Нет.       — Справка от психиатра?       Они встретились взглядами, и на лице Беннета не было ничего, кроме мрачной сосредоточенности, будто у него ужасно болел зуб, но он всеми силами пытался это скрыть. Его стандартное выражение.       Джим сел в кресло. Два последних года он жил спокойно — после спасения президента Флот был почти неприкасаем. Но вот прошли выборы, президент сменился, и всё вернулось на круги своя.       — «Форма JAG-19-R: заявление об отсутствии умысла к технологическому загрязнению», — прочёл Джим, надев очки, — «форма JAG-77: подтверждение достоверности журнала мостика»… Роберт, что это за хрень?       — Новые формы. Утверждены на последнем совещании, — сказал Беннет и добавил: — Сулу тоже проверяют.       Наверное, это был акт максимальной психологической поддержки с его стороны.       — Легче не стало, — Джим помахал формой JAG-19-R, — но спасибо за попытку.       — Прошу тебя отнестись со всей серьёзностью. Последнее, что нам нужно, это очередные кадровые перестановки.       — Ага.       Ладно. Джим мог потратить день на бумажки. Не самая страшная из его жертв.       Оставшись один, он включил кофемашину и нажал на «+» пять раз. Кружка наполнилась угольно-чёрной жижей, от одного запаха которой слезились глаза. Джим сделал глоток. Скулы свело от горечи. Отлично, бодрит, и веки перестали слипаться.       Он открыл окно, впуская тёплый летний воздух. Солнце сияло на шляпе Авраама Линкольна, натёртой до блеска. У его ног стояла маленькая фигурка с плакатом: «ГАЛАКТИКА БЕЗ ВОЙНЫ».       Пискнуло уведомление, Джим вернулся к компьютеру и открыл письмо. Реклама: «Бруклинские Доджеры vs Айова Кабс». Ого, уже сезон? Джим и забыл, когда в последний раз ходил на бейсбол. Где-то в шкафу валяется фирменная кепка, надо найти…       Всё, хватит отвлекаться. Надо сконцентрироваться на бумажках. Это как поход к зубному — неприятно, но раз в полгода обязательно.       Он глубоко вдохнул и размял пальцы. Заявление об отсутствии умысла к технологическому загрязнению…       Несколько раз Джим поднимался, чтобы пройтись по кабинету, и ноги предательски тащили его прочь. Усилием воли он заставлял себя вернуться. За каждым закрытым документом открывалось два новых, и в какой-то момент Джиму начало казаться, что он попал в книгу Кафки и Процесс закончится только со смертью жертвы.       Ближе к полудню бумажек стало поменьше, ветер принёс запах хот-догов. В животе заурчало. Может, позвать на обед Спока? Нет, у него же финальная стадия проекта. За уши не оттащишь.       Джим стянул очки, потёр переносицу и широко зевнул. В глаза будто песка насыпали. М-да. Раньше он переносил бессонные ночи намного легче. А теперь всё тело ноет, как от простуды, и на кофе уже тошно смотреть. Нужно пройтись, подвигаться, такими темпами спина скоро совсем отвалится.       В холле медицинского корпуса разворачивалась настоящая битва: мальчишка целился из окна в голубей — игрушечный фазер в его руках пищал и сверкал, как сирена скорой.       — Хищные птицы! — повторял он. — Красная тревога! Оружие к бою!       Сестра заплетала волосы кукле, изредка кидая на брата недоумённые взгляды. Она была очень похожа на свою степенную мать, а вот парень больше напоминал деда.       — Мисс Маккой, — поздоровался Джим, приподняв несуществующую шляпу, — мистер Маккой.       — Здравствуйте, дядя Джим. — Девочка закатила глаза, когда брат подорвался с места и встал по стойке смирно, отдавая честь. — Дедушка с мамой разговаривает. Там.       — Благодарю.       Джим шагнул к двери, но мальчишка преградил ему путь:       — Пароль!       Ничего умного в голову не шло.       — «Только весёлые, непонимающие и бессердечные умеют летать», — ляпнул Джим.       — Принято! Доступ разрешён, капитан Кирк!       Будущий офицер снова отдал честь, дождался «вольно» в ответ и сделал широкий шаг в сторону, уступая дорогу. Артист.       В кабинете Боунса на Джима снизошло озарение. Он понял, кого ему напоминала Венера во вчерашнем спектакле: её земное воплощение, Джоанна Маккой, сейчас говорила с отцом. Каждый раз, глядя на эту женщину, Джим задавался вопросом: как у Боунса могла получиться такая красивая дочь? Загадка позагадочнее квантовых запутанностей.       — Капитан. — Она улыбнулась ему прекрасной белозубой улыбкой. — Вы вовремя. Повлияйте на этого упрямца. Он балует моих детей!       Упрямец закатил глаза, точь-в-точь как его внучка минуту назад:       — Это просто банка шоколадной пасты.       — Ты всё им разрешаешь.       — Так они просят! — Боунс вздохнул. — Не ругай меня. Я просто… Они так похожи на тебя маленькую. Я буду стараться.       Забавно, каким беззащитным и послушным был грозный глава медицинской службы перед своей дочерью. Виноватым. Она потянулась к отцу и нежно поцеловала его в щёку. Кажется, Джоанна давно простила. Богиня любви, как-никак.       Дверь распахнулась: дети ворвались в кабинет, будто два маленьких неудержимых вихря.       — Зомби!       — Нет!       — Да!       — Нет!       — Да!       — Так, — вмешался Боунс, — что за беда?       Девчонка протянула ему куклу — во лбу у неё была вмятина, будто кто-то сильно надавил на мягкий пластик ногтём.       — Ричард, — обратилась к сыну Джоанна, — ты зачем это сделал?       — У неё нет мозгов! — Мальчишка задорно улыбался, показывая дыру на месте переднего зуба. — Значит, она зомби с Альфа-Центавры! Они едят людей! Я спас Бекки от зомби!       — Какие ещё зомби… ты это откуда взял?       Мальчишка бросил взгляд на деда и прикусил язык. Дед внимательно рассматривал куклу, будто это не он позволял детям смотреть страшные фильмы допоздна.       — Вдавленный перелом лобной кости черепа, — сказал он. — Сестра, подайте хирургический набор.       Бекки схватила стетоскоп, который Боунс держал на столе для красоты, и взяла ручной сканер. Сканер она протянула деду, стетоскоп надела на себя и внимательно вслушалась в сердцебиение куклы. Боунс с умным видом провёл прибором над игрушкой. Второй ладонью он нажал так, что пластик расправился.       — Жизнь пациента вне опасности. — Он вернул исцелённую куклу внучке. — Прописываю постельный режим и никакого стресса.       — У вас тут, похоже, растут капитан Звёздного Флота и офицер медицины, — сказал Джим.       — Ох. — Джоанна покачала головой. — Надеюсь, что нет.       Она была офтальмологом, врачом с мировым именем, но никогда не служила на корабле. Она не знала, что упускает.       — Там голова пустая, — пробурчал Ричард. — Нет ничего! Как у зомби!       — Ну, это бывает не только с зомби, — ответил Боунс с загадочной улыбкой. — У меня есть друг с такой же особенностью. Он, кстати, капитан.       Джоанна сочувственно покосилась на Джима. Ага, кого-то ждёт головомойка. И красоты Венеры, чтобы обезоружить Боунса, у Джима не было.       — Всё, разбойники, — сказала она, — пора домой. Прощайтесь с дедушкой.       Дедушка опустился на корточки — внуки облепили его с двух сторон, и Джим отвёл глаза.       Сколько бы новых миров ни находил «Энтерпрайз», кажется, ни на одном Боунс не выглядел таким счастливым.       — Ты соображаешь вообще? — сказал он, как только семья ушла, а в лоб Джиму упёрся медицинский сканер, на сей раз включённый. — У тебя давление сто восемьдесят. Глаз дёргается. Если отстранили, так можно себя угробить?!       Джим на всякий случай отступил на шаг.       — Только на затылок, пожалуйста, не дави.       — А стоило бы! Тебе уже не тридцать, Джим! Как можно так к себе относиться?! Вернут вам с Сулу ваши корабли! — Ворчливый дед покосился на данные сканера. Спасибо, что за гипошприцем не потянулся. — Сколько ты спал?       — Восемь часов. И я, вообще-то, лапши нам принёс.       — На уши мне вешать?!       Дальше в ход пойдут угрозы стационаром — Джим знал точно, — так что торопливо раскаялся:       — Сегодня высплюсь. Обещаю.       Он выставил на стол коробки с едой, соусы и приборы, и аппетитный аромат слегка смягчил гнев Боунса.       — Ладно, — проворчал тот. — Но если опять такое увижу, положу в стационар. Ясно? И спрашивать не буду! Ты обследование сто лет не проходил!       — Понял. — Надо было срочно перевести тему, потому что лекцию о важности медкомиссии Боунс мог зарядить на добрые полчаса. — Опять сидишь с малышнёй?       Тема была беспроигрышная.       — Выгнали дедушку с кровати спать на диван, — пробурчал Боунс, — а сами смотрели голо-фильмы всю ночь…       Внуков он обожал, говорить о них мог бесконечно, а они в благодарность вили из него верёвки. Вся его квартира — когда Джим был в ней в последний раз — была завалена игрушками. Но разве можно Боунса винить? Из-за службы он пропустил взросление дочери. Повторять эту ошибку он явно не собирался.       — Значит, на бейсбол со мной ты не пойдёшь, — сказал Джим.       Боунс открыл коробку с лапшой и придирчиво прочитал состав.       Если сейчас прозвучат слова «холестерин» или «диета», то Джим побежит сдаваться в плен ромуланцам.       — Не могу, — ответил Боунс, — Джо на этой неделе выступает на конференции, занята вплоть до среды. А мне надо свозить ребят на прививки, и я обещал им аквапарк…       — И море шоколадной пасты?       Боунс вытащил из порции Джима самый большой кусок мяса и мстительно, с явным удовольствием его сожрал.       Скоро он уйдёт на пенсию окончательно. У Флота появится новый шеф медицинского департамента, а Джим останется в штабе совсем один.       Жаль, что Серебряную Леди нельзя пригласить на матч. Она бы точно согласилась. И отставка ей не грозит.       Солнце сползло за спину Авраама Линкольна, когда Джим вернулся в свой кабинет. Он поднял трубку, чтобы позвонить лучшему инженеру на свете, но никто не ответил. Тогда Джим открыл график отпусков. Скотти с Ухурой грелись на пляжах планеты-курорта — и собирались там отмокать ещё минимум месяц. На их свадьбе Джим погулял от души: проснулся утром в чужой квартире, весь в блёстках и с незнакомкой в обнимку. Но вытащить Скотти из уютного семейного гнёздышка теперь стало непросто.       Джим активировал приложение для видеозвонков на компьютере и нажал номер Чехова.       — Кэп! — ответил тот со своим неподражаемым акцентом. — Как вы? Давайте к нам на крабов!       За его спиной был стол, накрытый газетами; Джим опознал русские буквы в заголовках. Ещё он увидел белый батон, палку колбасы, шпроты, большую банку солёных огурцов и несколько бутылок с чем-то прозрачным. Отдельно возвышалась гора из огромных красных крабов.       — Павел, ты что… в России?       — Камчатка! Земля огнедышащих гор, край медведей и лосося! — продекларировал Чехов, будто буклет зачитывал, и повернулся к друзьям: — Мужики, это мой кэп!       В объектив заглянули два бородатых товарища и дружелюбно помахали в экран:       — Cześć, kapitanie!       — Добрай раніцы!       — Они передают вам привет, капитан! — перевёл Чехов. — Мы ходили на медведя с фоторужьем. А какое тут море! Вы знали, — внезапно добавил он, — что консервы изобрели в России?       Один из друзей Чехова налил прозрачную жидкость в стакан и кивнул Джиму:       — Ваша здароўе.       Видимо, это был тост.       — Прилетайте, кэп! — повторил Чехов. — Мы завтра идём на Ключевскую Сопку. Такого больше нигде нет! Тут такие звёзды!       Единственной любовью Чехова так и осталась его родина, и этим постоянством можно было только восхищаться.       — В другой раз, — сказал Джим. — Не буду вас отвлекать.       — Зря!       — Daremnie!       Чехов отсалютовал рюмкой и отключился, оставив Джима в тишине. Стопка документов — всё ещё бесконечная — зловеще возвышалась по правую руку. Процесс продолжался. Джим набрал побольше воздуха и снова нырнул в отчёты с головой. Бесконечные формы, подстатьи, цифры и буквы сливались в одно короткое слово. И слово это было неприличным.       Когда солнце скрылось за горизонтом, Джим выпрямился — в спине что-то мстительно хрустнуло. М-да. Скоро все суставы заклинит, и он срастётся с креслом на веки вечные и не поместится даже в турболифт своего корабля.       Так дело не пойдёт.       Он достал из шкафа футболку и шорты и отправился на нижний этаж, в спортивный зал. Время для тренировок было позднее, и никого, кроме Джима, на тренажёрах не оказалось. Летом никто на работе не задерживался — все спешили к семьям.       На беговой дорожке Джим выбрал наклон и скорость так, чтобы с каждой минутой становилось тяжелее. Тело сопротивлялось: ноги казались ватными, в боку кололо. Нечего филонить, велел ему Джим. Само напросилось! Скрипишь, хрустишь, разве офицеры так себя ведут?!       Когда ноги начали отваливаться, он перешёл к штанге — каждое приседание и каждый жим причиняли боль. Металл впивался в плечи, мышцы горели и дрожали, а в голове наступала блаженная пустота. Никаких мыслей. Только усилие и движение, усилие и движение. Он гонял себя, пока гантели не начали выскальзывать из мокрых ладоней, а потная одежда не прилипла к коже. Теперь каждая косточка приятно ныла. Хорошо, подумал он, стоя под горячим душем. Значит, ещё живой. Лучший способ борьбы с бессонницей — упахаться до изнеможения. Всегда срабатывало.       Сработало и сегодня: дома Джим сразу упал в постель. Его веки сомкнулись, в ушах раздался низкий протяжный гул. Так звучали пневматические гудки автомобилей двадцатого века.       Над кастрюлей поднималось облачко, ползло вверх и медленно таяло, и лица в нём казались нарисованными, нереальными — сморщенные, усталые, измученные лица, все знакомые и незнакомые одновременно.       — Спасибо, мисс Килер, — сказало одно из них. В глубоко посаженных печальных глазах было отражение Эдит, светлая точка, а потом пар перекрыл её и появилось другое лицо, а за ним ещё одно, и ещё.       Каждому по тарелке супа.       — Что у тебя с пальцами? — спросила Софи.       — Порезалась.       Порезала. Не специально — она раздолбала зеркало, когда билась в истерике и крушила свою маленькую квартирку, ломая тумбочки, столы и стулья, бросая чашки в окно, и теперь по её дому гулял сквозняк, и бедной Софи придётся всё это чинить.       Суп закончился. Она сходила на кухню, принесла ещё, наполнила чайник свежим чаем, нарезала хлеб, раздала новоприбывшим, а потом вышла на трибуну и сказала: прошлое не имеет значения, когда есть будущее; у каждого есть шанс исправиться и исправить свои ошибки; если есть цель, то есть и надежда; «в одиночку мы так мало можем сделать, но вместе мы способны свернуть горы». Последние слова принадлежали не ей, а Хелен Картел — верные, умные слова, — но сегодня даже они не могли помочь, и хотелось схватить чашку и снова запустить куда-нибудь: в стену, в окно, в часы на стене, которые никого не щадили — шли и шли (почему они не могут подождать?!).       Она вышла, чтобы отправить почту, и встретила старика Мэттью — она устроила его подметать улицу, и теперь он, напевая, сгонял мусор к сточной канаве. Он не пил уже почти год, а Молли, его дочка, сидела на ступеньках и показывала буквы младшему брату в учебнике, который недавно купил им отец.       Завтра они — её друзья, её знакомые, все, кому она может помочь, — получат чеки (суммы небольшие, но этого хватит на новые тетрадки и книжки и даже на месячную аренду).       — До завтра, — сказала Софи, обнимая на прощание.       — Постой. — Эдит поймала её за руку. — Вот. Возьми.       — Что это?       — Подарок. Но только открой завтра! Поняла? Это сюрприз. Сегодня не открывай!       Улыбнувшись, Софи спрятала в сумку документы на квартиру, упакованные в непрозрачный толстый пакет.       — Ладно, ладно. Заинтриговала.       — Я тебя люблю.       — Милая, и я тебя люблю. — Софи обняла её снова. — Ты сегодня какая-то замученная. Сходи на «Свободную душу», развейся!       Столовая опустела, стало тихо, пришла пора драить котлы и полы, и этот привычный процесс почти приносил покой, если бы не часы, и она выключила их к чертям, ударив шваброй так, что циферблат треснул (очень глупо).       — Не ходи по помытому! — сказала она.       — Прости.       Джим, сгорбленный и виноватый, за одну ночь постаревший лет на пять, топтался у порога, и ей одновременно хотелось пожалеть его, дать ему тарелку супа и влепить ему пощёчину.       — Помоги мне. Вон тот угол.       Он послушно взял швабру. Наверное, он бы сейчас выполнил любую её просьбу, может, даже спас бы её от смерти (нет, этого он не мог).       Так странно было знать, что в будущем люди построят космические корабли и найдут другие миры, увидят настоящих инопланетян, пожмут им руки (лапки? ножки?). Страннее было только увидеть свой некролог, дату, время и место своей смерти, без которой не будет ни космических кораблей, ни других миров, ни лапок.       Когда Джим рассказал ей, она сначала рассмеялась и похвалила его талант и фантазию, предложила ему писать книги — про космос, про будущее! — а потом он показал ей эти штуки (фазер! коммуникатор! уши мистера Спока!) — и её начало колотить, и она начала колотить всё вокруг. Она кричала, плакала, врезала кулаком по стеклу, а потом заматывала раненую руку, будто в этом был смысл, будто ей нужны ещё будут эти руки.       Нет, неправда. Сначала она торговалась: «а что если я не стану мешать США вступать в войну, не буду голосовать против?», и он ответил «я не знаю», потому что он правда не знал, у него не было способа проверить, не было другой попытки, была только одна «временная линия» с одним «ключевым событием», после которого мир не сгорал в пламени ядерных бомб («Малыш» и «Толстяк», что это за названия для смерти?!).       Она отказалась. Она сказала, что не хочет умирать, не должна, пошли вы все, ваши линии, ваши фазеры, ваши корабли, и ты, Джим, ты, особенно ты, будь ты проклят! Почему она?! Неужели она была таким плохим человеком, неужели она сделала мало, почему Бог уготовил это ей?!       — Я думала ты шутишь! Шутишь! Я тебе что, разменная монета?! Убирайся! Вон!       А потом она расколотила зеркало и порезала руку — да, такой был порядок, — а потом позвонила отцу, впервые за много-много лет, и он ответил, и она сказала:       — Привет, пап.       — Эдит? Дочка? Это ты?       — Я хотела сказать, что прощаю тебя.       — Милая, солнышко, я так рад тебя слышать…       Они говорили долго, они никогда не разговаривали так долго, и он плакал ей в трубку и просил прощения снова и снова, её глупый старый отец, который всегда любил бутылку больше, чем свою семью, и теперь остался совсем один.       — Я приеду, — сказал он в конце, — приеду к тебе послезавтра!       — Хорошо.       Сейчас со швабры натекла лужа. Из радио доносился голос Рузвельта: «В эти дни трудностей мы, американцы, должны и выберем путь социальной справедливости… путь веры, путь надежды и путь любви к нашим ближним».       Удивительно, как сжимается время и как быстро проносятся в голове тысячи мыслей и как они меняются с бешеной скоростью, будто что-то внутри ломается и складывается заново и снова ломается.       — Ну всё, — сказала она. — Пошли. Мы сделали всё что могли.       В баре напротив играл саксофон и фортепиано, пела красивая негритянка, вокруг собрались слушатели: чёрные и белые, взрослые и дети. Нью-Йорк стал шумным, особенно сейчас, когда Великая Депрессия обескровила его и не осталось ничего, кроме как петь джаз.       Она спросила:       — У вас там есть голод?       — Нет. Давно нет.       — А войны? На Земле есть войны?       — Нет.       — И безработицы нет?       — Каждый может заниматься тем, что любит.       Они пришли к ней домой, и она выбросила туфли — давно собиралась да никак не могла себя заставить, всё отмывала их, оттирала, экономила, собирала деньги на открытие ещё одного приюта, специально для женщин: больных, вдов, одиноких. «Всегда смотрите на солнце — и тени будут позади вас», — вот что она думала написать над дверьми, красивые и правильные слова Уолта Уитмена.       Через разбитое окно врывался ветер, гудел как паровоз.       — Эдит.       — Всё. — Она бросила шляпку на пол, по-варварски стянула с себя платье, порвав завязки (как же, оказывается, ей нравилось что-нибудь рвать!..), схватила Джима за лацканы пиджака и притянула к себе. — Молчи. Ничего не хочу больше знать.       Она была живой. Он стискивал её в объятиях, и было непонятно, что на его лице — страсть или страдание, и было жаль, что нельзя умереть вот так, с поцелуем, нельзя остаться в этих руках навечно.       Зачем? Зачем ты позволил мне влюбиться в тебя, если с самого начала знал, что уйдешь?       Потом она расхаживала по квартире голой, наливая чай в хрустальные бокалы — небитых чашек не осталось и пришлось достать посуду из приданого, завернутого в мамино подвенечное платье. Джим смотрел печальными карими глазами, будто маленький несчастный щенок, и она бросила в него подушкой.       — Тебе не нравится?!       — Нравится.       Он утопал в чувстве вины, ведь он не должен был рассказывать ей, нарушил все правила, свою «директиву», получил много «нелогично» от своего ушастого советника, потому что «нужды большинства важнее нужд меньшинства». У доктора Маккоя глаза были мокрые, когда он держал Эдит за руки и повторял, как ему жаль, ужасно жаль, что ей пришлось столкнуться с этим, будто бы сообщал, что у неё смертельная болезнь.       Но сейчас рядом был только Джим, и он был невозможно красив, и она всё ещё его хотела, так что она вернулась к нему и несколько часов не думала ни о чём.       Вечером она завила волосы, накрасилась, надела лучший наряд, которой зачем-то берегла и никогда не носила, и выбрала самую красивую шляпку, которая всегда казалась ей слишком детской и слишком дурацкой, и выпрямила плечи.       — Пошли на фильм с Кларком Гейблом!       Она держала Джима за руку, каблуки её шикарных туфель — как у Марлен Дитрих в «Голубом Ангеле», которые она берегла на свадьбу, — стучали по мостовой, и небо было усеяно звёздами — миллионами миров, свет которых падал на её лицо. Машины проносились мимо с безумным гудением: каждую неделю кто-нибудь погибал на дорогах.       — Я ужасно злилась. Я думала, что ты трус. Взвалил всё это на меня.       — Эдит…       Он повторял её имя, как заклинание, и у него получилось: он заколдовал её, волшебник из страны Оз, обманщик, и как же сильно ей хотелось попасть в его Изумрудный, полный чудес, город.       — Сегодня я поняла. Ты мог промолчать. Но ты дал мне выбор. Никто ещё так не верил в меня. Как ты.       Получилось словно одна из речей, последнее выступление на трибуне, да и какая разница, больше не нужно быть скромной, она никогда и не хотела быть скромной, она хотела накормить голодных, дать всем работу, спасти мир, а это требует самоуверенности, даже наглости, это была её мечта, её долг.       — Спасибо, что сказал.       Она нагло и глубоко поцеловала его, на глазах у всех, у всей улицы, а потом лучшее, что она могла сделать, это отпустить его руку и шагнуть туда, где были инопланетные лапки (как хотелось на них посмотреть!) и не было ни безработицы, ни голода, ни войны.       Джим распахнул глаза.       Лицо было мокрым. Горло сжалось. Ему показалось, что он задыхается. Но нет. Нет. Его грудь дрожала от рыданий. Из-за сна?! Возьми себя в руки! Будь мужиком, чёрт тебя дери!       Он вскочил с постели. Ноги подкосились, но он устоял. Распахнул окно, втянул свежий ночной воздух. Сердце бешено колотилось в голове.       Чушь. Просто бред. Он ничего не рассказывал Эдит. Само её знание могло навредить временной линии!       Нет. Неправда. Её знакомство с Джимом, Споком и Боунсом не разрушило мир. И вмешательство в прошлое, когда пришлось тащить сюда горбатых китов, тоже мир не разрушило. Эффекта бабочки не существует. Важны только ключевые события, не слова, не мысли. Нужно было только одно: её смерть. Он мог ей рассказать.       Но если бы она отказалась умирать? Что бы он делал?! Толкнул бы её?! Он не мог ей рассказать! Зачем? Причинять бессмысленную боль?! Ради чего? Чтобы она сама сделала выбор, чтобы знала, что спасёт мир? А если бы она выбрала неправильно? Если бы её идеализма не хватило? Разве он мог так рисковать?!       Он принял решение за неё. Это его долг как капитана — принимать решения. И он бы сделал это снова.       Но зачем он её поцеловал? Он ведь знал, что вернётся на корабль, с самого начала знал, что не останется с ней, что бросит её…       Как Мирамани?       Джим посмотрел на свои руки. В темноте они казались чужими, незнакомыми.       Он бы её толкнул?       Он принял ледяной душ. В постель не вернулся. Её вид теперь внушал отвращение. Вся спальня, вся его квартира стала похожа на клетку. Глупо. Нужно спать, нужно лечь спать, чтобы завтра работать.       Он лёг на диван. Часы бесстрастно отсчитывали минуты. В 7:00 Джим выключил будильник, так и не сомкнув глаз.       Он добрался до кухни, натыкаясь на стены, выгреб всё с верхней полки и в самом дальнем углу нашёл стимулятор. Положил таблетку в карман.       Мир был как в тумане, в ушах стоял писк, будто зашкалило счетчик Гейгера. Хотелось упасть и свернуться калачиком, так что Джим больно прикусил щёку изнутри, заставляя себя идти вперёд. Ему нужно быть в штабе. В любом состоянии. В любом случае. У него есть работа.       Он злился. На себя, на своё тело, которые взбесилось и не хотело функционировать. И особенно он был зол на журналиста, который ждал у входа в штаб с камерой, с микрофоном и с неискренней улыбкой на мерзкой физиономии.       — Капитан Кирк! Как человек, остановивший войну с Клингонской Империей, прокомментируйте нынешнюю дипломатическую ситуацию…       — Без комментариев.       Журналист встал у него на пути. Прожектор на летающей камере ударил в лицо, и Джим зажмурился. Светло же, на кой чёрт эта хрень!       — Вы один из немногих, чья репутация до сих пор безупречна. Скажите людям правду. Ромул стягивает корабли к границе нейтральной зоны? Вы будете участвовать в бою?       — Я же сказал, без комментариев.       — Вас действительно отстранили от полётов? Почему Флот боится использовать свои лучшие активы?       — Без…       — Капитан Сулу сдал корабль врагу?       — Да пошёл ты!       Он оттолкнул журналиста с пути. Пошатнулся сам. Проклятье. Дверь громко хлопнула за спиной.       В кабинете он наглухо закрыл жалюзи. Свет прорывался полосками, рисовал тюремную решётку на стенах. Тени двигались: краем глаза Джим видел, как они тянутся к нему, ветвистые, будто оленьи рога, но стоило перевести взгляд — и тени замирали. Выключенная лампа на потолке излучала зеленоватое зябкое свечение. Зябкое? Свечение не может быть зябким…       Галлюцинации. Агрессия. Нарушение координации. Признаки депривации сна. За последние трое суток он спал часа два.       Плевать. И на бумаги плевать. Он выспится прямо здесь. Здесь, где ничего ни о чём не напоминает, в стерильных стенах штаба. Хуже не будет.       Он упал на узкую неудобную кушетку и отключился мгновенно. В нос ударил запах пота. Активировались голограммы пейзажей.       Тройские собаки думали, что эта дрянь улучшает зачатие.       Засунуть бы им в жопу этот проектор!       Огромная постель дрожала на антигравитационной подушке. Покрывало из шкуры мурлокса электризовалось и било током. Элаан пнула эту суку ногой.       Муж пришёл брать с неё супружеский долг. Как там говорил Совет? Инициировал акт закрепления союза.       Союз был пока вялый. Неокрепший. Надо дать ему минутку.       Руки у мужа были холодные, как у рептилии. Зелёные голограммы ползли по его коже. Про себя Элаан называла эту часть «вечеринка на болоте».       Это ненадолго.       Союз постепенно окреп, и муж приступил к механизму политической стабилизации. Жирная тупая свинья.       Бедро свело судорогой. Элаан застонала. Пыхтение стало громче, довольнее.       Голограмма сменилась на «трупное сияние», мир окрасился мертвенно-синим.       Постель тряслась. Элаан чувствовала, что её укачивает. Но блевать было нельзя. Она сделала это в первую брачную ночь, и тогда многострадальный мир чуть не рухнул. Мужчины такие ранимые, когда без штанов.       Он двинулся слишком резко, и Элаан застонала опять. Мерзкая. Тройская. Собака.       До свадьбы посол рассказывал, как велик правитель Трой. Не такой уж он оказался и великий. Дюйма три.       Она перевела взгляд на потолок. Между панелями, прямо над гербом, было двенадцать бронзовых вставок. В прошлую ночь их было столько же. И будет столько же завтра.       Тройская. Свинья.       Сколько наследников нужно, чтобы мир стал окончательным? Если родить одного, война отменяется навсегда или понадобится ещё?       Голограмма перешла в режим «свежих потрохов», залила комнату красным. Сейчас свинья что-то выдаст.       — Прими семя Трой!       Не подвёл.       Семя Трой — для небывалого урожая. Суй поглубже, собирай побогаче!       Муж завершил акт государственной важности. Его флаг опустился. Теперь Элаан могла отвернуться. В животе урчало от голода, но есть перед процессом она больше не рисковала.       Ей ужасно хотелось в душ. Элаан сжимала липкие ноги и не шевелилась. Герб, окружённый двенадцатью бронзовыми вставками, смотрел на неё с потолка.       Если она забеременеет, то на девять месяцев будет избавлена от этих ёбаных голограмм, вставок и герба.       Прекрасный новый мир скреплялся между её ног.       Пискнуло уведомление.       Джим проснулся.       На экране висело сообщение от Беннета, но буквы расплывались. Очки не помогли. Джим нажал кнопку чтения вслух.       «Смит зайдёт через час».       Всё. Хватит. Больше так нельзя.       Джим достал из кармана таблетку и проглотил её. Держась за стену, добрался до шкафа, нащупал запасной комплект одежды. В санузле — он не помнил, как дошёл, — включил душ, намылился с головы до ног. Потом ещё раз. И ещё. Кожа скрипела, но он продолжал тереть до красноты, до боли, и никак не мог убрать ощущение липкости между бёдер. Когда появилась кровь, он прекратил. Плитка в душевой подрагивала и шла волнами. Он почистил зубы, уложил волосы гелем и переоделся в чистое, чтобы придать себе человеческий вид. Ладно. Скоро станет легче. Таблетка вот-вот подействует.       А потом тебя вырубит на сутки, не меньше, и уже точно не будет никаких кошмаров. Сон после стимулятора похож на обморок.       — Простите, что отвлекаю, капитан Кирк. — Ладонь Смита, протянутая для рукопожатия, была ледяная, как у рептилии, и Джима передёрнуло. — Могу я называть вас по имени?       — Конечно, Итан.       Итан улыбнулся, показав зубы с крупными, как у вампира, клыками. Они казались непропорционально большими. Всё в комнате было каким-то непропорциональным. Стены давили. Шевелились.       Сосредоточься.       — Перейдём сразу к делу, — сказал Смит. — Видите ли, мой друг, сейчас мы сталкиваемся с обиженным национальным самолюбием. Ромул требует репараций. Очень значительных. Публичных извинений, признания вины Звёздного Флота в нарушении договора о нейтральных границах…       — И штаб это обсуждает? Серьёзно?       — Мы ищем пути деэскалации. Мы никогда не были так близки к перемирию с Ромулом. И, одновременно, так далеки. Но, боюсь, друг мой, нашим общим недоброжелателям мир не нужен. Они ищут щели в нашей броне.       Он взял пульт со стола и включил настенный экран:       — …одного из величайших героев Федерации, — вещал ведущий-андорианин. — Капитан Кирк, человек-легенда, сегодня утром выглядел, мягко говоря, не лучшим образом. Если политика Флота доводит до такого состояния лучших из лучших, на что надеяться обычным гражданам?       На экране возник Джим: лицо, помятое бессонницей, круги под глазами, торчащие в стороны волосы, криво заправленная рубашка.       — Напомним, что капитан был официально отстранен от полётов, — продолжал андорианин. — Чем продиктованы такие возмутительные меры? Именно действия администрации Флота и решения Министерства по внешней политики привели к нынешнему кризису…       Смит щёлкнул пультом. Канал сменился.       — Вопрос, который мы должны задать себе, — говорил молодой человек, на правой руке у него была повязка с изображение Земли, — а нужна ли нам вообще такая Федерация, если ей плюют в лицо, а она лебезит перед имперцами, перед ублюдками и убийцами? Может, пора вспомнить о том, кто мы? Мы — люди, первая из космических цивилизаций. У нас самые мощные корабли, самая продвинутая наука, наш «Энтерпрайз» и наши герои — а даже капитан Спок, как мы помним, наполовину человек! — противостояли Виджеру, сражались с безумным Ханом, возвращались в прошлое, остановили войну с Клингонской Империей. Не говоря уже о многочисленных подвигах во время пятилетней миссии, о спасении бесчисленного количества неблагодарных миров! Так почему теперь мы, люди, должны терпеть унижения от Империи зла?!       На экране началась запись: командование Флота — в том числе Джим — читали речь на открытии мемориала в память жертв геноцида на Таламус 4. Слова были вырваны из контекста, и получался какой-то бред, как будто и капитан Кирк, и министр культуры, и представители благотворительных организаций называли человечество высшей расой.       — Вы это не серьёзно, — сказал Джим. — Жёлтая пресса и чокнутые ксенофобы?       Смит выключил экран.       — Понимаете, мой друг, вы — символ. Атака на символ раскалывает общество. — Смит улыбался, но глаза у него остались холодные, рыбьи.       Стены кабинета ходили волнами. И пол тоже.       — Дайте истории улечься, — добавил Смит. — Не спорьте, не вмешивайтесь, просто подождите несколько дней, пока дипломаты всё решат. Я могу на вас положиться?       Ноги у Джима были ватные и не подчинялись, не позволили ему встать, и в голову не приходило ни одного слова кроме:       — Ладно.       Он говорит или булькает как рыба?       Когда подействует эта чёртова таблетка?!       — Спасибо. — Смит подошёл к окну. — Людям страшно. Это глупо и несправедливо, но такова психология толпы. В страхе они цепляются за свою веру. А вы — её часть, её икона.       Он дёрнул шнур, и жалюзи с лязгом взметнулись вверх.       Резкий свет ударил в лицо. Джим зажмурился. Перед глазами плясали мушки, к горлу подкатила тошнота. Когда зрение вернулось, он увидел площадь и толпу человек в тридцать-сорок. Над их головами, под статуей Авраама Линкольна, колыхались плакаты.       «РУКИ ПРОЧЬ ОТ ЭНТЕРПРАЙЗ»,       «ПОЗОР ДИПЛОМАТАМ, СЛАВА СПАСИТЕЛЯМ ГАЛАКТИКИ»,       «ЗАНИМАЙТЕСЬ ЛЮБОВЬЮ, А НЕ ВОЙНОЙ».       Несколько полицейских наблюдали, сложив руки на груди.       — Общественное мнение хрупкая штука, — сказал Смит. — Вы стали живым знаменем. А знамёна, мой друг, либо несут впереди, либо затаптывают в толпе. Берегите себя. Вы нам ещё очень нужны.       Он ушёл бесшумно, будто привидение, и даже дверь закрылась за ним без звука.       Джим упал лицом на сложенные руки. Он дышал. Просто дышал. Ни о чём не думал. Ждал. Постепенно стены прекратили дрожать — стимулятор начал действовать. В голове прояснилось, но перед глазами всё ещё плясали пятна от яркого света. Назойливый гул доносился с улицы. Джим ущипнул себя. Боль была простая и приятная. Приводила в чувство.       После Хитомерского соглашения в какие только партии его не просили вступить. Голо-фото, на которых Джим закрывал президента от пули, висели на каждом столбе. Но в иконы ксенофобов он точно не записывался. Всю жизнь налаживал связи с иными расами, чтобы в итоге его образ макали в такую грязь.       Вся эта ситуация с Ромулом выеденного яйца не стоит. Её раздували специально. Ради сенсации? Публика истосковалась по скандалам? Разве они — эта благополучная молодёжь, живущая на мирной комфортной планете, — вообще знали, что такое война? Понимали, что будет, если «дать отпор» Ромулу?       Есть только одна праведная война. Та, что никогда не случилась.       В дверь постучали: четко и логично.       — Входи.       Плакаты за окном продолжали покачиваться. Джим вспомнил кровать на антигравитационной подушке, и к горлу опять подкатила тошнота.       — Манипуляция твоим образом вышла за рамки стандартной медийной практики.       — Ага.       Джим почувствовал на себе внимательный взгляд. Он поднялся — его больше не колотило — и закрыл окно.       — Ты выглядишь нездоровым, — сказал Спок.       — Спасибо, что поддержал общий тренд. — Ноги, заряженные стимулятором, заставили Джима пройтись из углу в угол. — Сегодня уже куча экспертов оценили мою внешность. Ты опоздал на совещание.       — Меня не интересует чужое мнение. Меня интересует твоё состояние.       Пальцы Джима теребили манжету мундира — он заметил это и прекратил.       — Я в норме.       Спок скептически поднял бровь.       — Если я могу помочь…       Помочь? Чем? Что тебе рассказать? О липкости на бёдрах, о чувстве, как тебя трахает тройская свинья? Или, может, ощущение того, как ребёнок толкается в утробе? Мужчинам такое не снится. Мужчинам не должно такое сниться. Откуда вообще такое берётся в голове?       — Нет. — Джим заставил себя улыбнуться. — Спасибо, Спок. Но всё нормально. Я справлюсь.       Он справлялся с вещами похуже дурных слов. Он сам себя перестанет уважать, если расклеится из-за такой ерунды.       — Хорошо, — сказал Спок, — но я прошу тебя помнить, что моё предложение остаётся в силе.       Он задержался, будто ждал от Джима ещё каких-то слов, но сказать было нечего, так что Джим схватил бумажку со стола и принялся её увлечённо читать. У него ведь было так много важной, очень важной работы!       Когда Спок ушёл, Джим понял, что держит бумажку вверх ногами, и перевернул её. Смысла больше не стало.       Проклятье!       Он открыл форму JAG-19-R, вернулся к документам и к ощущению, что он занимается чем-то невозможно, преступно бесполезным.       К вечеру энергия начала сводить его с ума: ноги несли Джима прочь от центра, от площадей, камер и любопытных глаз. Он свернул к старым докам, где стояли однообразные многоэтажки, а воздух пах сыростью. Даже в пятничный вечер людей здесь оказалось немного: это был спальный район. Ни коллеги из Флота, ни журналисты сюда не заглядывали.       Бар назывался «12 звёзд». От цифры Джима передёрнуло, но всё же он вошёл внутрь, в душный тёплый полумрак. Свет фонарей с улицы пробивался сквозь матовые стёкла узкими полосами, разрезая сумрак на лоскуты. Барная стойка тянулась вдоль стены — царапины на ней складывались в имена, цифры и слово «хуй» на всех языках Федерации.       Джим опустился на табурет. Бармен молча поставил перед ним «Фотонную торпеду». Настоящая могла за доли секунды разорвать корпус крейсера, испарить сотни тонн металла и плоти. Здесь же она была мешаниной из клингонского вайна и бурбона с листочком мяты.       Джим не стал пить. Мешать стимулятор с алкоголем — идиотизм. Но ему хотелось движения, боли, понятного и простого врага, и он искал его глазами.       У дальнего столика сидела клингонка с короткими фиолетовыми волосами. Рядом вертелся качок в кожанке.       — Ну чо ты, а? — Он был пьян вдрызг. — Это чо на лбу у тя?       Девушка — молодая, может, лет сорока, — молча отстранялась, и лицо у неё было каменным. Её пальцы сжимали край стола.       После Хитомерского соглашения все границы были открыты, и на Землю прилетело несколько тысяч клингонов. Не такого приёма заслуживали новые союзники.       Джим поднялся.       — Девушка, кажется, не заинтересована, — сказал он.       Тип повернул к нему багровое лицо, плюнул на пол.       — Дед, иди, пока цел.       Его лапища опустилась клингонке на бедро.       Удивительно, что она сама ещё ему не врезала.       — Я просто предлагаю закончить вечер мирно, — повторил Джим.       Ну давай, подумал он. Сделай это. Дай повод.       Мудак рыкнул что-то и рванулся вперёд. Тяжелый кулак полетел Джиму в бок.       Он не стал уклоняться. Ощутил боль и сразу — веселье.       Вот оно. Просто и ясно.       Он ответил коротким, хлёстким апперкотом в солнечное сплетение. Тип ахнул, согнувшись. Джим не дал ему опомниться — схватил за воротник, развернул и толкнул с размаху в соседний стол. Загрохотал металл. Драки здесь обычное дело, и ничего не разбилось.       Мудак тяжело дышал, но вставать не решался. Постанывал. Жалкое зрелище — у него будет несколько синяков, не больше.       Джим вытер кровь с разбитой губы. Энергия бурлила под кожей. Ему нужно было ещё. Ещё боли или ударов или…       Он почувствовал взгляд и обернулся.       …или.       Клингонка стояла рядом. Её ярко подведённые глаза скользнули по перевёрнутому столику, по лежащему телу, по лицу Джима, и алые губы растянулись в плотоядной улыбке:       — К тебе или ко мне?       Он привёз её к себе, упал с ней на постель и не думал ни о чём и ничего не видел, кроме её гибкого, сильного тела. Но потом, закрыв глаза, он увидел комнату, и Кэрол включила в ней свет.       ПРОСНИСЬ ПРОСНИСЬ ПРОСНИСЬ       Заскрипела рама. Окно открылось с трудом. Везде лежал толстый слой пыли.       Год сюда не заходила.       — Ты уверена? — спросила сестра.       Кэрол посмотрела на гитару. Наклейка «Квантовые Качки!» на деке. Плакат с ними же на стене.       — Да. — Пальцы легли на гриф. Струны звякнули. — Эта комната идеально подходит.       Она взяла гитару. Сорвала плакат.       В мешок.       На полке кубок Федерации по академической гребле. Рядом медаль за доклад по ксенобиологии.       В мешок.       Замкнутый аквариум с лишайником, гелевая сфера с колонией цианобактерий, микроскоп, стопка конспектов. Один открытый. На полях рисунки. Его друг. Его первая девушка.       В мешок.       — Здесь достаточно света для фотореактора, — сказала Кэрол.       — Мне не нравится, что ты тащишь работу домой.       Деревянная лошадь на книжной полке.       Ладонь Кэрол дрогнула.       Мой мальчик.       Нет.       В мешок.       И книги тоже в мешок.       — Криохранилища для образцов поставлю на месте кровати.       Планшет. В нём проект: модифицированный хлорофилл для поглощения света красного карлика.       Кристалл искусственного кварца. Порванный напульсник. Билеты на голоконцерт. Ваза с прахом Пушистика.       В мешок.       Лили закинула его на плечо.       — Ты точно уверена? Это всё же комната Дэвида, и его вещи…       — Ты уже спрашивала.       — Просто…       — Через месяц мне надо представить доклад по терраформированию в системе Бета-Пегас, а через два месяца мы получим грант для Солитариса, и я должна закончить все расчёты по биосферному инжинирингу в максимально сжатые сроки. Я физически не могу постоянно тратить по два часа на дорогу до работы.       — Ты себя в могилу загонишь.       — Лили, я организатор проекта, на мне всё климатическое моделирование и управление. Если я не сделаю эту работу, то её никто не сделает.       Лошадь торчала из мешка.       Кэрол на неё не смотрела. В этом не было смысла. Смысл был в расчётах. В орбитальных зеркалах. В коррекции экосистем. В парниковых газовых фабриках.       Лучшее, что можно сделать, — отпустить.       Она выключила свет.       Джим проснулся в одиночестве.       На потолке расползались тени, двигались и шипели как змеи. Пульс колотился в шее, в груди и ногах, будто всё тело стало сердцем.       Он ничего не знал ни о гитаре, ни о Пушистике. Он пропустил всё это. Он не имел к жизни своего сына никакого отношения. Почему?       Он не звонил Кэрол двадцать лет. Он с ней спал, он собирался сделать ей предложение, он прекрасно знал, откуда берутся дети, а потом забыл про неё на двадцать лет.       — Наш сын, — сказал ей Джим на кладбище, — умер героем.       Какое слово главное?       «Героем»? «Умер»?       Джим поднялся. На пачке из-под презервативов размашистым почерком был написан телефон. Джим выбросил его в урну. Кое-как добрался до кухни, налил стакан воды. Стакан выпал из пальцев. Колени подогнулись, правое опустилось в осколки. Стимулятор перестал действовать. Джим должен был спать. Но он не мог. Не хотел. Нет.       Тени схватили Джима за ступни и потянули к себе, во мрак.       Герой?       Умер?       Стоп. Хватит. Нет. Это не нормально. Это не усталость. Не просто кошмары. Это не его сны, не его психика, это что-то чужеродное, что-то извне, это не он.       Джим дотянулся до телефона, набрал номер. Подняли сразу.       — Кажется со мной что-то не так.       — Я буду в течение двадцати двух минут, — ответил Спок.       Джим положил трубку. Он заставил себя доползти до постели, забрался в неё и спрятался под одеялом. Тени пробрались: оглушительно-холодные, склизкие. Голова была горячей, горела. Джиму казалось, что половина его тела сейчас окоченеет, а вторая вспыхнет как сухое дерево.       Спок открыл дверь своим ключом: у них были ключи друг друга на всякий случай.       — С моей головой что-то не так, — сказал Джим в подушку, — там какая-то дрянь.       Спок помог ему сесть и прижал ладонь ко лбу. Тени расползлись по углам комнаты. Они не уходили. Ждали.       — У тебя температура.       — Мне снятся… снятся… не могу. Не могу описать.       Держать глаза открытыми было тяжело, но Джим не мог их закрыть. Не спать. Нельзя спать. Но нужно поспать. Так хочется спать.       — Ты говоришь о кошмарах?       — Нет. Какая-то… какая-то дрянь…       — Джим, во сне подсознание может обходить табу, это нормально и никоим образом не характеризует тебя как личность.       — Нет! Мне не… — Язык не слушался, Джим стиснул зубы, процедил: — Это не… не такое. То есть… не только… не в этом смысле…       Он свихнётся.       Или он уже свихнулся?       — Что ты принял? — спросил Спок.       — Аксонит.       — Как часто ты его принимаешь?       — Я не… я не наркоман!       — Как часто?       — Чёрт! — Ярость придала сил. — Второй раз в жизни! Посмотри сам!       Длинные пальцы легли на лицо, и Джим закрыл глаза. Не засыпать. Засыпать нельзя.       Тени подбирались к нему со спины.       Тени карабкались по нему, проникали под кожу.       — Джим, — сказал Спок, — у тебя крайняя степень психического истощения. Я предлагаю обратиться к доктору Маккою или…       — Нет! Он… положит меня.       — По какой причине ты отказываешься от госпитализации? Доктор Маккой…       — Нет.       Он не мог закончить мысль. Мысль заканчивалась сама по себе. Что он хотел сказать? Где он находится? Что происходит?       — Хорошо, — ответил Спок. — Но сейчас тебе нужно поспать.       — Да. — Джим кивнул и едва не упал, Спок удержал его. — Только без снов… ты можешь… есть способ?       — Ты его знаешь.       Ладонь сжалась у Джима на затылке.