Её глазами

      Когда Джим проснулся, на тумбочке у постели стояла литровая бутылка с изотоником. Стрелки на часах показывали 15:06. Двенадцать часов продрых? И ничего не снилось.       Спок сидел в кресле неподалёку, листал книгу.       Что ж, это тоже не сон. По крайней мере, Джим ещё может отличать кошмары от реальности. Но вся та хрень внутри головы была на самом деле, и вся та хрень в прессе, и отстранение, драка и секс под химией, боже, о чём ты думал, тебе что, семнадцать…       А теперь ещё и Спок видел твои кошмары. Мирамани, Эдит, Элаан. Кэрол.       Смотреть ему в глаза было стыдно, поэтому Джим не смотрел. У него даже мелькнула трусливая мысль попрощаться: мол, спасибо, я отоспался и бодрячком, дальше справлюсь как-нибудь сам.       Как-нибудь сам ты уже пытался.       Джим потёр заспанные глаза и присмотрелся. В руках Спока был «Полный иллюстрированный гид по маркам французских сыров». Этот талмуд капитану Кирку подарили на выставке достижений аграрной промышленности на Гамма-4 ещё лет десять назад. С тех пор книга покрывалась пылью.       — Автор утверждает, — сказал Спок, — что вплоть до девятнадцатого века для ускорения созревания сыра и придания специфического аромата и остроты использовали блох с человеческого тела.       — А?       — Сырную голову помещали в грязную одежду, в которой жили человеческие блохи «Pulex irritans». Считалось, что эта добавка способствовала бурному развитию специфических бактерий на корке сыра и делала вкус более пикантным. — Тон Спока был будничным, будто он зачитывал данные со сканера. — Но это городская легенда. Она не подтверждается историческими документами. Вероятно, автор поместил её в академическое издание в качестве провокации.       — Ты… — Голос спросонья хрипел, и Джим откашлялся. — Ты меня даже не отчитаешь?       — Ты взрослый самостоятельный человек.       Лучше бы отчитал.       В горле пересохло, и Джим взял бутылку.       — Ты не сказал Маккою?       — Нет. Но я всё ещё не понимаю причин твоего отказа от профессиональной медицинской помощи.       — Если мне поставят… психический диагноз, на мостик я не вернусь.       — Доктор Маккой будет действовать исключительно в твоих интересах.       Он, конечно, будет. А вот штаб вряд ли.       Бутылка опустела — Джим и не заметил, как вылакал её до дна. Полегчало.       — Исключительно в моих интересах, — сказал он, вытирая губы, — Боунс не станет меня покрывать. И правильно сделает. Я бы на его месте тоже не стал.       Голова продолжала гудеть, но получилось встать на ноги и дойти до ванной, не встречаясь с углами. Джим умылся, посмотрел на разбитую губу в зеркале — та наливалась сочным лиловым цветом. Шишка на лбу тоже была лиловой. Ладно. По крайней мере, он уже ощущал себя человеком. Просто плохим.       Когда он вернулся, Спок уже распахнул окно — вдалеке слышались сирены экстренных служб, пахло гарью, и Джим поморщился. Он выглянул наружу: у соседнего дома были перевёрнуты мусорные баки, в одном ещё тлели угли. На стене кто-то нарисовал перечёркнутый знак клингонской империи, внизу шла надпись: «ЗЕМЛЯ ДЛЯ ЗЕМЛЯН».       — Сегодня с пяти до девяти утра, — сказал Спок, — движение «Свободная Терра» провело акцию, которая переросла в массовые беспорядки. Они требовали разрыва дипломатических отношений с Ромулом и денонсации Хитомерского соглашения.       И всё это Джим проспал.       — Было уничтожено несколько полицейских машин, — продолжил Спок, — и разбит памятник Союза на Площади Объединения. Жертв нет. Большая часть протестующих скрылась от полиции.       По воздуху пронеслась машина скорой, подняла ветер. Над мусорными баками взмыло облачко золы.       — Радикальные ксенофобы, — сказал Джим, — в сердце Федерации. И мы их проворонили. — Он покосился на Спока. — Мы — в смысле, люди.       Угли в баках медленно догорали, и чёрные столбики дыма таяли в воздухе. Запах гари стал слишком сильным. Джим закрыл окно.       Иногда какие-нибудь активисты устраивали какую-нибудь активность — обливали краской памятник Аврааму Линкольну, швыряли пакеты с мусором в окна городских музеев, разгуливали голышом по собору Грейс-Кэтридэл, — но уже давно Сан-Франциско не видел таких идиотских лозунгов. «Земля для землян».       Спок молчал. Джим не решался начать. Он не хотел обсуждать кошмары, не хотел к ним возвращаться, но интуиция вопила, что дело нечисто, а ей Джим доверял безусловно. По крайней мере, Спок точно знает, что произошло с Эдит и Мирамани. В своей памяти Джим уже сомневался.       Он заправил постель. Взбил подушку. Поправил покрывало.       Спок ждал.       — В общем… ты же видел мои сны?       — Да.       Ладно. Отступать поздно, скрывать нечего.       — Они не мои. Я чувствую, что это что-то чужое. Слишком яркие, слишком… — он помедлил, подбирая слово, — …логичные. Связные. Будто их кто-то делает. Будто пишет про меня историю, в которой я полный мудак.       А может, ты правда мудак?       — Джим, — этот мягкий тон не означал ничего хорошего, — я не обнаружил следов вмешательства.       — Так проверь ещё раз!       Спок поднял бровь.       — Прости, — сказал Джим. — Я просто чувствую. Что-то не нормально. Не знаю, как описать. Просто знаю.       — Если ты желаешь, я могу провести более глубокое слияние. Я использовал его однажды на Америнде, когда ты потерял память из-за воздействия артефакта.       Запах костра и хвои, ястребиное перо в люльке.       — Но тогда, — продолжил Спок, — моей целью было восстановление твоей личности. Сейчас же цель моих поисков не ясна. Я могу увидеть чувства, воспоминания, мысли, в том числе бессознательные.       — Ну… не рассказывай никому, как я ем ночами. Особенно Боунсу! — Смех получился неловким и неискренним, потому что было не смешно. Джим чувствовал себя голым и беспомощным, и это было худшее чувство на свете. Он сел на постель и зачем-то перевернул подушку. — Мои тайны скучные, Спок. Ты во мне разочаруешься.       — Вероятность такого исхода близка к нулю.       Что ж, ладно. Спок и правда видел своего капитана в самых идиотских ситуациях. Даже в море трибблов.       — Я твой должник, — улыбнулся Джим.       Бровь снова поднялась — на сей раз недоумённо.       — Учитывая, что ты обеспечил моё возвращение из мёртвых, вопрос твоего долга я считаю бессмысленным.       — Ну, не сравнивай! Я делал то, что хотел.       — Тогда наши мотивы идентичны.       Спок сел рядом, опустил ладонь на его лицо и прикрыл глаза. Джим ощутил тепло в точках, где соприкасалась кожа. Ничего особенного. Если глубокое слияние чем-то и отличалось от обычного, Джим не мог этого понять.       Спок молчал. На лбу у него виднелись резкие морщины — кто-то слишком много думает. Но волосы, даже на висках, остались угольно-чёрными, без намёка на серебро, а вот у Джима шевелюра хорошо поредела…       Хватит пялиться на человека, который хочет тебе помочь. Это неприлично. Лучше думать что-нибудь нейтральное. А можно ли вообще думать во время слияния? Или это мешает? Нет, если бы мешало, он бы сказал…       — Джим. — Спок отстранился. — Я всё ещё не вижу признаков внешнего воздействия. Кошмары являются стандартной реакцией психики на стресс, возможно…       — Я уверен. Что-то… кто-то там есть! — Он обхватил ладонь Спока своими, сжал его пальцы. — Поверь мне!       Спок смотрел на их сомкнутые руки. Наверное, по вулканской ментальной науке Джим говорил какую-то ерунду, но подходящих слов он не знал.       — Хорошо. Я могу проникнуть в твой разум ещё глубже. Но процесс будет неприятным.       — Давай!       Ничего неприятнее мира, который липко скрепляется между ног Элаан, Джим представить не мог. И Спок это видел. И шкуру бизона в доме Мирамани, и пар над кастрюлей с супом в столовой Эдит. И гитару Дэвида.       И до сих пор не сказал Джиму, что тот мудак.       Спок встряхнул руки, сжал и разжал кулаки, подвигал пальцами, растирая их. Выражение его лица стало отрешённым, как в медитации.       — Мой разум к твоему разуму, — сказал он, снова касаясь контактных точек.       Ох.       Будто фазер выстрелил в затылок. На режиме «оглушения», но всё же. Больно. Джим зашипел. Заставил себя не шевелиться. Ладно. Физическую боль терпеть просто. Дело житейское.       Выдохнув через сжатые зубы, он открыл глаза.       Губы Спока были плотно сжаты, ноздри широко раздувались, по виску текла капля пота. И Джим ни разу не видел у него на лице такого выражения — откровенного, явного страдания.       Так разве должно быть?..       На пятый день кахс-ван, когда оба солнца приближались к линии горизонта, в удалённой пещере Т’Принг обнаружила сехлата. Одна лапа у него отсутствовала, правый глаз был перекрыт бельмом, большая часть шерстного покрова выпала и голая кожа воспалилась, вероятно, из-за солнечных ожогов. Детёныш демонстрировал все признаки скорой смерти: учащённое дыхание, хрипы, отсутствие реакции, даже когда Т’Принг приблизилась вплотную. Очевидно, мать бросила дефектную особь. Логично было избавить его от страданий и употребить: Т’Принг не удалось добыть пищу, а в рамках кахс-ван поедание мяса для выживания считалось допустимым, хотя и нежелательным.       Она влила в пасть детёныша воду, которую собрала на рассвете с помощью ловушки-конденсата, и наклонилась, вслушиваясь в неритмичный ритм сердца.       — Я знаю, что ты здесь, — сказала Т’Принг, когда тени у входа в пещеру дрогнули.       Стонн вышел на свет. Он не имел права следить, не имел права мешать ритуалу, и Т’Принг испытала гнев — она сделала три глубоких вдоха, подавляя эмоцию.       — Ты думал, что я не справлюсь сама?       — Женщины не обязаны проходить ритуал.       — А я желаю пройти!       Этот аргумент был эмоциональным, не рациональным — в восемь лет Т’Принг говорила как думала, не подбирая слов, — но Стонн опустил голову, признавая её право.       — Кахс-ван это испытание твоей жизненной силы, — сказал он, глядя на детёныша. — Тратить на нежизнеспособную особь ресурсы нерационально.       Она провела быстрый мысленный расчёт.       — Я не могу вернуться в течение ближайших семидесяти восьми часов. Ты принесешь мне лекарства?       Стонн смотрел ей в глаза. Он был старше на три года, он давно и успешно прошёл свой кахс-ван, и он понимал: если старейшины узнают, весь его клан будет опозорен.       Он кивнул.       Кроме медикаментов Стонн добыл искусственную соску и пакетированное питательное молоко. В последующие дни был выстроен чёткий график дежурств, и Т’Принг со Стонном по очереди приносили сехлату пищу и лекарства. Из найденных обломков базальта удалось сконструировать ограждения, которые защищали пещеру от ветра и хищников. Постепенно детёныш окреп, и Стонн убедил своих родителей — с родителями Т’Принг данный вопрос обсуждать было бессмысленно, — что ему, юноше и будущему воину, необходим компаньон. Он назвал сехлата Зифором.       Когда взрослых не было рядом, Т’Принг брала Зифора на руки — тот вырос в худосочную, слабую, но чрезвычайно контактную особь и каждый раз лизал её ладони шершавым сухим языком. В этом жесте не было логики, только биологически обусловленный паттерн, и всё же Т’Принг ощущала приятную, тёплую эмоцию, которую ей не хотелось подавлять.       Она пыталась поделиться этим чувством со Споком, но он ответил:       — Рекомендую тебе больше никому не сообщать о нарушении условий ритуала.       За шесть вдохов Т’Принг справилась с яростью.       — Ты бы позволил И-Чайя погибнуть, если бы это было логично?       — Логика, — сказал Спок, — не требует нелогичных действий.       Он не выдал её тайны, но Т’Принг больше никогда не обсуждала с ним то, что чувствовала.       Через пятнадцать лет она смотрела на голографической экран.       «Мой вечно далёкий и вечно близкий, тот, кого я касаюсь всегда и никогда.       Скончалась матриарх нашего клана. Церемония погребального костра назначена на первый день тхут. Твоё присутствие было бы логичным и уместным.       Вечно твоя,       Т’Принг»       «Моя вечно далёкая и вечно близкая, та, кого я касаюсь всегда и никогда.       На данный момент я занимаю пост офицера науки на крейсере «Энтерпрайз» под командованием капитана Кристофера Пайка. Текущая миссия, имеющая приоритет А+, проходит на удалении полутора парсеков от Вулкана. Согласно графику дежурств, вероятность получения мной трёх суток отпуска составляет двадцать процентов и реализуема не ранее, чем через девяносто стандартных дней.       Во вложении — пакет медитативных программ, разработанных для подавления эмоций в условиях повышенного стресса.       Вечно твой,       Спок»       Мысль, которую она не ввела, но которая сформировалась в её разуме, была: «В таком случае предлагаю тебе провести твоё Время с капитаном Кристофером Пайком!» Она знала, каким будет ответ Спока: обвинение в иррациональности.       На похоронах мать велела ей:       — Вытри слёзы, пока отец не увидел.       — Я хочу разорвать связь со Споком.       — Нет. И ты никогда больше не скажешь ничего подобного.       Т’Принг подавила очередную эмоцию — отчаяние. Она наблюдала, как плазменное пламя поглощает останки её бабушки, преобразуя органику в базовые элементы. Т’Принг знала, что несовершенна — она научилась держать лицо, но эмоции продолжали владеть её разумом. И чем больше она размышляла, тем больше ей казалось, что Вулкан подчинён не логике, а комплексу неполноценности: в погоне за идеалом, который невозможно достичь, каждые семь лет вулканцы впадают в безумие, а в конце жизни сгорают в пламени эмоций синдрома Бенди.       Стонн пришёл к ней после заката и привёл с собой Зифора, который слизал слёзы с её лица. Но слёзы не унимались, не контролировались, и тогда Стонн обнял её, и под кожей Т’Принг пробежал электрический разряд.       Столь интенсивная эмоциональная привязанность недопустима, и аргументы многочисленны: Т’Принг обещана Споку; этот союз нужен её клану; отпустить это чувство рационально и необходимо.       Отпустить — необходимо.       Нет.       Нет!       Она приложила два вытянутых пальца к щеке Стонна, к виску, к уху, к приоткрытым губам. Это её. Её. Её!       Их пальцы встретились, и по связи хлынул поток слов. План был прост: устранить источник дисбаланса. Уничтожить Спока в рамках кал-иф-фе, где исход — смерть — был легитимизирован традицией, которую Вулкан признавал безусловно.       Зифор свернулся в калачик и мурчал у её ног. Т’Принг позволила себе улыбаться, ощущая эмоцию остро, как никогда.       Близилось время ярости.       Спок отдёрнул руку. Из носа у него текла тонкая зелёная струйка.       — Прости! — Джим схватил салфетки. — Я не знал, что эта штука заразная!       Спок отвернулся, приложив салфетку к носу. Его согнуло, будто от удара в живот. Джим успел заметить, что белки его глаз стали зелёными — сосуды полопались.       — Ты был прав, — сказал он. — Мне не стоило сомневаться в твоей интуиции.       Джим коснулся его локтя — и Спок вскочил с места. Чёрт. Конечно. Контактная телепатия. Ему сейчас не до прикосновений. А Джиму постоянно надо всех лапать, руки его неугомонные.       — Я могу помочь?       Спок покачал головой и сделал глубокий шумный вдох. К нему уже вернулось привычное спокойное выражение.       — Этот эпизод предоставил нам ценную информацию. — Он сел в кресло напротив, выбросил салфетку и сложил пальцы домиком. — Сложность выстроенной ментальной системы поразительна: она способна к самозащите, кроме того, весьма тщательно скрыта. Никогда не видел ничего подобного.       — Ради бога, хватит восхищаться. Ты можешь это убрать?       — Нет, расположение слишком удалённое. — Такое объяснение Джиму ничего не объясняло, и Спок добавил: — Попытку удаления можно сравнить с операцией по удалению зуба через ушной проход. Вред несопоставим с пользой.       — Прекрасно.       — Примечательно, что всё образы женские, так что автор, вероятно, женщина.       Джим вздохнул.       — Миранда.       Однажды она чуть не убила Спока — просто потому что приревновала своего красавца из коробки. Но устраивать Джиму пытки за мелкую ссору? На её красавца он даже не претендовал!       — Она касалась моей головы. — сказал Джим. — Сказала, что я рискнул её мужем, когда пришёл на помощь «Эксельсиору».       — Слабый мотив для такого изощрённого наказания.       — Они тебя чуть не прикончила, если забыл.       — Это было двадцать пять лет назад. — Спок подался вперёд, задумчиво уставившись в пространство. — Каким образом она поддерживает интенсивность кошмаров? Процесс должен требовать постоянного контакта…       — Вот у неё и спрошу!       И получу ещё один дипломатический скандал.       Миссис Джонс-Колосс — жена посла. Медузианцы закрытая раса, держат нейтралитет, не принимают гостей, и Федерация не знает о них почти ничего. Джим слышал только, что на Висалаян есть коллективный разум или какая-то похожая штука — в общем, мозг, единый для всех. Якобы, его помыслы для физических существ совершенно непостижимы.       Кошмарить какого-то капитана на Земле не слишком мелочно?       А ещё у тебя нет никаких доказательств. И сопротивляться магии Миранды ты не умеешь.       В голове Спока, наверное, были похожие мысли:       — Приближаться к ней без доказательств и подготовки иррационально, а в моём присутствии её откровенность маловероятна.       Он взял талмуд о сырах и вернул его на место. Потом подвинул. Переставил. Подвинул другую книгу. И ещё одну. Через минуту все книги на полке были расположены в алфавитном порядке. Их корешки, протёртые от пыли, кажется, даже заблестели от удовольствия.       Если Споку так лучше думалось — может хоть все шкафы перебрать.       — У меня есть коробка виниловых пластинок, — сказал Джим. — От Сэма досталась. Так и лежит. Хочешь?       Спок обернулся.       — Нет. Прошу прощения, что нарушил твой порядок.       — Мой дом твой дом. — Ощущение собственной беспомощности Джима уже достало, и он устало закрыл руками лицо. — Ты можешь меня научить? Какому-нибудь щиту там? Я сейчас как триббл в турбонасосе!       — Использование ментального щита требует врождённых способностей и многолетних тренировок. — Спок снова сел рядом. В белках его глаз было несколько зелёных крапинок крови. — Но, думаю, я могу помочь тебе сформировать буферную зону. Это похоже на стандартные человеческие медитативные техники. Ты закроешь свой разум настойчивой мыслью, а я сделаю её максимально устойчивой.       — Мне овец считать?       — Если овцы способны полностью занять твоё внимание.       Вряд ли.       Вот на что у Джима никогда не хватало терпения, так это сидеть на месте и представлять себя у морского берега под шелест волн, — или как там ещё люди медитируют?       — Объясняй, — вздохнул он.       — Буферная зона позволит противостоять прямому вмешательству. Во сне ты использовать её не сможешь, но в состоянии бодрствования она сможет выступать аналогом ментального щита. По сути, это воспоминание, которое я могу сделать перцептивным и осязаемым, чтобы оно стало преградой на пути телепатической атаки. С твоей стороны потребуется максимальная концентрация. — Спок присмотрелся к Джиму, видимо, оценивая перспективы. Перспективы, кажется, были печальные: Джим ни хрена не понимал в телепатии. — Для начала ты должен определиться с образом. Какое место или какой момент кажется тебе наиболее комфортным и безопасным?       Сейчас.       — Мостик «Энтерпрайз».       — Хорошо. Теперь тебе необходимо расслабиться и довери… Смеяться нежелательно, Джим.       — Я этой фразой столько девчонок закадрил! Всё. Прости. Не смеюсь.       Джим постарался сделать серьёзное лицо.       Уму непостижимо. Спок сидит на его постели! и учит его телепатии! потому что какая-то психопатка! насылает на него страшные сны!       Это, наверное, самая идиотская ситуация в его жизни. Раньше врагов можно было уломать, пристрелить, выбросить в шлюз. А что делать со своей головой?       И, что особенно смешно — или нет — от этой херни можно умереть. Вчера Джим точно чуть не сдох.       — Сосредоточься, — велел Спок.       Джим представил мостик: пёстрый, шумный, мигающий яркими лампочками из прошлого; представил панели и обзорный экран, сияние новых, ещё не открытых миров.       Ладони Спока обхватили его лицо. Тишина длилась и длилась. Джим думал про мостик, но мысли вертелись, будто ужи на сковородке, пытались расползтись опять и опять. Спина затекла. В животе заурчало. На обзорном экране, в сиянии далёких звезд, появился сочный говяжий стейк. И жареный сыр. Обычный, без блох, вкусный жареный сыр…       Спок опустил руки.       — Твой разум мне не доверяет.       — Я тебе доверяю!       — Это бессознательный процесс.       Он приложил пальцы к губам, как обычно делал, когда размышлял.       Джим понятия не имел, о чём. Чувствовать чужие чувства, читать чужие мысли, видеть чужие воспоминания… Телепатия его пугала. Слишком легко запутаться и раствориться в другом, разве нет?       — То, что я видел про Т’Принг, — сказал Джим, — это правда? Можешь не отвечать.       — В общих чертах воспоминание было корректным.       Ага.       А Джим-то всю жизнь был уверен, что Т’Принг просто злобная сука. А, оказывается, Спок не понял, чего хочет женщина, как не понимают миллиарды мужчин по всей галактике. Как обычный человек.       — Вероятно, я что-то упускаю, — сказал Спок. — Должна быть логичная причина сопротивления.       Джим не был уверен, что его разум так уж логичен. Но рядом со Споком, по крайней мере, тени не шевелились и не пытались напасть.       Правдив ли вывод Т’Принг о Вулкане? В учебниках реформы Сурака описывали как величайшее достижение: они остановили братоубийственные войны и буквально спасли планету. Но у мира всегда есть цена.       Он поднял глаза. Вверху был обычный потолок, без бронзовых вставок.       «Мир скреплялся между её ног».       На «Энтерпрайз» Элаан вела себя как озлобленная дикарка, и Джим пытался заставить её повзрослеть, вбить в неё понимание ответственности и долга. Но само это слово — долг — теперь казалось перепачканным грязью.       Будь у Элаан даже худшее воспитание в галактике, что это оправдывает?       Спок снова установил пальцы на контактные точки. Вздохнул. Наверное, у его ученика в голове полный бардак. И над ним, как из мешка Гринча, торчит деревянная лошадка Дэвида.       — Твоё чувство вины необоснованно.       — Я пропустил жизнь своего сына.       — Ты не мог повлиять на решение Кэрол.       — Я мог ей позвонить.       — И что бы она тебе сказала?       Ничего. Ничего бы не сказала. Кэрол упрямица. Если она решила воспитывать ребёнка одна, подальше от всяких авантюристов, значит так она и сделает. Она не искала в Джиме партнёра на всю жизнь, да он и не годился на эту роль. Его семьёй были армия, флот, корабль и миссия.       Но их сейчас рядом нет. Рядом только Спок. Он не осуждал и не лгал, а это всё, чего Джиму сегодня хотелось — правды. Хотелось вцепиться в неё, как в штурвал корабля, и не сомневаться, жил ты всю свою жизнь как козёл или нет.       — Сосредоточься на образе. — Спок приблизился, и теперь они были лицом к лицу, нос к носу.       Джим чувствовал тепло его дыхания, по-настоящему настоящее, физическое, неподдельное, когда спросил:       — Ты говоришь всё это, потому что мой разум должен быть спокоен?       — Я говорю это, потому что это правда.       Джим подался вперёд и коснулся его губ своими.       — Я… — Что он сделал? Что он сделал? Что он сделал? — Прости. Я не хотел.       Спок открыл глаза. Его ладонь медленно, будто в замедленной съёмке, отстранилась.       — Нет необходимости извиняться. Тебе стоит отдохнуть.       Он поднялся, но Джим на него не смотрел.       Он поцеловал Спока.       И он соврал.       Он этого хотел.