Её глазами

      В нос били запахи: влажной плесени, ржавого металла и… жареной картошки? Щёку кололо что-то грубое. Солома. На голове был какой-то пух, щекотал лоб. Джим потянулся к нему. Что-то впилось в запястье. Наручник. Цепь вела к другому запястью. Незнакомому. Женскому.       — Приём! — прозвенел над ухом весёлый голос. — Хьюстон, у нас проблема!       Незнакомка размахивала рукой — рука Джима тянулась следом, и цепь задорно звенела.       — Быстрее, капитан! Пока их нет!       — Кого? — пробормотал Джим.       У него получилось сесть. Ничего не болело, тело слушалось, и даже в полутьме он хорошо различал юное лицо незнакомки.       — Как кого?! — Её серебристые глаза удивлённо распахнулись. — Клингонов!       Клингонов? Но ведь перемирие, конец войны, Хитомерское соглашение… или ему приснилось?..       Его потянули вперёд, к прутьям решётки. Запах картошки стал сильнее. Через маленькое окно под потолком пробивался лунный свет, каменный коридор впереди был освещён факелами. Это что, темница? Какая-то странная, будто из средних веков…       Пух на голове пошевелился. Джим взял его свободной рукой.       — Дайте Жужика, — попросила незнакомка. — Он свой.       Джим разжал пальцы, и маленький мохнатый триббл перепрыгнул на незнакомку. Он взобрался ей на голову, почти слился цветом с её пышными серебристыми волосами. Гибкую фигуру девушки облегала форма Звёздного Флота времён пятилетней миссии, но знаков отличия Джим не видел.       С каждой минутой всё страньше и страньше.       — Кто вы? — спросил он шёпотом. — В каком звании? С какого корабля?       — Ближе! — ответила она. — Я не дотягиваюсь!       Джим подчинился, прижался щекой к холодным прутьям. Металл быстро нагревался от тепла тела. Боком Джим чувствовал другое тепло — незнакомка казалась горячей, будто плазменная магистраль в инженерном отсеке. Ресницы у неё были светлые, длюннющие. Где он её видел?..       Она вытащила из шерсти Жужика что-то тонкое. Шпильку? Нет, понял Джим, приглядевшись. Колючка. На каптихоре росли такие же: не очень острые, но жёсткие и крепкие.       Высунув от усердия кончик языка, девушка пробралась рукой сквозь прутья и вставила отмычку в замок.       Может, дочь кого-то из адмиралов?..       Раздался щелчок.       — Бинго! — сказала она. Триббл радостно подпрыгнул. С каких пор эти маленькие поганцы такие умные? — Сейчас смена караула. Только тихо!       Они выскользнули в коридор. Идти пришлось на цыпочках — каждый шаг отдавался гулким эхом от высоких каменных потолков. Свет факелов дрожал на стенах, что-то шумело снаружи. Будто двигатель корабля гудел. Вот только мышей на кораблях не бывает: они пищали и носились туда-сюда под ногами. Одна — толстая, хвостатая, с выпученными круглыми глазищами, — застыла посреди пути, и девушка аккуратно отодвинула её в сторону. Совсем не испугалась.       Джим редко встречал женщин, которые так бесстрашны перед мышами. Кто же она? Он точно встречал её, точно знал…       Запахов стало больше — добавились гарь, масло, жареное мясо. В животе заурчало. Незнакомка бросила на Джима возмущённый взгляд, мол, тише, и он кивнул. Виноват.       Звенели кубки, кто-то смеялся, разговаривал. Один из голосов пытался петь — не слишком успешно. Незнакомка сжала ладонь Джима в своей, уверенно повела его вдоль стены к арочному проходу. В большое распахнутое окно глядела луна, и Джим понял, что за гудение снаружи — там было море. Поднимались и опадали высокие волны. Белая пена, казалось, светилась в полумраке.       Двигаться приходилось медленно, чтобы не шуметь. Они почти добрались до лестницы, когда один из клингонов — огромный, усатый, в рваных доспехах, — повернулся к бурдюку с пойлом. Уставился на беглецов пьяным взглядом. Открыл рот и громко икнул. Его собутыльники отложили жирные окорока. Заметили. Потянулись к дубинкам за спиной.       Вот чёрт.       Девушка посмотрела на Джима. Серебро её глаз вспыхнуло озорной искрой, Жужик воинственно заурчал — светлый мех встал дыбом. Она кивнула на бочку с маслом, стоявшую у стены, и Джим понял. Клингоны, побросав еду, рванулись к врагам. Он пнул бочку. Масло разлилось — двое громил шлёпнулись на пол, но один устоял. Зарычав, он швырнул кубок — тот пролетел между Джимом и его напарницей, ударился о стену и разбился, брызнув зелёной жижей. Воняло омерзительно.       С диким рёвом клингон бросился в бой, его огромная дубина зависла над головой незнакомки. Та поднырнула под правый локоть врага — Джим поднырнул под левый. Цепь звякнула, натянувшись, и ударила громилу по коленям. Он рухнулся, врезался носом в каменную стену. Раздалось чёткое громкое «бум!» — это дубинка отлетела и стукнулась о казан. Суп пролился на огонь, запах стал совсем невыносимым, и к горлу подкатила тошнота.       Страшнее оружия клингонов только их кухня.       Один враг очухался, схватил Джима за ногу — пришлось вырубить его пинком. Второго незнакомка приложила крышкой от бочки.       Дралась она как настоящий офицер.       — Бежим!       Её голос слился с воинственным писком Жужика.       Они рванули в проход, всё ещё скованные одной цепью. Двигались синхронно, шаг в шаг, и это чувство было знакомым, родным, будто Джим работал с незнакомкой рука об руку много лет. Они неслись вниз: ныряли под низкие своды, перепрыгивали через груды ящиков, сбивали с ног треноги с факелами, и те падали, рассыпая искры. С верхнего этажа доносились стоны — это клингоны выли от боли. А, может, горевали о супе. Кто их поймёт.       Когда показался свет — не факельный, а настоящий, лунный, — Джим с незнакомкой выскочил наружу. Они оказались на отвесной скале, и тёплый ветер обволок их, принёс аромат мёда и спелых фруктов. Наконец-то свобода! Запах будто из детства…       Незнакомка потащила его дальше — влажная трава мягко пружинила под ногами. По обе стороны от утёса раскинулся тропический лес: деревья с листьями размером с парус сияли в полумраке, как огромные драгоценные камни; крылатые насекомые с толстыми брюшками порхали вокруг и переливались всеми оттенками голубого; в воздухе висели шары-соцветия, от которых тянулись тонкие нити-семена. Всё сверкало в рассветных лучах. Розовое круглое солнце поднималось из воды, разгоняя тьму. До самого горизонта простиралось море — волны шумели, в воде отражалось звёздное небо. Оно казалось близким — протяни ладонь и коснёшься.       — Эх, — выдохнула девушка, — удачи тебе, дружок.       Она опустила триббла в траву — тот потёрся о ладони своей спасительницы, прощаясь, и пополз к зарослям с пышными жёлтыми цветами. Джим увидел, как целая семья встречает блудного сына — их воркование удалялось, пока не затихло совсем.       — Добро пожаловать домой, — сказала незнакомка.       И Джим подумал, что говорила она не о триббле. Что это он, Джим, пришёл домой, после десятилетий тяжелого мучительного пути. Ему стало легко — хотелось прыгать и танцевать и рассматривать этот удивительный мир, дёргая соцветия за нити. Джим знал, что в каждом спрятаны семена-одуванчики, которые ждут шанса взлететь. Он не знал, откуда знает.       — Как тебя зовут? — спросил он.       В уголках её глаз собрались лучики, когда она улыбнулась. Ласковая рассветная дымка сияла вокруг её лица золотистым ореолом.       — Угадай.       — Хм. Элизабет?       — Холодно.       — Ирен?       — Не-а.       — Джейн?       — Холодно-холодно-холодно!       — Сдаюсь! — Джим развел руками, и цепь грустно звякнула, будто тоже сдавалась. — Что мне сделать, чтобы узнать твоё имя?       Незнакомка бросила на него хитрый взгляд и потянула дальше, к обрыву.       Он в жизни не видел такой прекрасной женщины. Он бы её поцеловал прямо сейчас, не будь его сердце занято.       Под ногами расступались гигантские папоротники, в ушах шелестел ветер. С каждым шагом он швырял в Джима всё новые сладкие ароматы, и воздух звенел от чистоты.       — Вперёд! — сказала девушка, встав у края пропасти.       Длинные серебряные волосы развевались. В серебряных глазах отражались звёзды.       — Куда? — спросил Джим.       — Ко второй звезде справа…       —…и дальше до самого утра.       Звёзды из её глаз рассыпались по телу Джима сияющей пыльцой, и он вспомнил, что только весёлые, непонимающие и бессердечные умеют летать. Ещё шаг — и его ступни оторвутся от земли. Ещё шаг — и свобода, у которой не будет конца, в мире, где нет ни боли, ни страха, только бесконечный звёздный путь.       Джим вгляделся в свою прекрасную даму. На её стальной коже виднелись знакомые узоры навигационных карт, сияние варп-ядра, мягкий свет сенсорных панелей.       — Прости, что убил тебя, — сказал Джим.       — Ты поступил бы иначе теперь?       — Нет. — Он не мог ей врать. Она никогда его не подводила, даже раненая и измученная, она оставалась сильной и верной до самого конца. — Я бы поступил так же.       Млечный путь простирался за её спиной будто крылья, и её голос почти сливался с шепотом волн:       — Значит, никакого больше Неверленда?       Да.       Пора возвращаться.       Ветер замолк, гигантские папоротники прижались к земле, разгладились барашки на волнах, замерли блестящие бабочки и наступила тишина.       Джим знал, что надо делать.       Лучшее, что он мог сделать, — это отпустить.       — Код ноль-ноль-ноль, — сказал он. — Уничтожение — ноль.       По идеальному телу поползли трещины, из которых струилось чистое золотое сияние. Наручники рассыпались пыльцой — её подхватил ветер, и она понеслась вверх, к звёздам. Она возвращалась домой.       Джим разжал пальцы. Серебряная леди начала падать, медленно погружаясь в рассвет нового мира, и Джим не отводил глаз, пока вспышки пламени не смешались с солнечным светом, поглощая её целиком. Гул красной тревоги постепенно замолк, превратился в пиканье медицинского монитора. Запахло лекарствами. Реальностью.       Джим проснулся.       Попытался открыть глаза, но веки не слушались, а всё лицо будто сковало льдом. Лоб, виски, нос онемели. И было в этом что-то странное. Отсутствие. Джим даже не знал, что можно чувствовать отсутствие.       Может, кажется? Действие анестезии?       Он поднёс ладонь, нащупал толстую холодную повязку на лице. Ниже неё была кожа — бугристая, твёрдая, будто изнанка звериной шкуры.       Ожидаемо.       «Аннигиляция» должна была тебя убить. На тебе очки взорвались. А ты, засранец, снова выжил. И в голове нет чужих голосов. Голова наконец твоя, пусть и побитая.       Но тебе не кажется.       В глазницах пусто.       Медицинский монитор продолжал тихо пищать над ухом. В сгибе локтя что-то мешало. Катетер. И ещё Джим почувствовал знакомый аромат. Пахло парфюмом, которым он обычно пользовался сам.       Ну, хоть нос остался. Уже хорошо.       Он положил ладонь на мягкое больничное одеяло. Двинул рукой дальше, нашёл что-то тёплое. Макушку с твёрдыми короткими волосами — она лежала совсем близко. Видимо, Спок сидел рядом и опустился головой на кровать возле руки Джима.       Значит, долго тут проторчал.       — Будешь так горбиться, — просипел Джим, откашлявшись, — будет спина болеть.       Давно хотел это сказать. Никак подходящий момент не подворачивался.       Глупая это привычка — ждать подходящего момента.       Макушка поднялась. Кончики пальцев Джима скользнули по лицу: высокие брови, разомкнутые мягкие губы, дрогнувший кадык. И плотная ткань байки.       — Это моя?       — Ты мне её отдал, — сказал Спок.       — Аргумент, — согласился Джим. — Всё очень плохо?       — Твои жизненные показатели стабильны. Угрозы жизни нет.       — Говори как есть.       Споку потребовалось несколько секунд, чтобы собраться. Ладонь Джима он взял в свои — держал за руку, сообщая плохие новости, получается.       — Взрыв полностью уничтожил твои глаза. Кости носа были переломаны, мягкие ткани лица получили ожоги второй и третьей степени. По словам доктора Маккоя, твоё выживание было крайне маловероятным. Со временем все повреждения, за исключением утраты зрения, будут устранены. После стабилизации тебя подготовят к имплантации зрительных протезов.       Джим потянулся свободной рукой ко лбу. Вот что это такое. Шрамы.       — Опять ты меня спас?       — Это ты инициировал слежку за адмиралом Беннетом.       — А ты догадался проверить.       — Предлагаю сойтись на паритете.       — Принято.       Улыбаться было больно.       Вся физиономия — сплошной огромный шрам. А на месте глаз дыры.       Жаль.       Он любил свои глаза. Привык к ним за шестьдесят лет. Привязался.       Что-то слишком часто от Джима отрывают куски.       — Если честно, — сказал он, — я уже несколько лет думал про ботокс…       Из его груди вырвался смешок. Не очень искренний. Какой-то жалкий даже.       Может, поэтому, а может, и без всяких логичных причин Спок коснулся его губ вытянутыми пальцами, потом коснулся снова — там, где изуродованная кожа почти ничего не чувствовала. Но пальца точно было три. Нестандартно.       Ради этого стоило возвращаться.       — Ты успел эвакуировать своих? — спросил Джим.       Конечно Спок успел. Хорошо, что он умница и по скачущим цифрам понял, куда ветер дует. Хорошо, что он догадался проверить коммуникатор Беннета. Плохо, что одна из его девчонок стала жертвой ромуланцев, а лаборатория взлетела на воздух.       — Большая часть образцов не пострадала, — говорил Спок. — Композит криокапсул рассчитан на высокие температуры. «Свободная Терра» взяла на себя ответственность за взрыв…       — Кхм, — Джим снова откашлялся, — я тебя удивлю. И зови сразу всех. Я прям чувствую, как полиция толпится за дверью.       Удивляться пришла не просто полиция — явились спецуполномоченный представитель Совета, главный следователь по особо важным делам, офицеры из разведки, и все они слушали рассказ Джима не перебивая и даже ошарашенно помолчали после. Потом начались уточнения, сомнения, недоумения, а вы уверены, а точно ли, а как же, — где-то на тысячном вопросе в палату ворвался Боунс, властью медика выгнал всех прочь «к чертям собачьим, да мне плевать, кто ваш начальник», и Джим не смог возразить. Он отрубился. Накачанное лекарствами тело просыпаться надолго не соглашалось. Оно существовало в мутном пространстве между реальностью и сном, и обезболивающие укачивали его на спокойных волнах. Возвращался в грешный мир он на несколько часов в день, выслушивал от Спока новости, ел полезную больничную еду и выключался опять.       К счастью, ему ничего не снилось.       Самая лучшая новость пришла почти сразу: с Сулу сняли все обвинения. Информация, которую добыл Джим, позволила раскрыть заговор. Но цена оказалась высока: большинство агентов Ромула — в том числе Велара, посол, «Беннет», «энсин Моррис» и другие подселенцы — сумели скрыться. Те, кого поймали, покончили с собой, а все устройства «Немезис» самоуничтожились, разорвав руку, грудь или голову жертвы. Больницы были завалены ранеными, бедолага Ногура до сих пор лежал в коме.       Джиму чертовски повезло — он остался жив и в своём уме. Если бы «Беннет» не накосячил и не взял с собой на склад коммуникатор, если бы Велара не потеряла терпение и не похитила Джима, если бы он сам не позвонил Споку в три часа ночи и не попросил о помощи…       Если убрать хоть одно «если», в Федерации уже могла начаться гражданская война.       Впрочем, ещё не вечер.       Когда Спока не было рядом, Джим включал радио или телевизор — без глаз больше делать было нечего, только слушать. Мир, лишённый красок, сходил с ума от паники. В основном обсуждали корпус Верификации — специальное подразделение по ментальному контролю, состоящее из вулканцев, которое правительство Земли одобрило как экстренную меру.       — Кто будет верифицировать верификаторов?! — восклицал истеричный тенорок в одной из программ. — Откуда мы знаем, что всё это изначально не было планом вулканцев по захвату власти?!       — Это опасение не имеет оснований. — Джим узнал голос Смита. Значит, он прошёл верификацию и оказался чист. — Вулкан не заинтересован в контроле над другими мирами Федерации. Они единственные наши телепаты, и Земля самостоятельно направила им запрос о помощи…       — Так может, это часть плана! После всего, что случилось, вы хотите, чтобы кто-то опять копался в наших мозгах? Это антиконституционно!       — Считаете, — сказала женщина, — шапочка из нано-материалов вас защитит?       Раздался возмущённый гул — может, записанный, а может, и правда живая реакция в студии.       — Друзья, у Корпуса нет никаких законодательных полномочий. — Смит явно отвечал за голос здравого смысла, и Джим почувствовал короткий укол стыда. А он-то был уверен, что такой вредный бюрократ — точно шпион-подселенец. — Корпус не принимает решений и не даёт советов, вся личная информация строго конфиденциальна.       — Согласна. Мы наложили на несчастных вулканцев все возможные ограничения. Осталось только запретить им дышать…       — Может, и стоит!       Кто-то рассмеялся, сразу закашлялся и замолчал.       — Твоя ксенофобия уже в печенках сидит. Орионские рабыни тебя не смущали!       — Чушь. Во-первых, я осуждаю рабство. Во-вторых, орионцы не проникают в головы!       — Знаю я, куда они тебе проникали…       — Друзья, вернёмся к теме. Все посты, как и раньше, занимают люди. — Смит каким-то чудом сохранял вежливый тон. — Вулканцы подтверждают, что личность в теле не заменена. Это всё. Это временно, уже ведётся работа над технологиями, которые позволят выполнять ту же проверку…       — Нужны гены, — раздался вдруг задумчивый бас. — Нужно больше детей межрасовых браков. Среди людей критически мало особей с телепатическими способностями. С помощью генной инженерии мы можем взять гены телепатии из половых клеток вулканцев…       — Размер головы младенцам замерять тоже начнём? — спросила женщина.       — А я давно голосовал за психиатрическое освидетельствование всех чиновников! — присоединился к разговору ещё один голос. — Последние инициативы парламента не могли придумать психически здоровые люди!       Аудитория зааплодировала, кто-то закричал: «во-во!».       — Друзья, Корпус не проверяет психическое здоровье, не читает мысли и не вмешивается в политику Земли!       Бедолага Смит. Его голос начал подрагивать.       — Корпус только верифицирует личность, — продолжил он. — Последние инициативы в Совете продвигали агенты Ромула, и, как вам известно, все они были немедленно отозваны, как только благодаря показаниями капитана Кирка…       — Ты просто лоялист, Итан! И во Флоте ты как у себя дома, все это знают! — Тенор, кажется, постучал кулаком по столу. — То, что произошло, доказывает только одно: расы, обладающие телепатическим оружием, опасны. Нам нужна не полиция мыслей, нам нужно запретить телепатию! Окончательно и бесповоротно!       Часть аудитории зааплодировала, часть недовольно загудела.       — С тем же успехом мы можем запрещать гравитацию. Хочу напомнить, что во главе Корпуса стоит посол Сарек, женатый на землянке, а их сын один из лучших офицеров Федерации.       — У вулканцев один недостаток, — опять вмешался задумчивый бас. — Они чудовищные зануды. Но это тоже можно скорректировать генной инженерией, если взять их половые клетки…       — Бред! Мы должны держаться подальше от всех телепатов! Согласившись на создание Корпуса, мы отреклись от собственных идеалов!       — Сейчас речь идёт о выживании. Как ещё ты предлагаешь проверять людей?! — У женщины заканчивалось терпение. — А если остались ненайденные агенты?!       — Если?! Конечно остались! Невозможно проверить всех! Наша открытость и привела нас в эту бездну! Вы думаете, Ромул не использует всю ту информацию, которую получил?! Это затишье перед бурей! Их удар будет сокрушительным! И всё из-за телепатии!       — Я сто раз уже повторяла, что у ромуланцев нет телепатии, ты, придурок!       Кто-то закричал, началась рекламная отбивка, и Джим выключил телевизор. Эта штука действовала на мозг почти так же разрушительно, как оружие Дженис.       Прости, Смит, что плохо о тебе думал.       И, кажется, земля тебе пухом…       Среди бесконечных политических споров Джиму попались записи «Ценителей Звездного Флота». Пока все сходили с ума от паранойи и массово заказывали защитные шапочки из нано-материалов, ценители вздыхали и сокрушались. Их печаль оказалась никак не связана ни с ромуланцами, ни с Флотом. До ценителей дошли «Слухи». Вот так, с большой буквы, потому что «Слухи» знаменовали катастрофу: погибла легендарная дружба, четверть века вдохновлявшая юношей со всех уголков галактики.       Джим долго соображал, о чём вообще речь, но так и не понял, почему дружба погибла.       К счастью, долго в мире темноты, дурацких шоу и сплетен прозябать не пришлось. Раны заживали хорошо, импланты подходили идеально, и вскоре Джим очнулся после операции. Первым, что он увидел, была Афродита — она же Джоанна Маккой. Солнечный свет переливался на её волосах и сиял на ресницах. В нём кружили пылинки. Тысячи, миллионы маленьких ярких точек. Весь мир был заполнен ими. А вокруг лампы у входа в палату вертелся мотылёк. Пылинки разлетались перед ним, закручивались в маленькие вихри у крылышек, мерцали… что было в этой анестезии?..       — Не пугайтесь, — сказала Джоанна. — Идёт настройка. Сколько пальцев я показываю?       — Два. — Он улыбнулся, и новая кожа позволила сделать это почти без боли. — Вы бы поосторожнее с таким жестами. Вулканцы могут решить, что вы флиртуете.       — Чувство юмора на месте, — она быстро писала стилусом в планшете, — вероятно, пациент будет жить.       Джим поводил глазами из стороны в сторону — всё казалось резким, нарисованным: огромные оранжевые апельсины, которые притащил Чехов — сказал, что в России так принято; термос с вкуснейшим чаем — очередной подарок Сулу, который заходил вместе с Деморой; большая мурчащая раковина — находка Скотти и Ухуры, привезенная прямо с пляжа. Даже ребята из новой команды, с мостика «Энтерпрайз-А», проведали Джима, как только запрет на посещения был снят.       — Скоро вы адаптируетесь, и резкость упадёт. — Джоанна протянула ему зеркало. — Вам повезло. Оттенок импланта по умолчанию точь-в-точь как у ваших родных глаз. Удивительное совпадение.       Да уж. Удивительное.       Джим смотрел на своё лицо. Несколько самых глубоких шрамов остались, да и форма носа теперь другая — все кости и хрящи пришлось заменять, — но, в целом, на Джима пялилась всё та же физиономия. Помятая, опухшая, в синяках. Будто он упал ею в плазменный канал в инженерном отсеке. Трижды.       — Спасибо, — сказал Джим. — Вы волшебница.       — Я хирург, а не волшебница. — Даже интонация у неё была как у отца, и взгляд похожий: добрый, но укоризненный. — Из-за вас мой ребенок хочет стать капитаном. Вся комната в фигурках кораблей. Так что ждём в гости! Нам теперь надо знать, какой корабль самый лучший.       Джим рассмеялся. Новая кожа на подбородке заныла, и он поспешно сомкнул губы.       — Хотите, чтобы я отговорил вашего сына своей жуткой мордой?       — Сына? — удивилась Джоанна. — Нет. Я про Бекки. Она уверена, что капитаном вы назвали её. Она же помогала спасать куклу.       А и правда.       — Боюсь, — сказал Джим, — от моего вида ей захочется кого-нибудь спасать ещё сильнее.       Афродита вздохнула — печально и нежно. Он не сомневался, что она примет любой выбор своих детей. Ведь это одно из умений любви. Отпускать.       Когда Джоанна закончила с настройкой и оставила Джима разглядывать бесконечные пылинки — постепенно они исчезали и мир становился привычным, — зашёл Спок. На нём оказалась изумрудно-зелёная форма Корпуса. Оттенок ему невероятно шёл. На груди был значок «IDIC» — «Бесконечное Разнообразие в Бесконечных Формах». Наверное, вулканцы повторяли это про себя как мантру каждый раз, когда проверяли разум очередного болвана, помешанного на евгенике.       — Поразительно, — передразнил Джим, — мне даже цвет имплантов настраивать не пришлось.       — Карий самый распространённый цвет глаз среди людей, — ответил Спок. — Я установил его по умолчанию для всех образцов, так как это логично.       — И ужасно романтично.       Карий, конечно, самый распространённый. Но оттенков у него полно.       Спок поднял бровь. Может, дело было в новом зрении, а может, в том, что Джим уже долго и безвылазно валялся в койке, но этот жест показался ему невероятно эротичным.       — Названные тобой понятия, — сказал Спок, — не противоречат друг другу.       Логику он сдавать не собирался. Да Джим и не требовал. Он притянул к себе своего вулканца и поцеловал по-человечески.       Может, ещё лет десять назад… А теперь ты опоздала, Дженис Лестер. Теперь умирать, даже героически, было никак нельзя. Вулканцы вообще долго живут. Придётся за здоровьем следить — за тем, что от него осталось.       Вот Боунс-то обрадуется.       Когда простой сельский врач наконец позволил пациенту выйти из палаты, Джим направился в сад: вокруг больницы были насажены прекрасные земные цветы и ужасные клингонские деревья. Ступая под их мрачной тенью, Джим ожидал почувствовать отвратительную вонь. Но он шёл, шёл, а вони всё не было. Наоборот, запах казался… приятным?       Пора цветения кончилась, и теперь все колючки превратились в одуванчики: маленькие семечки с пушистыми парашютами. Они плыли над зданиями, серебристые и невесомые, похожие на звёзды. Джим провожал их своим новым зорким взглядом.       Красиво, конечно. Но они теперь повсюду будут расти. И будут вонять.       Такое уродство внутри красоты, ну что за бардак.       — У меня уже ничего не болит, — сказал Джим, когда Боунс в очередной раз ткнул в него медицинским анализатором, — честное слово. Я всё закапал. Всё принял. Я молодец. Не надо гипошприцев!       — В твою честность я больше не верю.       — Это ещё почему?       — А когда ты собирался сказать?!       А и правда. Когда Джим собирался сказать? Да он не собирался. Что говорить-то. Всё же ясно.       — В любом случае, — вдруг добавил Боунс и голос его стал тихим, смущённым, — я рад за вас.       Внуки его смягчили. Ещё лет десять назад Джим получил бы пинок, подзатыльник и проверку на вменяемость в медблоке вне очереди.       — Шафером будешь?       — Пишу тебе назначение ещё на пятнадцать уколов.       — Значит будешь.       — На двадцать пять. — Он мстительно стучал стилусом по планшету. — И если что-то случится, ты всегда можешь ко мне обратиться. Ясно тебе?!       Наверное, импланты глючили, потому что Джим почувствовал, как защипало в глазах.       — Я ведь теперь твой единственный лучший друг, — сказал Боунс.       — Почему?       — Ну, он-то теперь тебе больше чем друг!       — А, — понял Джим. — Логично.       Боунс бросил на него обречённый, полный страдания взгляд, будто Джим одним словом разбил ему сердце.       Мимо, молчаливые и сосредоточенные, прошли члены Корпуса Верификации. Целители активно помогали врачам — вытаскивали разум тех пациентов, которых кошмары не успели сломать совсем. На лицах у вулканцев было стандартное бесстрастное выражение, но сейчас Джим заметил: глаза у них зелёные от лопнувших сосудов, черты заострились и в движениях сквозит усталость. Они явно измучены. Постоянно погружаться в человеческие мозги — самое далёкое от логики занятие.       Спок видел в этом шанс. Он верил, что вынужденное сотрудничество может сблизить два народа, позволит лучше понять друг друга.       Нет, Джим тоже искренне хотел счастливого брака для Земли и Вулкана. Но верить — не верил. Вмешательство в разум, даже с самыми благими намерениями, даже узаконенное, остаётся вмешательством.       Дни реабилитации тянулись вяло и монотонно. Суматоха внешнего мира почти не проникала за больничные стены. Только журналисты ломились несколько раз, но Джим уворачивался от их атак, прячась в процедурной или притворяясь ужасно больным. Он ещё не решил, что хочет сказать. И хочет ли говорить вообще.       Приглашение в Белый дом пришло сразу после выписки. Про вице-президента — которая теперь стала президентом, ведь её предшественник раскусил капсулу с ядом, — Джим почти ничего не знал. Но посмотреть на легендарный овальный кабинет изнутри он, как любой мальчишка, мечтал с детства и с удовольствием сел в специальную чёрную машину с тонированными стеклами.       На площади Лафайета оказалась толпа. Протестующие держали плакаты, скандировали снова и снова: «один, девять, восемь, четыре». Самые ярые размахивали бумажными копиями Конституции и Декларации о правах разумных видов — на обложках был вытеснен символ Федерации: круг со звёздами, окружённый лавром.       Что ж, по крайней мере цензуру и ограничения на свободу собраний уже отменили. Правительство спихивало непопулярные инициативы на вмешательство ромуланцев.       Верили не все.       Сразу на приём попасть не удалось — у входа, украшенного голопроекциями античных колонн, Джима встретила Миранда, и на груди у неё был значок Корпуса. Удивительное дело: женщина, которая не верит в личность, теперь занимается её верификацией. Федерация и правда призвала на помощь всех доступных телепатов, но жена посла легко могла отказаться. Значит, решила поглазеть на катастрофу изнутри?       — Угроза Ромула вас всё же зацепила? — спросил Джим.       — Угроза Ромула не способна навердить развитым расам, отринувшим физическое тело.       Ей-богу, рядом с ней Джим почти чувствовал себя тарталеткой.       — Но всё же вы здесь.       Она пожала плечами с безразличием, в которое Джим больше не верил.       — Агрессия Империи грозит нарушить космический баланс.       — Только грозит?       — Висалаян следит за развитием событий. Реакция будет соответствовать масштабу угрозы. — Вздохнула она очень по-человечески — будто ей не нравилось то, что придётся сказать: — Ситуация изменилась. Ваш индивидуализм столкнулся с опасностью, для которой нет инструкций в уставе. Это момент кризиса. А значит, возможность.       — Намекаете, что теперь нам придется повзрослеть?       Интересно, была это личная позиция Миранды или медузианцы и правда считали землян малолетними дураками? За сотни тысяч лет надо бы перерасти снобизм.       — Рано или поздно детство каждой расы подходит к концу. Вас ждёт безумие пубертата. — Её голос смягчился, и Джиму показалось, что он слышит в нём отголоски другого: не мужского и не женского. — Медузианцы тоже когда-то взрослели. Они готовы помочь вам пройти процесс без критических потерь.       — Ваша помощь будет военной?       — Помощь не будет включать насилие. Но навигация Висалаян лучшая в галактике. И в ней — в навигации — вы можете рассчитывать на любую поддержку.       Что ж, внушает надежду. При всём миролюбии медузианцев, они и правда строят гениальные корабли и не менее гениально ими управляют. Да и сами по себе грозные противники. Им достаточно показаться в своём истинном обличье, чтобы вынудить любую армию бежать в ужасе. Федерации нужен такой союзник.       Надо будет поговорить напрямую с Колоссом, без посредничества Миранды, — кажется, он настроен к Земле куда лояльнее.       — Если личность это всего лишь история, — сказал Джим, — то что вы сейчас проверяете?       Прикосновение холодных пальцев к виску было ему ответом.       — Намерения, — понял он, — вы не проверяете, кто я. Вы проверяете, не служу ли я Ромулу. Мою лояльность.       — Верификация пройдена. — Она не подтвердила и не опровергла его догадку. — Можете войти, капитан Кирк.       — Вы ведь уже знаете, что я там услышу?       Стремление демонстрировать своё превосходство — вот её слабое место.       — Главный вопрос, который ваша цивилизация задаёт несколько веков. — В её слепых глазах сверкнули сияющие точки — то ли взаправду, то ли подвисли импланты. — Кем быть: целью или средством?       — А я думал, наш главный вопрос: «что было раньше: курица или яйцо?»       Она поджала губы и отвернулась. Совсем по-человечески.       Давно — в прошлой жизни — Джим цитировал категорический императив Канта на вступительных в Академию. «Всегда относись к другому человеку как к цели и никогда только как к средству». Джим в юности кучу умных книг прочёл и, поступая в Академию, пулял цитатами во всех подряд. Тебе — отрывок из Канта, тебе — из Гегеля, тебе — из Ницше, а прекрасной даме — из Шекспира. Вступительная комиссия была сражена наповал. Хотя скорее наглостью и артистизмом абитуриента, чем глубиной понимания.       В юности всё казалось простым: поступай хорошо, а плохо не поступай. Ко всем как к целям, ни к кому как к средству.       К этой невинности уже не вернуться.       Внутри здание Белого Дома казалось безупречным и холодным: отполированный до зеркального блеска пол, портреты президентов на стенах в одинаковых позолоченных рамах, строгие мраморные бюсты. Воздух пах статическим электричеством от воздухоочистителей. Здесь редко проходили официальные встречи, но окончательно уйти в прошлое Белому дому так и не позволили.       Оказавшись в овальном кабинете, Джим сразу взглянул на «Резолюшн» — стол, созданный из балок британского корабля. Четыре века назад он пережил арктическую экспедицию и до сих пор мелькал в исторических фильмах как символ непотопляемости. Зрелище было внушительное: на передней панели виднелась Большая печать США — орёл, щит, звёзды. Умели американцы производить впечатление.       — Рада познакомиться, капитан. — Президент протянула ладонь, и Джим ответил на крепкое, уверенное рукопожатие.       О человеке многое можно сказать по рукам. Эта дама своего не упустит.       — Взаимно, мадам президент.       Свет падал ровными полосами на портрет Авраама Линкольна над камином, на кремовую шёлковую обивку кресел, на флаг Федерации. Кажется, даже солнце здесь работало строго по регламенту. Джим пялился как ребёнок и одновременно чувствовал себя неловко, будто забрался внутрь музейной экспозиции.       Президент предложила сесть широким взмахом руки. Под глазами у неё были сизые тени, проступавшие сквозь слой макияжа. Ей явно не до сна. И никакой «Немезис» не нужен — реальность сейчас точь-в-точь как кошмар.       — Во-первых, я хочу поблагодарить вас от лица Федерации за вашу службу. — Она положила раскрытую ладонь на стол, будто призывала его в свидетели. — Только благодаря добытой вами информации был раскрыт этот омерзительный заговор. Во-вторых, теперь вы нужны Федерации не только как капитан. Хотя «Энтерпрайз» ваш, и так будет и впредь, не сомневайтесь.       Она обвела взглядом кабинет, и Джим вдруг подумал, что она похожа на древнюю жрицу, черпающую силу из стен своего храма.       — Здесь принимались решения, которые меняли ход истории, — говорила она ритмично, будто читала заклинание. — Здесь Кеннеди дал старт программе «Аполлон». Здесь Эйзенхауэр утвердил создание NASA, а Джонсон подписал «Закон о гражданских правах». Здесь всегда понимали: в моменты кризисов нельзя цепляться за старые структуры. Нужно создавать новые. Справедливые. Ясные.       Она придвинула к нему датапад неторопливым торжественным жестом. Джим взял его, коснувшись поверхности стола. Тёплая.       — Я предлагаю вам не просто должность. Я предлагаю вам стать архитектором будущего. Возглавить Звездный Флот.       Он по привычке потянулся к очкам в кармане, но очков не было. Точно. Они ведь ему больше не нужны.       Новый дивный мир.       Текст на датападе был лаконичным и недвусмысленным. Короткий указ — утвердить новую должность «Генерал-командор», которой ранее никогда не существовало. Администрация центрировала власть. Постоянно верифицировать советы и комитеты куда сложнее, чем конкретного человека. Каждая значимая структура скоро получит своего единственного надёжного начальника.       — Как Генерал-командор вы будете отвечать только передо мной лично, — продолжила президент, складывая пальцы и опираясь подбородком на них. Её движения казались отточенными, отрепетированными. — У вас будет право вето во всех вопросах, которые касаются Флота. Вы сможете набрать любую команду, какую пожелаете. Кроме того, вы сможете самостоятельно выбирать миссии — для себя и своих доверенных людей. Никаких ограничений со стороны штаба. У вас, как и у них, будет первоочередное право на любые ресурсы Федерации. И, конечно, — она снова улыбнулась, но теперь Джим заметил, что улыбка не достигает глаз, — вы будете полностью избавлены от бумажной работы. Ваше время будет принадлежать только звёздам и благу нашего народа.       Какая сладкая приманка: свобода и власть. Решать, кто прав, а кто виноват, миловать и казнить.       Джим вспомнил хруст голодиска в своих руках.       Нет уж. В прокуроры он не нанимался.       — Вы хотите, чтобы я шпионил за своими.       — Не за своими. За чужими. — Она подалась вперёд, и под её внимательным взглядом Джим ощутил себя бабочкой, наколотой на булавку. Говорят, раньше мадам служила в разведке. Это чувствовалось. — За теми, в чьей лояльности мы больше не можем быть уверены. Понимаю вас, в идеальном мире в таких мерах не было бы нужды. Но мы живём в осаждённой крепости, и её фундамент должен быть абсолютно надежен. А нет никого надёжнее капитана Кирка.       Солнце сползло с лица Авраама Линкольна на его шею и рассекло портрет пополам. Джим вспомнил, как уже встречался с отцом-основателем во времена пятилетней миссии. Точнее, не с ним самим, а с его образом, который вытащили у Джима из головы. Тот Авраам Линкольн был идеален: не разрешал арестов без суда, не запрещал свободу слова, не тянул с отменой рабства, не торговал голосами и никогда не существовал.       — Зачем же вы пригласили вулканцев, если так их опасаетесь?       — Потому что альтернатива — смерть, — ответила президент. — Мы нуждаемся в защите немедленно. Другой у нас нет. Это выбор между плохим и худшим. Как офицер вы должны меня понимать. — В её голосе прорезалась сталь. — Я не считаю вулканцев опасными, капитан. Я глубоко уважаю всё, что сделал для Федерации мистер Спок, я лично знакома с послом Сареком и безусловно ценю его труд. Вулкан наш самый давний и самый надёжный союзник. Но они люди. А люди могут ошибаться. Могут предавать. Вы сами были свидетелем предательства Валерис. Вы лучше меня знаете, что сделал Сайбок. Их философия — не гарантия. Это просто философия.       — Если мы начнём перечислять предателей из нашей расы, — парировал Джим, — список будет длиннее.       — Говорите прямо.       — Проблема ведь не только в ромуланцах. Проблема в том, что Федерация не уничтожила нейронейтрализатор и устройство с Камус Два.       Президент потёрла переносицу, как обычный усталый человек.       — Идеализм вашего поколения просто поразителен, — сказала она глухо. — Технология сама по себе не зло. Огонь может обогреть дом или спалить его дотла. Исследования нейронейтрализатора были продолжены, потому что при малых, контролируемых мощностях он мог помочь в лечении…       — Инакомыслия?       Она откинулась в кресле, и её лицо озарил холодный свет монитора.       Агенты Ромула — полбеды. Куда важнее те, кто в своём уме и твердой памяти подчинялся без возражений. Кто не задумываясь вводил цензуру и судил невиновных. Игнорировать преступный приказ — на этом всегда стояла свобода Федерации. Если не можешь остановить зло — не присоединяйся к нему, не становись его частью.       — Здесь, на Земле, — сказала президент, — осталось не так уж много людей, чья преданность нашей стране прошла бы проверку временем. Людей, чьи имена — не просто строчка в учебнике, а живой символ. Вы и мистер Спок нужны мне, чтобы Федерация шла в будущее без страха и без груза ошибок прошлого.       — Вы уже спрашивали Спока?       — Он отказался. Очень логично. — Она усмехнулась. — Сказал, что его место — в Корпусе, налаживать мосты. Но я надеялась, что вы сможете его убедить. Что вы увидите всю картину. Как стратег.       Ясно. Хочет двоих по цене одного.       — Я ни в чем не стану его убеждать. Вы собрались сделать Звездный Флот инструментом слежки, а меня надзирателем.       Она встала — высокая, эффектная женщина в безупречном костюме цвета морской волны, на каблуках, которые делали её выше Джима.       — Вы понимаете, что ваша позиция — это трусость? Федерация сегодня на краю пропасти! И в этот час наш величайший герой, человек, который смотрел в лицо богам и не дрогнул, прячется за ширмой моральных принципов? Ваш долг, ваш опыт, ваше имя…       — Нет.       Зато теперь ясно, зачем Линкольн, «Резолюшн», флаг. Джим был в них, как в окружении.       Лет тридцать назад попался бы.       Но теперь он слишком стар.       Президент медленно опустилась в кресло. Подпёрла рукой щеку с идеальным маникюром и провела длинным ногтём по легендарной столешнице. Стол был накрыт защитной плёнкой, так что ни царапины, ни следа не осталось.       — Я представляла вас иначе.       Он и сам представлял себя иначе. Странно узнавать себя на седьмом десятке. Но, наверное, у этой дороги нет конца.       — Что ж, видимо, — её голос вновь обрёл гладкие, официальные интонации, — просить вас стать лицом моей избирательной кампании тоже не стоит?       — Увы. — Джим коснулся шрама на щеке. — Оставлю своё лицо себе.       Он поднялся, чувствуя, как затекли колени. Недели безделья не прошли даром. Спок наверняка согласится на совместные пробежки по утрам — спорт ведь очень логичен.       — Выборы, — президент смотрела в окно на солнечную площадь, где собирались новые группы протестующих, — обещают быть историческими.       Джим вышел из исторического кабинета на историческую улицу, окунаясь в историческое время. Не впервой. Всю его жизнь случалось что-нибудь историческое. Он не сомневался, что скоро вернётся на мостик: когда ромуланцы пойдут в атаку, Федерации понадобятся все ресурсы — молодые, старые, опытные и совсем зелёные.       Но сейчас был худой мир, который лучше хорошей войны. Дурацкие шоу продолжались, сплетни множились, люди протестовали, «Энтерпрайз» стояла в доках и Земля не сошла с орбиты. Даже Спок согласился отвлечься от наведения мостов. Так что у Джима были чертовски важные планы на вечер.       Когда он подъехал к стадиону, трибуны уже ревели. Пробиваться к своему месту пришлось через пёстрые шумные толпы — паника паникой, а матч никто не отменял. Пахло газировкой и горчицей, в воздухе плавали вездесущие клингонские одуванчики. На огромных голоэкранах крутили рекламные ролики — слава богу, хоть без шапочек из нано-материалов. По пути Джиму встретился лабрадор, который увлечённо разделывался с чьим-то хот-догом. Пёс разворошил булку — повсюду валялись крошки — и слизывал мясной соус. Джим задержался, чтобы потрепать его по рыжей холке. Тот помахал хвостом, но от занятия не отвлёкся — разводить грязь было важнее.       Когда на поле вышли девчонки с розовыми помпонами, Джим плюхнулся на своё место. Успел. Заиграла музыка — классическая поп-песня из прошлого века, — и зрители начали подпевать, размахивая флажками команд. Пьяный парень внизу, на котором из одежды была только нано-шапочка, орал что-то похабное, пытался прорваться к девчонкам. Охранник скрутил его и утащил прочь.       — Я потрогал Резолюшн, — похвастался Джим, принимая из рук Спока попкорн. На пачке был нарисован зелёный лист, означавший здоровый и полезный состав. Не к добру. — Это что?       — Ты велел, чтобы я выбрал на свой вкус.       — Ну и вкус у тебя… — пробурчал он из вредности, потому что вкус был нормальный, сладкий. — Ты мог мне сказать, что она предложит.       — Я не хотел оказывать влияние на твоё решение.       Решение. Будто оно могло быть каким-то другим. Обжёгшись на молоке, теперь дуешь на воду?       Джим повернулся к Споку и всмотрелся: глаза, вроде, без зелёных прожилок.       — Тебе не стоит беспокоиться, — понял тот. — Я не занимаюсь проверками лично. Мы с Сареком разрабатываем стратегию взаимодействия Корпуса с лицами, которые входят в список верифицируемых.       — Значит, вы с отцом работаете вместе.       — Это вынужденная мера.       — Твои ночёвки у меня тоже были вынужденные.       — Не сравнивай. Между мной и отцом никогда не было… — Он помедлил, но так и не сказал «любви». Наверное, понадобится ещё лет сто, прежде чем он сможет использовать это слово рядом с именем Сарека. — …взаимопонимания.       И всё же они разговаривали. Спок и его отец. Каждый день. А если вы разговариваете, то есть шанс, что рано или поздно вы друг друга поймёте.       Есть ли вообще на Вулкане какой-то отдельный ритуал знакомства с родителями?       А надо знакомиться, если ты уже знаком?       Надо тащиться в ту жарищу, чтобы бить молоточками по гонгам?       — Моя цель сделать систему максимально прозрачной, — продолжил Спок. — Верификация не должна восприниматься как инструмент насилия.       — Задачка со звёздочкой.       — Осознанное и добровольное согласие является обязательным. Отслеживается только наличие или отсутствие вмешательства систем Лестер. Любое другое взаимодействие с разумом строго запрещено.       — Логично, да, — Джим хрустел попкорном. — Но тебе надо убедить людей, что вулканцы над ними не хихикают.       — «Хихикают»?       — Собираются вечером после работы в баре, обсуждают, у кого самые грязные фетиши, самая кривая логика…       Бровь Спока удивлённо поднялась.       — Когда ты так делаешь, — предупредил Джим, — мне хочется тебя поцеловать.       — Как именно? — Бровь поднялась снова. — Так?       Пришлось исполнить угрозу.       На голове у Спока красовалась кепка «Айова Кабс» — в точности как у самого Джима. Наверное, выглядели они по-дурацки. Девчонка на соседнем ряду исподтишка снимала их на камеру, пряча ту за лабрадором — пёс высунул длинный розовый язык и капал слюной на сиденье. Лохматая морда была перепачкана кетчупом и крошками.       Джим перевернул кепку козырьком назад, увеличивая дурацкость.       Что вообще Спок думает о собаках? Кошки ему нравились. И наводить порядок ему нравилось. А собака, пока маленькая, гадит где ни попадя — всегда будет причина для уборки.       Надо спросить.       Конечно, глупо строить дом, когда мир на грани войны и нет никаких гарантий, но ждать подходящий момент — дело гиблое. Время не ждёт. Только вчера Джим выпустился из Академии, и вот ему уже за шестьдесят, вместе глаз железки и вся физиономия в морщинах и шрамах. Если он собирается жить долго, он будет стареть. Его тело не станет ни сильнее, ни крепче. Может, ему понадобится трость. Может, он даже закажет модную, с укреплённым наконечником, который будет круто стучать в такт каблукам. И с набалдашником в виде двойной звезды. И красиво, и как кастет сойдёт, если вдруг что.       Но до этого лет двадцать, конечно, не меньше.       На голоэкранах девчонки выписывали пируэт за пируэтом. Толпа поддерживала их восторженными криками, одуванчики сияли то тут, то там, будто привлечённые гулом.       Мир вокруг был живым, шумным и слегка отчаянным.       Джим подумал, что теперь вся его планета похожа на мостик «Энтерпрайз» и впереди, как положено, — новый незнакомый мир.       — Каптихора, — вспомнил он, вновь наклонившись к Споку, — на тебе.       Не «кактус», а каптихора, с гордым капитанским «Кап», обзавелась плодом и острыми злыми колючками. Но своего логичного спасителя она не трогала, так что к концу лета, когда «детку» придётся пересаживать в отдельный горшок, пусть переговоры ведёт мистер Спок. Он ведь у нас дипломат.       Дипломат кивнул, принимая ответственность. И горсть жареной кукурузы из ладони Джима.       Звучали последние аккорды, девчонки заканчивали танец, певица повторяла строчку снова и снова. Песня было о том, о чём и положено песне, — о любви. Джим запивал шоколадный попкорн диетической колой, и зубы сводило от сладости.       Камера выхватила «счастливчика» — болельщика, который сегодня делает первую подачу. Он вышел к домашней базе, подпрыгивая от нетерпения.       — Кидай сюда, парень! — Кэтчер показал перчаткой на грудь.       — Давай, милый! — крикнула красотка с трибуны.       На щеках у неё были красно-синие полосы — цвета «Доджеров».       Счастливчик кивнул, замахнулся — ох не стоило! — и сделал бросок. Тот описал неуклюжую дугу, шлёпнулся в двух метрах от дома. Публика взорвалась смехом. Девушка изобразила ладонями сердечко — все камеры приклеились к ней, и о парне мигом забыли.       Джим сжимал пальцы Спока в своих, вдыхал запах попкорна, хот-догов, пива и арахиса. Открытое небо над стадионом окрашивалось в оттенки оранжевого. Между облаков выглядывала Венера — утренняя и вечерняя звезда, и Джим чувствовал, каково это — смотреть её глазами.       Один из одуванчиков попал ему в нос. Джим зажмурился и чихнул так, что заложило уши.