Её глазами

      Двери такси, запищав, открылись, и Джим проснулся. У подъезда под зонтом ждала высокая фигура — проливной дождь превращал её в размытый силуэт. Джим вышел из машины, пробежал несколько ярдов по лужам, прикрыв глаза ладонью, — ливень ударил в лицо, забрался за шиворот, и по спине побежали капли.       — У тебя же ключ есть, — сказал Джим. — Это разве логично?       Мокрые волосы Спока облепили лицо, тёмная водолазка прилипла к телу.       — Нет.       Джим прижал палец к сенсору, пробормотал «заходи» и поднялся по лестнице. Спок следовал за ним в полном молчании — печальный, тихий, весь в чёрном. Сколько он тут проторчал?       В квартире Джим вытащил из шкафа два полотенца и одно бросил гостю.       — Твоё ментальное состояние требует профессионального контроля, — сказал Спок. — Я понимаю, что моё участие более не желательно, но есть вулканские целители-специалисты, которые находятся на Земле и которые сохранят полную конфиденциальность процесса. Они не связаны со штабом и не передадут информацию.       — Ты за этим пришёл?       — Нет.       Под их ногами пол с подогревом старательно высушивал воду, которая натекла с ботинок. Кажется, к ним Спок и обращался, потому что глаз он не поднимал.       — Во время пятилетней миссии я пытался полностью подчинить своё поведение логике. Стирая память о Рейне, я хотел уменьшить твою боль, а не причинить новую. Я допустил ошибку и преступил границы. Моё поведение было не только нелогично, но и неэтично, и я прошу у тебя прощения. Я не должен был вмешиваться в твой разум без твоего согласия.       Он протянул Джиму голодиск с вязью непонятных округлых символов. Вулканский?       — Здесь архив судового журнала за звёздную дату 58.43.7 и восстановленный звук с бортового самописца. Так как звук в личных каютах он не фиксирует, я использовал запись из коридора, и качество довольно низкое. Как основное доказательство здесь моё признание со всеми видами подписи. Благодаря ему юристы Вулкана смогут подтвердить, что показания истинны. Я не стану ничего отрицать. Этих данных достаточно для трибунала и этического разбирательства. Копию я отправил на твой личный терминал.       Джим, вытиравший полотенцем мокрые волосы, нахмурился.       — Какого разбирательства?       — Насильственное ментальное вмешательство на Вулкане относится к тяжким преступлениям, не имеет срока давности и обычно наказывается блокировкой ментальных способностей.       — То есть ты предлагаешь свою карьеру, свою репутацию и свою телепатию?       Джим взял диск. Пришлось приложить усилия, чтобы переломить его пополам. Потом он переломил каждую половину ещё раз и отправил всё в измельчитель. Дождавшись, пока мусор превратится в мелкие частицы, Джим ушёл — переодеться в сухое. Когда он вернулся, Спок так и стоял в прихожей с пушистым белым полотенцем в руках. Он, наверное, мог неподвижно прождать приговора всю ночь.       — Пошли.       На кухне Джим достал банку с матча, насыпал листья в чайник, заварил их кипятком и с опозданием вспомнил, что так заваривать приличный японский чай нельзя. Ладно. Ему надо чем-то занять руки, потому что иначе он просто начнёт трясти Спока, как яблоневую ветку, пока с неё не свалятся все её логичные яблоки.       — Сядь.       Спок послушно опустился на стул, и Джим поставил перед ним чашку. Над ней вился ароматный дымок.       — Пей.       Джим не имел в виду «немедленно», но Спок подчинился. Чай точно был слишком горячим. Даже для вулканца. Наверное, Джим сейчас мог бы заставить его спеть клингонскую оперу или написать на заборе, что Сурак лох.       Власть над жизнью Спока набором нулей и единиц лежала где-то на личном терминале. Если уж Спок решил устранить дисбаланс власти, то действовал он наверняка.       Дождь за окном прекратился. Тучи — серые и мрачные — остались, и Джим включил свет.       — Я хочу знать, — сказал он, — почему ты не рассказал раньше.       — Я не желал провоцировать ретравматизацию.       — Это логичная причина.       — Да.       — Какая вторая?       Вокруг лампы вился мотылёк. Его тень металась в круге света на столе.       Джим вспомнил мостик «Энтерпрайз», вспомнил искривлённое в ужасе лицо Валерис. Девчонка отказалась сдавать имена сообщников, и Джим приказал Споку вломиться в её разум. Она сопротивлялась, и глаза у неё были блестящие от слёз. Капитан, по сути, отдал приказ на пытку.       Но какой у него был выбор? Из-за молчания Валерис могла начаться война.       Иногда нет никакого чистого решения. Есть только разные взгляды и пропасть между ними.       — Ты никогда не говорил мне о катре, — сказал Джим, — хотя мы постоянно рисковали жизнью. Если бы я знал, что душу вулканца можно спасти… — «Я был бы рядом». — О том, что посол Сарек твой отец, а Аманда твоя мать, я узнал прямо на приёме. Ты не рассказал мне о своём брате, пока он не попытался нас убить. Я думал: ладно. Окей. Это и есть уважение. Не лезть другу в голову без спроса.       Джим поймал мотылька в клетку из ладоней и выкинул в окно. Пахло озоном и вонючими клингонскими деревьями. На кактопхоре распустился цветок: серо-коричневый, ассиметричный, он был похож на комок прилипшей грязи. Хотелось сковырнуть его ногтём.       — Мой брат был опасным безумцем, — сказал Спок. — Это неприглядная часть биографии моей семьи. Я осознаю, что моё поведение было далеко от совершенства…       — А должно быть совершенным?       — Стремление к идеалу логично.       — Так Сарек сказал?       — Ты и сам оцениваешь свои поступки с точки зрения этики и логики.       — Не переводи стрелки.       Джим кожей чувствовал, как же этому упрямцу не нравится тема разговора. Но Спок сам поставил их в такое положение. И теперь Джим имел право на ответы.       «В погоне за идеалом, который невозможно достичь, каждые семь лет вулканцы впадают в безумие, а в конце жизни сгорают в пламени эмоций синдрома Бенди».       — Если быть идеальным не получается, — повторил Джим, — то можно идеально умереть? Без сомнений, без попыток себя защитить? Это искупает несовершенства?       Колечки-усики у некрасивого цветка были нежными, бархатными. На пальце остался лёгкий аромат. И совсем она не привередливая. Ей всего-то нужно было внимание к ней как к личности, а не как к стандартному безликому кактусу.       — Я не рассказал тебе раньше о факте стирания памяти, — наконец ответил Спок, — так как риск утраты твоей дружбы перевешивал дискомфорт от чувства стыда.       Да, вполне безжалостно.       Несчастный мотылёк не улетел — вертелся за стеклом. Ещё и друзей притащил. Влекло их к лампе. А может, они тоже устали от зловония клингонских деревьев.       Джим закрыл окно.       — Мне в такси приснился сон, — сказал он. — Про смерть. Я там умер при исполнении. Ничего особо не помню, но я был нужен, полезен, спас какую-то планету, вроде. В общем, шикарная смерть, офицерская. Логичная. Я всегда знал, что умру в одиночестве. — «Этот инструмент долго скрывался от плановых мероприятий, чтобы встретиться с ней вот так, в одиночестве». — Но ничего человеческого в ней не было.       Спок разглядывал чашку. В воде кружились чаинки.       Может, надо всё-таки взять его за плечи и потрясти, чтобы очухался, прекратил закрываться и смотрел в глаза.       — Я тебя тысячу лет знаю, — сказал Джим. — Не нужны мне от тебя никакие жертвы. Ты мой друг. Всегда был и будешь, и… — Он сел на место, положил ладонь на стол, в круг света. — И поэтому я злюсь! Это же ты! Ты, Спок!       Длиннопалая худая рука была прямо напротив. Рука, которая вытащила Джима из фазового смещения; рука, которая схватила его, когда он летел с той дурацкой горы; рука, которая открыла радиационный отсек «Энтерпрайз».       Двадцать пять лет — это очень много. И для предательства, и для верности.       Почему Джим потерял голову из-за Рейны? Почему девушка, которую он знал всего несколько часов, так запала ему в душу? И что бы он сделал, если бы она выжила? Женился бы на ней?       Вот уж вряд ли.       Но он имел право на горе. Может, он стал бы умнее. А может, и не стал бы. Он никогда не узнает. Ошибку Спока нельзя исправить. Как нельзя спасти Мирамани, нельзя остаться с Кэрол, нельзя тратить время на Валерис и нельзя рассказать правду Эдит, потому что не давать ей выбора — лучшее решение, благо для неё самой. Джим был в этом уверен двадцать пять лет назад. И, окажись он сейчас перед выбором, он бы выбрал так же, потому что его главное право и главная обязанность — выбирать.       Он коснулся своей чашки и отдёрнул пальцы. Горячая.       На службе у Флота есть другие телепаты. Джим может к ним обратиться. Не хочет, конечно, но может. Он не развалится на куски, не умрёт и не свихнётся без Спока. Логичных вариантов полно.       Но, оказывается, логики никогда не бывает достаточно. Поэтому главная причина будет другой, эгоистичной и элементарной: со Споком лучше, чем без него.       Джим подул на чай, сделал осторожный глоток, скривился и отставил чашку. Подарок Сулу не заслуживал такого варварского отношения.       — Мне кажется, — сказал Джим, — я начал немного понимать эти телепатические штуки. Будто бы чувствовать. Миранда сегодня не пробралась в мою голову.       — Ты… — Голос захрипел, и Спок прочистил горло. — Желаешь возобновить практику?       Если он может уничтожить воспоминание, значит, может его и усилить.       Какая всё-таки чудовищная штука. Нечеловеческая власть.       — Ты больше ничего не изменишь в моей памяти. А если ошибёшься, не станешь скрывать. Мы договорились?       Спок выглядел так, будто снова убил Джима на арене среди песков Вулкана и на трибунал собирался идти прямо сейчас, сразу на плаху, без следствия и суда.       — Да.       — Хорошо. — Джим подвинул руку, касаясь его пальцев. — Я переживу, что ты можешь ошибаться. Мне от тебя идеальность не нужна. Я не Сурак и не Сарек.       Ладонь робко подалась навстречу, и Джиму показалось, что он слышит, как бешено колотится в ней пульс.       Двадцать пять лет верности перевесили чашу весов.       — Есть информация, — сказал Спок, — которую я должен сообщить, учитывая заново установленные между нами требования по доверию. В течение двух последних ночей я блокировал твои кошмары. Я не проникал в твой разум, но изменял активность мозговых волн, чтобы ты мог выспаться.       — В смысле? Ты сидел рядом всю ночь?       — Нет. Сны снятся во время быстрой фазы сна. Соответственно, моё вмешательство требовалось приблизительно один раз в полтора часа и занимало не более пяти секунд.       — Ага. — В воображении Джима предстал Спок, который в темноте, лохматый спросонья и почему-то в джимовых тапках, пробирается в спальню. — Ещё какие-то грехи?       — Это всё.       — Ладно. Тогда раздевайся, ты мокрый весь.       Джим показал ему, где сушилка, и дал свой спортивный костюм. Выбросил испорченный чай, заварил новый, уже правильный. Пересказал диалог с Мирандой. Трикодер Спок принёс с собой: коммуникатор Ногуры оказался отключён, а точка-Беннет ничего подозрительного за день не сделала.       Следующими по плану были тренировки, и, сев на диван, Джим воссоздал в памяти мостик: вибрация под сапогами, тихий гул двигателя, ровное свечение датчиков на панели связи — цвет у них был зелёный, как у колечек-сережек Ухуры.       …двенадцать бронзовых вставок…       Образ корабля замигал, будто при потере сигнала.       — Сосредоточься, — велел Спок.       Его пальцы коснулись лица, и Джим отдёрнулся. И одёрнул сам себя. Заставил тело сидеть смирно.       Хочешь остаться безоружным?       Или всё же к штабным мозгоправам?       Джим глубоко вдохнул и закрыл глаза. Он представил отблески на металлических пультах Сулу и Чехова — туда падал свет звёзд с экрана. Представил, как опускается в своё кресло и сжимает подлокотники, и они стали твёрдыми под ладонями. Реальными.       Он был на «Энтерпрайз». И одновременно он был в своём доме в Сан-Франциско.       — Ого…       — Удерживай образ, — велел голос Спока. — Исследуй его.       Исследовать — это дело!       Джим прошёлся по мостику, коснулся знакомых стен и панелей. Обалдеть. Корабль был как настоящий. И руки Джима тоже были настоящими. Молодыми. Он вернулся в прошлое? И что он может сделать? Может связаться с Землёй и предупредить, что Картрайт грязный предатель? Или отправить себе: «не соглашайся на адмирала!»?       Он подошёл к пульту связи, нажал несколько кнопок, но ничего не произошло. Показания научной и инженерной панели были бессмысленными, будто корабль замер в энергетическом вакууме. Джим спустился к рулевому и техническому пультам — здесь его тоже ждало разочарование: двигатели и фазеры не работали. Хреново. Ментальный фазер пригодился бы. Или варп, чтобы улетать на сверхсветовой от глупых мыслей.       На главном экране сияли звёзды, и Джим присмотрелся к ним внимательнее. Ни одной знакомой системы. Точно не Млечный путь. Почему они мерцают? Мерцание это эффект атмосферы, а в космосе её нет.       Джим вернулся в своё кресло и приказал:       — Увеличить.       Звёздное скопление на экране приблизилось, и теперь он видел, что между сияющими точками тянутся тонкие, полупрозрачные нити. Связи. Они пульсировали в ровном спокойном ритме, будто бы подчиняясь биению сердца. Большинство звёзд были белыми или бледно-голубыми, похожими на снежинки, но некоторые отличались — от них исходил золотистый тёплый свет.       — Увеличить.       Золотая звезда заполнила весь экран, и жар ударил в лицо. Нет. Это не звезда. Что-то другое, похоже на чувство из снов, на переключение оптики. Но сейчас у Джима был выбор: можно всмотреться или отвернуться. Можно принять решение самому, не поддаться тёплому нежному свету. Отказаться.       Он подался вперёд, погружаясь в воспоминание, и услышал:       — Под твой влюблённый бубнеж у меня, кажется, голова прошла.       Гематома над правой надбровной дугой Джима приобретала лилово-багровый оттенок, и Спок подумал, что сейчас мог бы предложить ему устойчивый к таянию лёд из контейнеров термоконтроля, где хранились чипы. Данное действие не имело логического основания, его мотив был эмоциональным, а его воплощение не имело смысла.       — Тогда мои усилия достигли цели, — сказал Спок.       Джим выдернул шип клингонского щитоплодника из его рукава, зафиксировал на месте ладонь — её тепло ощущалось через ткань униформы, — и подался ближе. Спок ощутил пряный запах кофе, увидел, как губы Джима растягиваются в солнечной улыбке, которую он применял для утверждения собственной точки зрения в приватных беседах. Очевидно, он готовил доводы против перевода в дипломатический корпус, а спорить с ним, когда он использовал как основной аргумент собственную харизматичность, было проблематично.       — Несмотря на облегчение твоего состояния, рекомендую приложить лёд, — сказал Спок.       Джим опустил голову, коснулся лба, и, возможно, стоило сообщить ему, что физическая травма объективно не влияет на гармоничность или эстетическую привлекательность его черт, но такое заявление могло бы прозвучать навязчиво, поэтому Спок ограничился стандартным прощанием.       Видение растаяло. Джим вернулся в свою голову. В свою квартиру. Почувствовал, что потирает шишку на лбу, хотя та давно не болела. Нахмурился.       Что он видел? Внешнее. Чужое. Спок опять что-то сделал?!       — Это ты в меня запихнул?! Это воспоминание?!       — Нет. Похоже, ментальная атака повлияла на степень твоей восприимчивости…       — Что? Говори по-человечески!       — Ты сделал это сам.       — Эээ, — неловко протянул Джим, — тогда как? Почему? Я видел твоими глазами?       — Ты обнаружил возможность обратной связи. — Спок сложил пальцы домиком, как обычно делал, задумавшись. Кажется, несправедливые обвинения его не задели. — Поразительно. Ты можешь это использовать…       — Я не хочу ничего использовать! — Щёки у Джима горели, будто жар той звезды всё ещё бил в лицо. — Я хочу, чтобы моя голова была только моей! И чтобы мне не нужно было постоянно дёргать тебя! Я даже толком не понимаю, что делаю!       — Ты поразительно несправедлив к себе, Джим. Любое телепатическое взаимодействие подразумевает взаимное открытие разума в большей или меньшей степени. И ты интуитивно нашёл путь в разум партнёра.       — Это не оружие.       — Да. Ты не сможешь инициировать ментальный контакт, атаковать или принудить противника к действию, но в случае прямой конфронтации буферная зона даст тебе время…       — …чтобы достать фазер?       — Или тактически отступить.       Джим устало прикрыл глаза.       Он простой айовский парень. Он для такого не создан. Температура, запах, давление, прикосновения — понятные, реальные, — вот это его. А не когда у тебя с кем-то общая башка, будто вы близнецы сиамские.       — Кроме того, — сказал Спок, — теперь у тебя есть опыт ментального контроля. Вмешаться в твой разум незаметно будет крайне проблематично.       — Даже для тебя?       — Да.       Джим не сомневался в его раскаянии. И не хотел превращаться в параноика, который подозревает сам себя, свои мысли, свои выводы, и постоянно мучается: а я ли в своей голове, а моё ли это решение?       Нет уж. Именно этого добивался враг. Помогать ему Джим не собирался.       — Ты позволишь мне блокировать твои кошмары? — спросил Спок.       Проклятые двенадцать бронзовых вставок промелькнули в памяти, к горлу подкатила тошнота. Ответ очевиден. Если Джим не будет спать — он поедет крышей без всякой магии.       — Опять будешь вскакивать каждый час? — спросил он.       — Это не представляет для меня сложности.       Алгоритм логичного самопожертвования запустился вновь. У Джима была власть его прервать.       — Кровать большая, поместимся.       Они и раньше ночевали нос к носу. В палатке. Правда, тогда ещё Боунс дрых сбоку и храпел так, что лесные пташки пристыженно молчали, поражённые его руладами.       Хорошие были времена. Появился Виджер — изучать; напали клингоны — защищаться; нужны горбатые киты — лететь в прошлое. Вот задачи для обычного человека, вот противники, с которыми можно сражаться или договариваться, и никто из них не лезет тебе под череп!       Когда они со Споком легли в постель и выключили свет, Джим ощутил тепло его тела. Физическое. И напряжение тоже ощутил — и его, и собственное. Физическое. Оно заземляло. Никаких выдуманных реальностей, никаких ментальных атак. Джиму одновременно хотелось придвинуться ближе и отодвинуться подальше, поэтому он не стал делать ничего.       «Объективная гармоничность и эстетическая привлекательность».       Надо же.       С этой мыслью Джим уснул.       В 7:00 заорал будильник — по будням включался автоматически и выл над ухом, пока не стукнешь по кнопке.       — Доброе утро, — пробурчал ему Джим.       — Доброе, — ответили из ванной.       Ну да: чуткий вулканский слух.       Это точно был не сон — никаких снов, как Спок и обещал, Джим не видел. Но он всё ещё злился. Но был рад, что Спок здесь. Но злился.       Как телепаты вообще разбирают что-то в чужих разумах, когда тут в своём собственном чёрт ногу сломит?!       Поднявшись, Джим нашарил босой ногой тапок. Поискал второй — тот прятался под кроватью. Ещё там лежал талмуд о сырах. Ну и ладно, пусть робот-пылесос достаёт.       Книги, упавшие с книжной полки, всё ещё валялись в беспорядке. Спок их не тронул.       В штаб они прибыли за час до начала рабочего дня — Ногура обычно приходил на работу заранее, и Джим надеялся его поймать. Не успел.       Возле здания стояла машина скорой, сине-красный свет мигалок отражался от стен. Вокруг гудела небольшая толпа.       — Пожалуйста, разойдитесь, — требовал голос. — Дайте медикам работать.       Увидев капитана, офицер безопасности поприветствовал его по форме, но ближе подойти не позволил. За спиной офицера врачи укладывали пациента на носилки — система жизнеобеспечения полностью закрывала голову и грудь, линии на биомониторе скакали в разные стороны. Рука с разбитыми часами безжизненно свисала вдоль тела.       — Что произошло? — спросил Джим.       — Адмирал выпал с пятого этажа, — ответил офицер. — Или выпрыгнул. Пока больше ничего не знаем, сэр.       Ногура? Выпрыгнул? Ерунда. Он был сильным и гордым человеком, старой закалки. В молодости он командовал кораблём, прошёл через сотни кризисов и боёв и до сих пор оставался фанатиком своей работы. Он не стал бы сводить счёты с жизнью. Тем более здесь.       Толпа вокруг продолжала гудеть: кто-то ахал, мол, слишком большая нагрузка на одинокого пожилого человека, кто-то снова и снова повторял, что во всём виновата Венера в Водолее. Джим отошёл, чтобы не слушать этот бред.       — Миранда говорила о часах. — В руках Спока был трикодер, и на экране работала программа сканирования. — Циферблат полностью уничтожен, будто распылён на частицы.       — Но у меня нет часов, — ответил Джим, — у меня всегда с собой только…       Он вытащил очки: крупные, тяжёлые. Внушительная оправа держала толстые линзы с высокими диоптриями.       — Подарок Боунса, — пояснил Джим. — Он мне каждый год новые дарит.       — Три с половиной унции, — сказал Спок, глядя в экран. — Внутри должен быть металл. Но дужки и оправа пустые.       — Или, — сказал Джим, — мы не видим, что там.       Спок кивнул.       Приехали.       Значит, всё это время Джим таскал на себе бомбу? Или что это? И когда их подменили?       Да когда угодно! Вопрос в другом: кому нужна смерть — или безумие? — высокопоставленных лиц Флота? В памяти всплыла крысиная мордочка ромуланского посла. А зачем? Если Джим тоже сиганёт в окно или отправится в психушку, что это даст Ромулу? Джим не политик и не дипломат. Ногура, конечно, адмирал, но тоже далеко не первое лицо на Земле. Да и метод — кошмары — какой-то слишком личный, мудрёный. Избавиться от человека можно быстрее и проще…       Подошёл полицейский, и отбрехаться не получилось — доблестные служители правопорядка потащили всех «свидетелей» в отделение. Там их промурыжили несколько часов: пришлось долго и нудно сидеть в коридоре, ожидая, пока опрашивают других. Спок не отрывался от трикодера, анализировал очки через разные режимы, но прибор упрямо показывал один и тот же результат: пустоту.       Потом пришлось выслушивать бессмысленные вопросы: «Заметили ли вы странности в поведении адмирала?», «Упоминал ли он личные проблемы?», «Как вы оцениваете его психическое состояние?» Джим отвечал уклончиво. Да, Ногура выглядел уставшим. Нет, на проблемы не жаловался. Но полиция, похоже, вцепилась в версию с попыткой самоубийства, а переубеждать их не было смысла. Ни один суд на Земле не примет телепатию как доказательство. А из физических доказательств было что? Разбитые часы? Пустые очки?       Пришлось подписать не одну бесполезную бумажку, прежде чем «свидетелей» отпустили.       В лаборатории Спок привёл Джима в пустую отдалённую секцию, где раньше проводились испытания образцов, и надел энергопоглощающие перчатки.       — Держись за перегородкой, — велел он.       — Вау, — сказал Джим, отступая на несколько шагов, — на сей раз ты в защитном костюме.       Спок кивнул, прежде, чем закрыть щиток на лице.       — Твоё замечание учтено.       Он коснулся очков, чтобы вскрыть оправу. Раздался взрыв. Мгновенный, совершенно бесшумный, больше похожий на короткую вспышку. На металлическом столе образовалась вмятина, на щиток Спока лёг слой пыли, и она переливалась под светом ламп, будто пыльца.       — Самоуничтожение в ответ на попытку вскрытия, — сказал он. — Вероятно, взрыв в часах адмирала Ногуры был направлен вовне. Поэтому не повредил руку.       Глядя на вмятину, Джим вспомнил, как Боунс выравнивал голову пластиковой кукле. С настоящим черепом так не прокатит.       — Начинка была замаскирована?       — Невидима. Мы не знаем точно, как устроено ромуланское устройство невидимости, но, думаю, минитюаризировать его вполне возможно. — Он провёл пальцами по блестящей пыли, будто высший балл ей ставил. — Линзы могли быть использованы как ретранслятор нейролуча, а устройство невидимости скрывало всю систему. Чрезвычайно талантливая работа.       — Опять ты ими восхищаешься.       — Я признаю уровень технического мастерства.       Был бы тут Боунс! Вот он умел выразительно закатывать глаза. Но Боунс сейчас катал внуков на водных горках, покупал им все сладости на свете и наверняка был абсолютно счастлив, так что втягивать его в расследование опасного заговора Джим не собирался.       — Вероятно, — продолжил Спок, — теперь враг поймёт, что ты обнаружил устройство. Он может принять меры.       — Прятаться я не стану.       — Знаю. — Спок собрал оставшуюся от жуткой штуковины пыль и поместил её в анализатор. — Необходимо убедиться, что среди твоих вещей нет других устройств.       Они направились в кабинет Джима в штабе, проверили его быстро — Джим никогда здесь не обживался, так что почти ничего из дома не приносил. Потом позвонили в больницу, но состояние Ногуры не изменилось: медики сказали, что в ближайшую неделю тот не очнётся, если очнётся вообще.       Ногура не заслужил такой судьбы. Чем его довели? Несколько лет назад умерла его жена. Может, в каждом кошмаре он видел её смерть? Тогда в окно шагнуть немудрено. Особенно если ты понятия не имеешь, что это вмешательство извне, а чужим рассказывать свои кошмары не хочешь…       Следующей на очереди была квартира Джима. Хотя Спок перенастроил трикодер, всё равно пришлось искать чёрную кошку в чёрной комнате. Подходящих пустот хватало: несколько пустых банок из-под кофе, которые Джим забыл выбросить, пустая бутылка из-под саурианского бренди — откуда она вообще? — пустые сувениры, которые капитану дарили на бесконечных мероприятиях, пустоты внутри часов, ручек, электрических приборов. Досталось даже каптихоре — на дне её горшка оказалось пустое пространство, и Джим добавил ей грунта.       Кто знал, что в его доме столько бесполезного хлама? Куча мусора высилась посреди гостиной. Спок её никак не комментировал.       — Я почти готов поверить, — сказал Джим через несколько часов поисков, — что ты всё это придумал, чтобы навести у меня порядок.       — Мы можем вернуть твои вещи на место.       — Ни за что!       Они собрали хлам и вынесли к бакам-утилизаторам. Теперь места в доме стало ещё больше: хоть взвод квартируй. Может, поэтому Джим и заваливал всё вещами? Хотел уменьшить бесполезное, никем не занятое пространство?       Он покосился на своего помощника. В ходе поиска взрывных устройств была проведена генеральная уборка. Одним выстрелом двух зайцев. Процесс наведения порядка Споку явно нравился, пусть он и молчал.       Если он ещё и посуду любит мыть, то готовку Джим готов полностью взять на себя.       Если, если, если.       Джим ни для кого не менял свой образ жизни. Никогда. Он не сделал бы этого ради Мирамани или Эдит, он не сделал этого ради Кэрол. Он всегда возвращался на корабль. С кораблём всё ясно — он не поймает тебя на кухне, где нельзя отдать приказ, уйти в варп или поднять дефлекторные щиты и где ты ничего не можешь контролировать, кроме самого себя.       К вечеру пустоты постепенно закончились. Солнце опустилось за горизонт, за окном появились первые звёзды. Вот почему Джим выбрал этот район: городская засветка почти не мешала видеть небо. Выглянула луна, огромная и круглая. Были видны Арктур и Вега. И Венера как на ладони.       Древние люди считали, что есть утренняя звезда, которая приносит свет, и есть вечерняя, приносящая темноту. Как они, наверное, удивились, узнав, что и за тьму и за свет отвечает одна и та же «звезда». И что в её кислотных облаках расплавится даже свинец.       — Завтра на конференции выступают вулканские специалисты, к семи утра делегация прибудет в посольство, — сказал Спок. — Оно может инициировать расследование, основываясь на данных, полученных с помощью телепатии. Для противодействия телепатическому вмешательству логично подключить Вулкан.       — Я не хочу показывать свои кошмары твоему отцу.       — Это не потребуется. Я передам только факты, личные переживания…       — …нелогичны?       — Несущественны в рамках расследования. — Спок тоже смотрел на небо: розовая полоска заката почти растаяла. — Я проверю, активна ли система?       — Угу.       Спок не шевельнулся, и Джим, вздохнув, произнёс полностью:       — Да согласен я. Проверяй уже.       Спок коснулся контактных точек и быстро убрал руку, не затягивая слияние.       — Система значительно ослаблена. Твои кошмары не должны повториться.       — Супер.       В памяти промелькнул образ реанимации, носилок, свисающей с них бледной, безжизненной ладони с разбитыми часами. Кошмары — не самое страшное, чем всё могло кончиться. Если бы Спок не приехал в три часа ночи.       Хотя, ничего ведь ещё не кончилось. Чёрт знает, что будет завтра.       Венера висела у Спока за правым ухом.       Ничего женственного в нём, как и раньше, не было.       Что это вообще такое — знать самого себя? Можно ли знать себя идеально, разложить по полочкам? Или на них всегда будет бардак?       — Значит, — сказал Джим, — логичных причин оставаться у тебя больше нет.       А у меня нет инстинкта самосохранения.       — Верно.       — Хорошо.       Перед Джимом был выбор.       Он мог попрощаться.       Или нет.       Но разумно ли, когда перед тобой тот, кто вырвал у тебя кусок памяти?       Рационально ли доверять снова как раньше?       Логично ли в омут с головой?       Стоит ли, должен ли, нужно ли, уместно ли, трезво ли, правильно ли…       Хаос в мыслях не укладывался на полочки. И всё же у Джима нашёлся один хороший, убедительный, весомый аргумент:       в жопу логику.       Он вытянул два пальца и коснулся скулы Спока. Т’Принг так делала. Или не так? Может, она использовала средний и безымянный? Ладно, теперь получилось ещё хуже. Указательный палец упрямо тянулся следом, и вытянулись три пальца сразу.       — Что? — спросил Джим. — Неправильно?       Спок прижался щекой к его руке.       — Нестандартно.       Сойдёт. Нестандартно — в самый раз.       Джим положил вторую руку ему на затылок, привлёк к себе. Они добрались до постели, держась друг за друга и спотыкаясь.       Тепло было физическим. Всё было — физическим. Настоящим и подконтрольным. Границы были реальными и осязаемыми и не растворялись под прикосновениями.       Оказалось, что Спок знал о человеческих поцелуях куда больше, чем Джим о вулканских.

***

      Звонок раздался глубокой ночью, прямо над ухом, и Джим по привычке потянулся к коммуникатору, но маленький подлец был далеко, в прихожей, в кармане мундира, и вообще это не он звенел.       Спок взял трубку. В темноте не различить лица, так что Джим прижался к твёрдой спине, положил голову на плечо. Спина была широкая. Удобная. Сонные глаза не хотели открываться.       — На энергоузле возник кратковременный скачок напряжения, — сказал Спок. — Криосистемы в одной из секций работают в аварийном режиме.       — Это страшно?       — Нет. Но мне нужно проконтролировать перемещение в дополнительные криокамеры.       Конечно ему нужно проконтролировать. Кто ж ещё, если не он.       Спок коротко коснулся волос Джима губами, прежде чем подняться.       Так обычные люди и живут. С ночными вызовами на работу. Один уходит, второй остаётся лежать и вариться в своих мыслях…       Нет уж. Слишком много мыслей — чужих и своих — и слишком мало дела в последнее время.       Широко зевнув, Джим встал с кровати.       — Тебе не обязательно ехать со мной. — Спок уже застёгивал пиджак. Заявись он в штаб в пижаме Джима, вот это был бы номер! — Неисправность стандартная. Городская подстанция периодически не справляется с нагрузкой.       — Ага, — сказал Джим, — подай мою рубашку.       Рубашка была на полу, сброшенная в порыве страсти. На Споке тоже остались следы страсти, и, даже умытый, причёсанный и застёгнутый на все пуговицы, выглядел он слегка ошалело.       Джим усмехнулся. Добро пожаловать. Это тебе не эфемерные ментальные слияния. Здесь всё по-настоящему.       Они вошли в лабораторный корпус через полчаса. В нос ударил запах расплавленного полимера, по ушам — писк систем безопасности. Фильтры воздуха, включённые на всю мощь, громко гудели. Горел аварийный красноватый свет. Навстречу выбежал лаборант — старший смены — и протянул командиру планшет.       — Сэр, — голос его слегка дрожал, — температура за максимум. Третьи переносить?       Спок пробежался глазами по скачущим графикам.       — Изолировали?       — Замкнули на резерв.       — Отличная работа, лейтенант Джонс. Третьи оставьте. Запросите телеметрию у городского канала, цифры нестабильные.       — Есть, сэр.       Прозрачные двери расползлись в стороны, и Джим вместе со Споком вошёл в сектор «А». Здесь, в просторной лаборатории, было светло как в операционной: белоснежные стены, белые ряды крио-систем, работники в слепяще-белых халатах с датападами в руках. И тишина. Никакого гвалта. Раздавались только короткие чёткие команды: «поставь», «активируй», «уменьши».       — Сэр, живые чипы! — Девушка поспешила к Споку, и, хотя она явно старалась держать себя в руках, глаза у неё были мокрые. — Два деградировали! Третий стабилен. Я не… я не успела. Мне так жаль…       — До пересечения порогового значения вмешательство запрещено, — сказал Спок.       Она замерла.       — Но два образца…       — Причина — внешний скачок питания, энсин Моррис. Не задержка персонала. — Спок сделал паузу. — Ответственность лежит на системе энергоснабжения, не на вас. Вы выполнили процедуру в точности.       Её плечи расправились, печальное личико просияло, и она стала похожа на Демору.       — Тогда я уберу допмодуль, сэр?       Спок кивнул.       — Логичное решение.       Девчонка ринулась выполнять. Успокоил, позволил проявить инициативу. Классика. Но хорошо подана, красиво. Такой профессионализм заслуживает поцелуя.       Спок, словно почувствовав, опасливо покосился в ответ.       Что, не будешь рад, сделай я это без разрешения?       — Подозреваешь диверсию? — тихо спросил Джим, когда они отошли в сторону, к настенной панели с данными.       — Проблемы с напряжением наблюдаются уже длительное время, дело в устаревшей городской подстанции. Но ночью нагрузка невысокая, обычно скачки происходят днём…       Он не успел продолжить. Свет мигнул. Вырубился на секунду. Включился опять.       — Упал резерв! — Лейтенант опять подбежал к Споку с датападом, графики там совсем сошли с ума. — Дали второй, цикл встал!       — Ошибка в расчётах?       — ИИ не видит.       Спок повернулся к настенной панели, вгляделся в цифры. Лейтенант продолжал зачитывать данные, с каждой строчкой голос его становился всё возмущённее, к командиру спешили ещё несколько ребят, и Джим отошёл, чтобы не мешать.       Рядом энсин Моррис, с огромной металлической коробкой в руках, безуспешно пыталась приложить пропуск к датчику.       — Давайте я.       Джим подхватил ношу из её рук, и девочка облегченно выдохнула. Она, кажется, была тут самой молодой. «Младший сотрудник» значилось на бейджике.       — Спасибо, капитан Кирк. Руки ещё дрожат.       — Ну, Спок сказал, что вы молодец.       Она благодарно улыбнулась ему и повела через коридор, приложила пропуск ещё раз, открывая соседнюю комнату. Судя по рядам из коробок, это был склад.       Свет снова вырубился. Красная аварийная лампа мигнула и сразу потухла. Моррис включила фонарик.       — Капитан Спок очень добрый. — Она указала на пустое место. — Вот сюда поставьте, пожалуйста.       Джим кивнул, опуская коробку. Да, Спок и правда добрый. Хорошо, что ребята понимают, — раньше его строгость и логику многие принимали за холодность…       — Внимание! — раздалось из динамиков. — Объявлена эвакуация! Немедленно покиньте здание! Это не учебная…       Что-то впилось в затылок, колени подкосились. Стало темно.       И холодно.       Очень-очень холодно.       Джим пробило ознобом. Щека, кажется, промёрзла насквозь, и зубы ныли. Джим лежал на полу. Пахло пылью, металлом. Незнакомо, непонятно пахло. Тяжёлые веки кое-как разомкнулись, но перед глазами плясали мушки, мир вокруг сливался в серую массу. Голова трещала, будто сквозь неё пустили ток.       Кажется, так и было.       Джим попытался сесть. Тело не слушалось. Ни руки, ни ноги. Чёрт. Парализован? Эта хрень у него в затылке — парализатор. Пиджак стянули — а там и фазер, и коммуникатор…       — Ты постарел, — сказал женский голос.       Проморгавшись, Джим увидел ногу в изящной красной туфле. Она толкнула его и перевернула на спину как жука.       Потолок был серый. И стены тоже были серые, из бетона. Это не лаборатория. Где он? Башка не хочет соображать… Даже в доках полно старых складов, где хранят списанный хлам. Можно неделями обыскивать. А чтобы обыскивать, нужно хотя бы засечь сигнал… Спок не найдёт без коммуникатора.       И ничего не слышно. За стенами — ни звука.       Память возвращалась неохотно. Энсин Моррис, коробка, удар… оповещение об эвакуации…       Сердце сжалось.       Нет. Сейчас ты ничем не поможешь. Думай, как самому выбираться.       — И растолстел. — Помощница ромуланского посла взирала на него сверху вниз. — Жалкое зрелище.       У неё явно было к нему что-то личное. Но что? Джим всего один раз вступал с ромуланцами в бой: во время пятилетней миссии, когда преследовал их крейсер. Враг тогда уничтожил корабль, чтобы не сдаваться. Может, там был её отец? Девчонка совсем юная, лет двадцать пять…       — Не передави как с Ногурой.       Это был мужской голос, но обладателя Джим не видел. Он вообще ничего не видел, кроме безликой серости вокруг и пылающих ненавистью глаз ромуланки. И треклятых цветных мушек.       Она наклонилась и нацепила на Джима очки.       Твою-то мать!       — Я пойду напрямую, — сказала ромуланка, — через шок.       — Велара, ты уверена?       — А что? Он не телепат.       Это правда. Не телепат. И «шок» звучало очень хреново.       Джим сглотнул — это получилось. Попытался разомкнуть губы — не получилось. Язык лежал во рту мёртвым грузом. Голосовые связки тоже парализованы. Все мышцы в теле расслабленные и бесполезные. А взглядом врага не заболтаешь. Валяешься перед этой психопаткой, как лягушка под ножом вивисектора.       Ладно. Спокойно. Что у тебя есть?       Да ничего, кроме мозгов, у тебя нет.       Велара коснулась обруча на своей голове — невидимые иглы вонзились в виски Джима. Тело выгнулось — само по себе, от боли. Мушки в глазах стали огромными уродливыми пятнами. Голова пылала. Господи твою мать! Будто в уши кипяток заливают. И опять это омерзительное чувство! Опять лезут внутрь, в мозги!       Джим попытался сделать глубокий вдох. Не получилось.       Ладно. Не думать о боли. Сосредоточиться. Думать о царапине на пульте, о трещине на краю обзорного экрана. Вцепиться в них и держаться за ручки капитанского кресла — уж это ты сможешь. Ну. Давай! Царапина на пульте, трещина на экране…       Боль не исчезла, но стала дальше, тише, и Джим смог открыть глаза. Мостик был залит красным светом тревоги. Сигнал тревоги долбил по ушам как настоящий. Класс. Хорошо. Мысленное тело слушалось. Джим попробовал встать — и сразу упал. Буферная зона сотрясалась от ударов, будто корабль обстреливали со всех сторон. Но в реальности от снарядов можно уклоняться, можно уйти в варп, а Джиму уходить было некуда и уклоняться он не умел. На инженерной панели мигали цифры: проценты щитов. Падали. Что случится, когда упадут до нуля? Надо было задавать Споку больше вопросов…       Джим схватился за подлокотник, шатаясь, кое-как перебрался в кресло. Сидя хоть не мотало из стороны в сторону. Но мир вокруг ходил ходуном, и впервые в жизни Джим чувствовал, как его укачивает.       — Приблизить.       Разум Велары был ничем не похож на упорядоченный, спокойный разум Спока: на экране взрывались ядовито-зелёные гамма-всплески, били струи алой плазмы, мерцали цветные пульсары, кварки, сверхновые… Нормальных звёздных систем не было вообще.       Можно ли касаться этого хаоса?       А какой выбор? Сидеть и молиться? Ждать, пока придут и спасут? А как его найдут?       Как же он ненавидит телепатию!       — Кто ты такая? Что тебе нужно?       Он должен узнать. Должен за что-то зацепиться.       Он покосился на щиты: 70%. Супер. Такими темпами у него несколько минут, не больше.       Джим подался вперёд. Что-то похожее на звезду он всё же нашёл. Что-то мелкое. Колючее. В лицо ударил холодный злой свет, будто в снежную бурю швырнуло. Погружаясь, Джим услышал смех — она хотела, она жаждала, чтобы он узнал, чтобы он увидел голубое приглушённое свечение, которое струилось с потолка, имитировало дневной свет через двенадцать прозрачных вставок и слабо мерцало, мерцало, мерцало. Она отлипла от мягкой стены, прошлась по мягкому полу туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда (в камере метр на метр не разгуляешься), приблизилась к двери и заглянула в узкое раздаточное окошко, закрытое железным щитком. Если правильно наклонить голову, можно разглядеть полоску света внизу и даже ботинки тех, кто проходит мимо: она знала все ботинки, она видела, как надзиратель ведёт в камеру её соседа и как на его мягкие тапки падает и падает и падает слюна из мягкого, широко раскрытого рта. Раньше в соседней клетке сидел Артур, но он разговаривал, разговаривал, разговаривал, и его перевели в другую часть корабля, а её новый сосед разучился разговаривать давным-давно и теперь была только тишина. Глупо, какой же она была глупой (идиотка, идиотка, идиотка!), почему она так плохо подготовилась, она ведь так хорошо готовилась, от всех своих коллег смогла избавиться, пока они ничего не поняли, от всех проверок увернулась, она смогла вызвать именно «Энтерпрайз», почему же она не подумала про телепатию, на что она рассчитывала, её бы раскрыли на любом допросе, ведь она не знала ни одного секретного кода, а в судовых журналах ничего секретного не было, и любой телепат раскрыл бы её, почему она так плохо подготовилась, нельзя было быть такой глупой, надо было сломать Кирка, а уже потом сожрать, впитать всё, всё получить, все знания, всю память, только тогда…       Вставки на потолке поменяли цвет — с белого на жёлтый (потом будет бронзовый, на бронзовом уже поздно, всё замерцает, засветится, свихнётся), она бросилась к матрасу, свернула его в тюрбан, чтобы закрыть голову и глаза, чтобы не видеть, не видеть, не видеть. Телепатия, всё из-за телепатии, надо было в ней разобраться, вот бы найти машину времени и всё исправить, сразу убить, и Спока тоже, не медлить, а потом уже всё остальное, читать судовой журнал (этот кобель нашёл себе бабу на каждой планете, кто бы сомневался), читать судовой журнал, а потом экипаж прекратил подчиняться, потому что не было памяти, памяти, памяти.       — Опять красотка шалит!       Надзиратель открыл дверь, пришёл отобрать матрас, она вцепилась в него, забилась в угол, она будет драться, кусаться, царапать, лучше умереть, чем капать мягкой слюной на мягкие тапки.       — Мы же хотим тебе помочь. Это лечение. Ле-че-ни-е! Ну на каком языке тебе ещё объяснять, глупая? — Он потрогал универсальный переводчик в оттопыренном мягком ухе, тварь. — На клингонском? На ромуланском? Хватит уже…       Что-то загудело, двенадцать лучей погасли, двери всех камер распахнулись, тварь ушла (он не тронул матрас, хорошо, главное, что не тронул матрас), вокруг были крики и выстрелы, свет мигал, но ей ничего не грозило, у неё был матрас, щит, защита.       — Эй! — Артур ворвался, потащил её. — Бросай! На корабль напали! Дура, бросай!       Он отобрал матрас, она плакала, слабая, слабая, слабая, у неё не было сил сопротивляться, без матраса она была голой, беззащитной, теперь она знала, что умрёт, неважно что делать и куда бежать (какой же ты всегда был придурок, придурок, придурок, Артур, всё было бы хорошо, если бы ты его убил!), споткнулась о труп, вляпалась в красное. Артур закрыл её собой и упал, и она упала вместе с ним, в голове у него была дыра, через которую был виден потолок, кровь капала на лицо, затекала в рот, и она впервые за долгое время ощутила яркий солёный вкус и как будто проснулась. Вздрогнула. Рядом что-то говорили на непонятном. Рядом лежал труп санитара. Она забрала переводчик.       — Ты обещал крейсер! — кричала ромуланка. — Современный крейсер! А здесь психов перевозят!       — Ты хотела корабль Федерации — ты его получила! — Это был голос капитана, он иногда звучал из громкоговорителей, тварь. — Вы думаете, так просто достать военный корабль? Тут самое современное медицинское оборудование. Я выполнил свою часть сделки.       — М-да, — сказал ромуланец, — опять не «Энтерпрайз». Не везёт тебе.       — Заткнись, тессерарий!       Ромуланка шипела как змея, её сообщник-ромуланец смеялся.       — Все трупы в утилизатор, — приказал он. — Каждому контрольный в лоб. Свидетели твоего очередного позора нам не нужны, Ливиана.       Пан или пропал, пан или пропал, пан или…       — Я работала на «Энтерпрайз»! — Переводчик загудел её голосом. — Я знаю устройства кораблей Федерации, я знаю всё про капитана Кирка и его команду, я знаю, где находится артефакт типа Альфа, я доктор в нейро-артефакторике, я покажу вам, я знаю, как с ним работать, и здесь, на корабле, есть нейронейтрализатор, это психическое оружие, я всё знаю о нём!       Она знала только то, что прочла в судовом журнале, и то, что испытала сама на себе, а артефакт на Камус II скорее всего закрыли на карантин, а может, и уничтожили (чинуши Федерации идиоты, идиоты, идиоты).       Ромуланец навёл на неё дизраптор. Ромуланка остановила его и произнесла на стандарте:       — Ты сказала «Энтерпрайз»?       — Зачем мы слушаем эту сумасшедшую? — прошипел ромуланец-тварь.       Ромуланка наклонилась к ней:       — Расскажи про старшего помощника капитана.       — Его зовут Спок. Полувулканец. Высокий, тощий, чёрные волосы. — И вдруг неожиданно сама для себя добавила: — Я хочу, чтобы он сдох!       Тогда она не знала, но именно эти слова спасли ей жизнь, из-за этих слов ромуланка сняла шлем и посмотрела внимательнее — на её лице был уродливый толстый шрам от брови до подбородка, след от удара плетью.       — Как тебя зовут?       — Дженис Лестер.       — Если ты соврала, тебя клеймят и отправят в шахты. Тебе понятно, Дженис Лестер?       Ромуланка протянула ей руку, и потом, когда корабль-клиника исчез («утечка варп-плазмы, взрыв, несчастный случай»), а потом исчез и артефакт с Камус II, выяснилось, что Ливиана раньше была командоршей флотилии ромуланских кораблей и что во времена своего командования она допустила кражу устройства невидимости, потому что поверила вулканцу, потому что тогда она тоже была идиоткой, идиоткой, идиоткой.       Джима вышвырнуло в реальность. На бетонный пол. Во рту был солёный металлический привкус. Из носа текло. Красная туфля давила ему на грудь, но он почти не чувствовал боли. Он пытался вдохнуть.       — Твой вулканец тебя научил? — Туфля переместилась на горло. — Он, кстати, мёртв.       Неправда.       Джим не знал, откуда знает. Просто знал: неправда.       — Ты такой талантливый, Джим Кирк. — Она надавила сильнее, и теперь воздуха не стало совсем. — Всегда схватывал на лету. Лучший курсант, лучший капитан, лучший мальчик на свете. — Перед глазами вновь плясали мушки, пятна, ядовито-зелёные гамма-всплески, в груди пылало. — Скоро будешь размахивать флагом «Свободной Терры». А потом ещё каким-нибудь флагом. Каким я велю. Люди ведь всегда шли за тобой, да, наш великий герой?       Через мутную пелену Джим видел мужскую фигуру. Она подошла ближе. Заговорила на ромуланском — быстро и свободно. Это был Беннет.       Нет, ни черта это не Беннет.       Устройство с Камус II позволяло менять местами сознания. Именно это когда-то Дженис сделала с Джимом. Именно это она хотела повторить.       Она ответила сообщнику на ромуланском и убрала ногу — наконец получилось вдохнуть. Воздух казался раскалённым и жёг лёгкие изнутри. Но хоть мир слегка прояснился.       Джим никогда не возвращался на Камус II. Он был уверен, что Федерации уничтожила артефакт сразу после инцидента. Федерация обязана была его уничтожить: любые манипуляции с сознанием запрещены Конвенцией.       Но кошмары-то при чём?..       Велара-Дженис снова коснулась обруча. Невидимые иглы снова впились в виски Джима. Он зажмурился. Не думать о боли, не думать. Отшатнуться от неё, отвлечься, думать о мостике «Энтерпрайз», о пятне возле дверей турболифта…       Щиты 50%.       Кровь из носа продолжала течь даже здесь, в буферной зоне. Желудок подскочил куда-то к горлу, да там и застрял. Ногу свело в судороге, встать больше не получалось, но Джим кое-как заставил распрямиться скрюченные пальцы на руках. Вытер лицо рукавом с капитанским нашивками.       Дженис никогда не умела себя контролировать. Поэтому и капитаном не стала.       Что ещё он помнил о ней? Чокнутая истеричка, мстительная, упрямая, злобная. С гордыней до небес, с докторской степенью в нейро-артефакторике.       Бесполезная информация.       Что делать? Он не может с ней поговорить. Даже здесь — не может.       Он умеет только смотреть.       Пол вибрировал. Над инженерной панелью клубился дым, с потолка свалилась стальная панель и со звоном ударилась о пульт рулевого. На её месте искрился клубок проводов.       Джим понятия не имел, как это чинить. Спок, наверняка, знал бы. Но его здесь не было.       Ладно, хорошо, работаем с тем, что есть.       Яростные цветные вспышки носились по экрану, будто облака плазмы, лучи фазера, залпы торпед, — всё оружие вселенной в одном месте. Какая-то война без конца и края. В центре зияла огромная чёрная дыра. Джим шкурой чуял: рухнешь за горизонт событий — не выберешься. И нет никаких подсказок. А ты профан без навигации и без карт. Будь у Джима больше времени…       Должно найтись что-то полезное, какое-то слабое место, воспоминание, которое даст ему шанс. У сумасшедших весь всегда есть своя больная логика. Ахиллесова пята. Ну хоть что-то!       От первой звезды, которой он коснулся, тянулась тонкая, едва различимая нить — связь, — и Джим проследил её взглядом.       Панель рулевого вспыхнула. Запахло расплавленным металлом. Корпус из дюраниума стонал и прогибался — стены возле экрана шли волнами, будто на корабль со всех сторон давили тысячи тонн.       Щиты 40%.       Перебирать нет времени. Джим подался вперёд и ощутил холод подвала, в котором приходилось работать уже несколько лет, и руки и ноги постоянно мёрзли, поэтому она куталась в плед, который ей притащил Зарвик (инженер-ромуланец, назначенный ей в помощники, любитель пялиться на её плоские уши, диковинки захотелось, тварь?). К ней всегда тянуло тюфяков — Артур был таким же: готов был умереть за неё (и умер), но не готов убить, никогда не умел вести себя как мужик, и мужиком пришлось стать ей самой.       Её иссохшее тело, бледное и слабое, постоянно болело, волосы выпадали клочками, ногти ломались, от местной еды тошнило, и климат Ромулуса ей не подходил, да она почти и не видела Ромулус — только сумрак лаборатории. Ничего лучше ей не светит, потому что она никогда не станет для ромуланцев своей, навсегда останется плоскоухой чужачкой, рабыней, средством. Но всё же ромуланцы были умнее федератов, они ценили полезность, а она была полезной, она создала «Немезис»: ей удалось уменьшить нейтрализатор, сохранив весь функционал, хотя с устройством по замене сознания дело обстояло хуже, слишком уж мудрёная оказалась машина — сверхъестественный материал времен расы Хранителей, такого во вселенной больше нет, и всё же получилось настроить, скорректировать, чтобы перенос происходил надёжно и навсегда. Больше никаких неожиданных откатов. Но проблем ещё хватало: ведь недостаточно захватить инструмент, нужно сохранить его навыки и память (каждый разум индивидуален, универсальный алгоритм не годится), и сегодняшний экземпляр (№ 1523) уже валялся куском безжизненного мяса — нагрузка оказалась чрезмерной, мозг повреждён и бесполезен, но почти, почти получилось! Надежнее всех методовов себя показала депривация сна: и людей, и ромуланцев ломала за несколько суток (плюс давление на больное чувство: вины, сожаления, страха, потери, в каждой воле найдётся трещина), но это долго, это медленная, ювелирная работа для самых ценных инструментов, а время есть не всегда, обычно времени нет, и вот она проблема: найти идеал — полный распад воли, личности, всей субъектной структуры при полном сохранении когнитивного содержания.       — Тебе новый пациент. — Ливиана вошла в лабораторию как хозяйка, и на груди у неё была свежая инсигния декуриона (она карабкалась по карьерной лестнице как дикая кошка, пока та, за чей счёт она пировала, прозябала в подвалах). — Шпионка. Затесалась в Тал Шиар.       У инструмента № 1524 было тело ромуланки — молодое, красивое, сильное тело, ещё живое, ещё в сознании — и когда его поместили в устройство, мониторы показали значительную волю, способность строить осознанную крепкую защиту.       — Мне нужно трое суток.       — Десять часов, — сказала Ливиана.       — Сопротивление высокое. Не успею.       — Я должна отчитаться центуриону через десять часов.       — Мне даже на депривацию времени не хватит! Ты получишь кусок бесполезного мяса! Дай хотя бы два дня!       — Сутки, — сказала Ливиана, — всё, что она знает, мне нужно через сутки. Настоящее имя, происхождение, вербовочная цепочка, что, кому, когда и как передала, все координаты. — Ливиана улыбалась, и кожа на шраме растягивалась, и казалось, что за ней видны голые мышцы, жаль, что всю рожу ей не содрали. — Напоминаю: ты жива только пока ты полезна, Дженис.       Спасибо, что повторяешь это каждый раз, тварь, вот только в мире больше нет специалистов по «Немезис», а в Ромуле никто ни хрена не понимает в человеческих нейротехнологиях, так что блефуй, блефуй.       Зарвик говорил, что раньше Ливиана вела себя мягче, женственнее (что это вообще значит? слабее? зачем ромуланкам быть слабее, если в Империи никто не запрещает женщинам быть командирами?), но после своего позора она изменилась и теперь вечно злилась и шипела на всех как змея. К счастью, только шипела, избегала смотреть на работу с инструментами (на крики, мясо и кровь), не владела самым надёжным средством — насилием (в ней осталась женственность, слабость, поэтому вулканец и сбежал от неё).       — Сутки, — повторила тварь, уходя.       Значит, аккуратный вариант и начинать не стоит, а неаккуратный превратит мозги экземпляра в кашу, толку будет ноль, а жаль портить такое тело — красивое, молодое, сильное (не то что человеческая девка перед ним, поседевшая, уставшая, слабая, слабая, слабая, она отражается в чёрном экране монитора и хочется в него плюнуть или разбить — настолько отвратительно отражение, а Зарвик, кретин, смотрит на это с желанием).       — Начинаем протокол шока.       — Ты можешь пострадать, — сказал Зарвик. — Если ты погибнешь…       Вечно он сомневался, безынициативный, трусливый, без пинка под задницу не хотел идти даже на малейший риск, и она дала ему этот пинок:       — Хватит ныть! Форсируй процесс!       Протокол шока был её последней разработкой, её маленьким гениальным планом: если сразу обрушить на инструмент поток боли и страха, то сознание треснет и в него можно будет войти напрямую, лично, расширить трещину и поглотить всё что под ней, высосать, как виноградную улитку из панциря. Только один нюанс. Время. Если опоздать, то удар будет слишком сильным и разум экземпляра разрушится, высасывать будет нечего; а если поторопиться, то воздействие будет недостаточным, воля успеет среагировать, и тогда ваши разумы столкнутся и оператор сам погибнет. Будто опустишь голую руку в кислоту. Промедлишь — сама станешь мёртвым мясом. Не наука даже, а искусство — нужно ощущать момент, идеально рассчитать усилие, и ни хрена ты не сможешь найти кого-то другого, Ливиана, потому что больше ни у кого нет опыта работы на сотнях инструментов, потому что ты сама позволила своей рабыне научиться, потому что ты слишком «женственная», чтобы вдаваться в кровь, пот и грязь.       Надо сосредоточиться. Вслушаться. В дыхание инструмента, в ритм сердца. Нет права на ошибку.       — Жди, — велела она Зарвику, встав в устройство. — Жди. — Инструмент кричал слишком громко, не ослаб. — Жди. — Замолчал, замер. — Сейчас!       Она закрыла глаза и рухнула в чужую боль, в чужую память, в чужие страхи, как в чёрный омут, и вынырнула из него и поплыла вперёд, туда, где пряталось сознание (инструмент пытался скрыться в воспоминаниях о детстве, банально, смешно) и надо было схватить всё, и засунуть себе в рот, и прожевать как можно быстрее, так, чтобы кровь залила подбородок и шею, чтобы мясо, кости и хрящи сознания хрустели на зубах. Оно сопротивлялось, дёргалось, но оно было обречено, потому что его пожирательница могла вынести сколько угодно и боли, и мерзости (она выжила под нейронейтрализатором, теперь у неё иммунитет), она могла вынести что угодно.       Она открыла глаза в чужом теле. Чужая память распахнулась перед ней, как книга: несколько языков, навыки управления космическим шаттлом, ближний бой. Вся вербовочная цепочка, все коды и шифры, все подельники, вплоть до членов Совета. Её звали Велара.       Ливиана услышала всё что хотела, и глаза у неё засияли от удовольствия: такими темпами она вот-вот станет центурионом, помешанная на званиях и правилах тупая тварь.       — Возвращайся, — сказала Ливиана, — Зарвик, перенеси её.       Зарвик положил в устройство старое тело — убогое, тощее, слабое, слабое, слабое! — и она впервые за долгие годы своего рабства ощутила страх, настоящий первобытный ужас, нет, она не хотела возвращаться, не туда, не снова…       Короткая энергетическая вспышка пронзила старое тело насквозь, от пяток до макушки. Сердце встало, глазные яблоки разрушились, часть содержимого вытекла наружу.       — Декурион, прошу прощения, — сказал Зарвик из-за пульта, — скачок напряжения. Это из-за ремонтных работ наверху…       У мёртвого тела из раскрытого рта торчал чёрный обугленный язык и слегка дымился.       — Тупица, — сказала Ливиана.       Она влепила Зарвику оплеуху, от которой он рухнул на пол, и на мгновение показалось, что сейчас она его убьёт, но нет, она была слабой, женственной, и всегда следовала строгому ромуланскому закону, по которому не-рабов нельзя казнить без суда.       Она развернулась к своей будущей госпоже.       — Ромуланское тело не делает тебя ромуланкой, Дженис.       — Я добуду тебе «Энтерпрайз». Я приведу к тебе его команду, и ты протащишь их, голых, в цепях, по главной площади до арены и отдашь на съедение диким зверям.       — Ты больная. — Ливиана покосилась на труп (на один из многих трупов, по которым она карабкалась наверх). — Ты станешь гражданкой Империи только тогда, когда будешь готова за неё умереть. Ясно тебе? Ромул не прощает слабости. Честь или смерть.       Со старого тела кусками сползала кожа, воняло жареным мясом, так что Ливиана ушла, сбежала, трусиха. Зарвик остался — держался за щёку и стоял на коленях, как перед божеством, но уже не перед Ливианой, и Велара протянула ему свою новую сильную крепкую руку и подняла легко, не напрягаясь, и увидела на его лице то же благоговение, что и вчера.       Нет. Он не похож на Артура. Он убил ради неё того, кого она ненавидела больше всего на свете и кого сама так ни разу убить и не решилась.       Он убил ради неё Дженис Лестер.       Щиты 20%.       Джим снова вышвырнуло в реальность. Колени прижались к груди. Сами. Его колотило. Глаза слезились. Через мутную плёнку он едва различал смутные размытые фигуры. Но зато он хорошо видел тени. Всем телом чувствовал. Они клубились вокруг, цеплялись за руки, подбирались ближе и ближе. Он снова их ощущал. Безликие. Холодные. Теперь он знал, что им нужно. Забраться под кожу. Сожрать. Присвоить. Переварить.       — Сопротивляйся, — сказала Дженис. — Сопротивляйся ещё!       Что-то ударило по ушам. Звук. Обычный. Реальный. Выстрел? Да. И крик. Снова выстрел. Джим сморгнул слёзы — они текли сами по себе, не переставая.       «Беннет» сказал что-то на ромуланском. Велара ответила. Развернулась, окинула его взглядом, дёрнула за полы пиджака. Звук. Что-то упало на пол. Велара растоптала это каблуком.       Коммуникатор.       У «Беннета» был с собой коммуникатор.       Значит надо тянуть время, просто тянуть время…       — Всё, поздно! — ответил «Беннет» на стандарте. — Просто убей его!       — Пошёл вон!       — Мы выполнили минимум, надо уход…       — Я успею!       Глаза у неё, когда она вернулась к Джиму, были налиты зелёной кровью.       — Я перепишу тебя, тварь.       Нет, она не оставит его в покое. Он — её идея-фикс. Больная, чокнутая. Даже для ромуланцев она чудовище.       Ладно, он ещё жив, так что нужно тянуть время, просто тянуть время…       Его снова скрутило. В горле встал ком, шею стиснуло спазмом, как удавкой. Он перестал слышать. Оглох. Что-то вытекло из ушей. Кровь, конечно, что же ещё. Рот сам по себе распахнулся в крике, но кричать Джим не мог. Вся кожа горела, будто с головой окунули в кислоту.       Плевать. Забыть о теле. Забыть о боли.       Задача: не сдать разум. Не сдать память. Не сдаться.       Джим вернулся на мостик, закашлялся — с потолка валил дым. Вместо панели связи зияла дыра. В реальности была бы разгерметизация — всё, что не прибито, улетает в открытый космос. Кислород тоже улетел бы. Но здесь не реальность. Джим мог дышать. С хрипом и сипом, но мог. За пробоиной виднелся каркас — полупрозрачное силовое поле. Последняя линия защиты?       Нет времени думать.       Джим покосился на инженерную панель: 9%.       Проклятье.       Он работает с инструментом, о котором ничего не знает, и у него нет ничего, кроме интуиции!       Отставить панику.       План действий?       Он должен найти ахиллесову пяту у этой мрази. Но как? В её разуме миллионы, если не миллиарды воспоминаний. Какое искать? И как искать? И как использовать? Какой ему сейчас прок от её работы на Ромуле? Да и есть ли тут вообще что-то, кроме ненависти? Она жрёт души — она зверь, монстр, абсолютное зло, каких Джим даже в самых безумных мирах не встречал, в ней не осталось ни капли разума…       Стоп.       Он ничего не добьётся, пока будет смотреть на Дженис как на чудовище. Чудовище не могло сконструировать те сны. Слишком много в них было человеческого.       Каждая женщина в каждом кошмаре действовала не из слабости, а из силы.       Нужно искать не самое слабое, а самое сильное место.       Джим не знал, насколько прав. Какая разница? Других идей нет. Нет ничего, кроме интуиции.       — Отдалить. — Яростных вспышек на экране стало ещё больше. — Отдалить. — Целая галактика взрывов и пламени, чёрных дыр и аномалий, для которых нет названия в языке. — Отдалить на максимум.       И вот теперь Джим увидел что-то, похожее на космос. Огромное чёрное пространство чужой души. Если у этой мрази есть душа.       Перестань думать о ней как о мрази!       Он не смотрел на гамма-всплески и сверхновые. Не смотрел на мрак, не смотрел на войну. Он искал спокойную область. Тишину. Не полную темноту, но и не пламя. Якорь, точку равновесия. Что-то отличное. Что-то… знакомое?       Ему вспомнились вонючие клингонские деревья и колючка, которую он выдернул из рукава Спока. И золото, в которое было окрашено то воспоминание. Тёплый, ласкающий свет.       Джим увидел его. Нашёл. Едва заметное на фоне бурных, яростных вспышек. Скрытое, тайное. Но знакомое. Да, точно.       Он покосился на щиты: 3%.       Пан или пропал, Дженис.       Он подался вперёд и погрузился в золото: она коснулась губами рыжих лохматых макушек — дети обняли её, сонные, усталые, расслабленные после долгого дня. Последние объятие на много месяцев вперёд: завтра её сын и дочь примут присягу в военной академии — поступят с лучшими баллами, самые сильные, самые умные, и Тал Шиар уже присматривается к ним. Они станут офицерами великой имперской армии, и никто и никогда не усомнится в том, что они настоящие ромулане, верные патриоты, первые среди равных (а если какая-то тварь вдруг в них усомнится, Велара вырвет ей язык и скормит Т’раксу). Вот и он. Лёгок на помине. Велара оттолкнула любопытную чешуйчатую морду — пусть привыкает спать один в террариуме. Прикрыла дверь, бросила ещё один взгляд на сына и дочь, запоминая спокойные лица. Мир без без них был бы неполным и не стоил борьбы, и хорошо, что она взяла женское тело — будь она мужчиной, она бы никогда не создала два своих главных шедевра, начало своей бессмертной династии. Только женщина способна, как божество, созидать жизнь, ощущать всю полноту этой власти, о которой ни один мужчина не может и мечтать. Это и есть женственность, которой не учат, о которой не говорят, которую боятся и табуируют. Разумы её детей были для неё открытыми книгами, и там не было ничего, кроме безусловной любви (не потому что она приказала или вмешалась, а потому что она их мама и она никому не позволит обидеть их — эту связь не разорвать, это биологический императив превыше всех законов, фундаментальная константа). Уничтожив Федерацию, Велара обеспечит своей семье вечную славу, создаст мир, в котором никто не усомнится в их правах, потому что есть только одно право — право сильного, и нет никого сильнее её самой.       Она не дура, она знает: Империя не из доброты позволила ей выйти замуж за ромуланца, родить детей, построить дом — условия сделки ясны, но это хорошая сделка, выгодная, и можно больше не зависеть от Ливианы (та уже центурион, но она облажается снова рано или поздно, никчёмная тварь, она не понимает, что верить нельзя никому — кроме тех, чей разум для тебя открытая книга).       Десятки устройств — ручки, часы, серьги, очки, точные копии, — готовы к внедрению. Они сломают разумы инструментов (видные фигуры, высшие чины, лидеры оппозиции и лоялистов, СМИ, — подходит для всех, кроме ублюдков вулканцев с их телепатией), и агенты получат тела, память, навыки, а если кто-то попытается разобрать или повредить механизм, если вдруг план провалится (он не провалится!) — система аннигиляции превратит в пепел все следы и уничтожит все инструменты. У Федерации никогда не будет изобретений Империи, ситуация с устройством невидимости никогда не повторится.       Велара прошла в зал — пушистые дорогие ковры делали её шаги бесшумными. Её роскошный дом был погружен в вечерние сумерки, на стенах висели портреты (работы её мужа, который с упорством фанатика рисовал её и детей снова и снова, будто иконы, улавливая не внешность, а суть, внутренний свет), от энергетических ламп в виде старых подсвечников исходило мягкое тепло (подарок четы Максимусов, её патрон и патронесса, благодарные за свои новые молодые тела).       Зарвик ждал за очередным мольбертом, будто пытался нарисоваться на всю жизнь вперёд, и на щеке у него был мазок краски.       — Тебе ведь не обязательно участвовать на Земле, — сказал он.       Она стёрла мазок поцелуем, и Зарвик сжал её ладони в своих.       — Мы уже это обсуждали, — сказала Велара.       — Пусть другие рискуют. У тебя есть патроны. И скоро появятся ещё. И Тал Шиар хотят тебя. Тебе совсем не нужно…       — Сокровище моё. — Она положила пальцы на губы своего мужа, своего самого верного адепта, и он послушно замолчал, как всегда. — Это мой долг перед нашей родиной. А твой долг — беречь наше наследие, пока меня нет.       Задача минимум: развернуть агентскую сеть, захватить ключевые фигуры, узнать всё о военных технологиях и протоколах Федерации, логистике, разработках, степени готовности, слабых и сильных местах. Задача максимум: спровоцировать гражданскую войну и уничтожить Федерацию изнутри (когда она превратится в руины, милостивый Ромул соединит растерянные, разрозненные миры своей железной рукой).       — А если что-то пойдёт не так? — снова спросил Зарвик.       А если что-то пойдёт не так, то капсула с ядом в зубе у каждого агента (нейротоксин уничтожает мозг за несколько мгновений), так что никто не получит разработки Империи, ни одна тварь не получит разум Велары: её гений умрёт вместе с ней.       Честь или смерть.       — Федерация не достойна существовать, — сказала она. — Я умру за Империю, если придётся. И вы будете не горевать, а гордиться мной.       Зарвик молчал. Конечно он будет горевать, он будет плакать, он никогда не найдёт ей замену, потому что замены ей нет, он это знает, он отчаянно поцеловал её пальцы, украшенные кольцами.       Т’ракс свернулся в калачик и мурчал у её ног.       — Это ведь не единственная причина.       — Да, — ответила Велара. — Дженис будет отомщена. Я перепишу всё раз и навсегда. Но я сделаю всё, чтобы вернуться к вам. Может, не в этом теле, так в другом. Выберу ещё красивее…       — Мне всё равно, в каком ты теле. — Он обнял её, и она закрыла глаза, вдыхая его запах, впитывая его тепло, позволяя себе расслабиться в любимых любящих руках. — Главное, что это ты.       Он говорил правду — его разум был для неё открытой книгой.       При всей мощи Империи, главные свои оковы Велара сковала сама.       Щиты 0%.       Мостик рассыпался. Бетонный пол снова холодил щёку. Джим слышал грохот крови в голове. И писк. Будто комар зудел. И больше не было никаких щитов, царапин, экрана. Не было сил. Не за что цепляться.       Он ужасно устал. Глаза смыкались.       Тени добрались до головы и застыли у висков — ждали приказа.       Они сожрут его. Превратят в покорное мясо.       Они спрашивают: а разве ты не заслужил смерть? Предатель, обманщик, лицемер, трус, паразит, ничтожество, подонок…       Но Велара молчала. Она медлила. Она не смотрела на свою жертву. Она смотрела на дверь, за которой шёл бой. Джим чувствовал её колебания: между долгом и тем, что в ней ещё осталось человеческого. Ей нужно секунд пятнадцать на поглощение. Несколько минут, чтобы освоиться. Считать. Понять. В теле Кирка она обманет федератов. Она ещё может спасти свой замысел, свершить свою месть.       А если что-то пойдёт не так — она раскусит капсулу.       Нужна им твоя героическая смерть? — подумал Джим как можно громче.       Нет, — ощутил он в ответ, — я не оставлю их. Ты их не стоишь, жалкая тварь.       Она рванула к стене, приложила ладонь к кнопке, открывая проход, крикнула:       — Аннигиляция!       И ушла. Сбежала.       Проход закрылся. Раздался гул. Что-то вспыхнуло. Потолок начал осыпаться. Выстрелы были совсем близко. Кто это? Свои? Джим не увидел. Очки взорвались. Не осталось ни звуков, ни света, ни мыслей.