Where Silence Carries a Name.

И так каждый день тянулся вечностью, давя своим бременем на и без того усталые, согнувшиеся плечи. Раньше, единственной ношей для них была лишь тяжелая мантия, выкроенная специально для него, — а теперь это суровые, почти что свинцовые времена, окутанные мраком, без единой надежды на свет. Драко почти перестал есть: он не находил в себе сил даже поднять серебряный прибор, хоть золотая тарелка всё так же стояла на столе — только узор на дне стал чаще попадаться на глаза. А образ отца, сидящего, словно пёс на цепи, не покидал его мыслей и давил сильнее с каждым днём — как и нескончаемые письма. Сначала ему казалось, что он сходит с ума, но каждое новое послание подтверждало подлинность потрёпанного пергамента. Но в Азкабане не было света — только холод, тоска и жестокость. Там кровь медленно падала на сырую плитку, и никто не поднимал взгляд. В этой тюрьме магам стирали личность, репутацию, власть; они превращались в игрушки, не зная ничего, кроме кромешной тьмы внутри. Там запрещено писать, встречаться, вспоминать. Но он каким-то чудом нашёл выход — и это настораживало Малфоя ещё сильнее. Ведь пока куски разорванного пергамента сгорали в камине, другие свитки вновь появлялись в закрытых ящиках, на столах, в руках эльфов и клювах птиц. Каждый его шаг будто преследовал чей-то пристальный взгляд. Нарцисса находилась в другом крыле дома, её совсем не было слышно в последнее время. Эльфы остерегались даже поднять взгляд. И никто не мог следить за ним или, по крайней мере — ему только так казалось, ведь проходя мимо привычных мест, где раньше любил сидеть отец с бокалом виски в руке, он все чаще замечал размытую тень, что исчезала сразу же, стоило Драко сделать только шаг. Так шли дни. И каждый его день тянулся в полумраке, ведь дневной свет давно перестал попадать в дом через маленькое отверстие в шторах. Ему казалось, что он слышит монотонный голос отца, видит его зыбкую тень где-то впереди, чувствует его нагнетающее присутствие рядом, и лишь письма по-настоящему напоминали о его незримом присутствий. Они были везде, эти послания не давали покоя, казалось, даже стали сниться в кошмарах, умоляя Малфоя дотронуться до них и запомнить каждое слово начертанное в них, но он не мог, не хватало сил. Внутренний стержень давно был сломлен, страх услышать голос отца в этих строках мешал ему открыть письма, увидеть то, что хочет ему рассказать отец, боясь того, что услышит неприятные вести от него. Но в конце концов, собравшись с мыслями, когда домашний эльф в очередной раз вместе с подносом еды принёс письмо, туда где обычно засиживался Драко и мог не выходить днями напролет. Дрожащие пальцы коснулись края пергамента. Свиток не просто лежал на подносе, рядом с тарелкой, на которой будто так и была размазана еда — он словно вырос из него, как ядовитый гриб, пробившийся сквозь лакированное дерево отцовского кабинета. От бумаги исходил отчетливый, тошнотворный запах Азкабана, сбивающий и без того слабый аппетит: гнилые водоросли, старый пот и выедающий легкие холод дементоров. Драко опустился в кресло. Кожа обивки вскрикнула под его весом, как живое существо. В поместье Малфоев давно воцарилась вечная осень; здесь не было часов, только бесконечный цикл увядания. Он развернул свиток. Строки скалились на него острым, рваным почерком Люциуса. Каждая буква была похожа на удар хлыста.

«Мой наследник, мой драгоценный Драко...»

Слова казались чужеродными, почти кощунственными в устах человека, который раньше изъяснялся лишь приказами. Но сейчас, когда Малфой чувствовал, как его собственный хребет рассыпается в труху, этот голос был единственным, что удерживало его от падения в бездну.

«Стены этой клетки не могут удержать ту гордость, которую я испытываю, глядя на тебя. Ты несешь наше имя сквозь мрак с достоинством, на которое я, возможно, сам не был способен. Помни: твоя сила не в палочке, а в том, что ты — Малфой. И чтобы ни случилось, я всегда рядом. Я смотрю на тебя из каждой тени этого дома. Ты никогда не будешь один».

Драко читал, и по его лицу ползла судорожная, болезненная улыбка. Он чувствовал, как ледяное дыхание отца касается его затылка. Воздух в комнате стал густым, маслянистым. — Мама? Ты слышала? — прошептал он, не оборачиваясь. В углу, у самого порога, замерла высокая фигура. Нарцисса. Её бледное лицо в полумраке казалось фарфоровой маской, лишенной глаз. Она не двигалась, не дышала, лишь её серое платье едва заметно колыхалось, словно от сквозняка, которого не было. Она была здесь. Она всегда была здесь, когда приходили письма. Драко снова посмотрел на пергамент. На его ладонях остались густые, еще влажные черные пятна. Чернила казались свежей кровью, выплеснутой на бумагу, что было странно, ведь пока письмо шло с Азкабана чернила должны были высохнуть, но ему сейчас было не до этого. Он видел лишь тень. Огромную, искаженную тень Люциуса, которая нависала над столом. Тень бережно положила призрачную руку на плечо Драко, и тот задрожал от блаженного, смертельного холода.— Спасибо, отец, — выдохнул он в пустоту. В зеркале напротив отражался лишь безумный от радости, истощенный юноша, который прижимал к груди исчерканный обрывок старых обоев, что служили пергаментом для письма, хотя в его голове рисовалась картина настоящего письма. Впервые за долгое время он сумел прочитать письмо, переданное ему от отца. Возможно он расскажет дальше, как выбраться оттуда, раз нашел способ начать писать. Он явно знал, что найдет. Раз оставил письмо перед уходом, раз теперь пишет ему. И наконец Драко сумел притронуться к еде, под всплеском адреналина и радости, блуждающих у него под кожей. Медленно поедая свою еду, он все думал о чернилах на руках, даже не удосужившись помыть их перед трапезой, как делал раньше и не отправился в след за матерью, разделить это мгновение вместе. Теперь этот кабинет его новая комната. Место, где он проводит все свое время, ведь чувствует присутствие отца особенно ярко только в его кабинете. В каждом углу ему виделось обещание возвращения — холодное, неотвратимое, как дыхание зимы.