Пробуждение

Воздух на рынке пропитан запахом пыли, пота и отчаянья. Я никогда здесь раньше не был. Я все еще надеюсь, что мы пришли сюда не покупать. — Хотел быть самостоятельным, Мило? — Стеван считывает неуверенность с моего лица. — Ну вот. — Что “вот”? — Часть того, что тебе придется делать, когда фабрика станет твоей. Закатываю глаза. Это случится нескоро. Отец жив-здоров, но приближается к сердечному приступу каждый раз, как речь заходит о том, что дело всей его жизни когда-нибудь достанется мне. Я… не сильно надежный. И мало заинтересован. Нет, конечный результат — аксессуары, которые расходятся по всему миру как горячие пирожки, — мне очень даже нравится. Я сам ношу их, крепя на все части одежды, куда можно прицепить, что делает меня похожим на ходячую погремушку. Сережек нашего производства у меня по четыре штуки в каждом ухе. Отец предпочел бы, чтобы я выглядел более… подобающе. Но вот процесс создания, работа фабрики, вся эта важная и нужная возня… Мне это скучно. Я предпочитаю проводить время, играя на хронозвуке и рисуя картинки, которые тоже неплохо продаются, хотя отец и считает их бездарной мазней. Возможно, он и прав, возможно, их покупают, потому что они — от руки сына великого Уроша Стояновича, а на самом деле они и динара не стоят. Мне плевать, мне есть, на что жить, и ладно. — В жопу фабрику! Я думал, мы пойдем в бар, Стеван, сто лет же не виделись, — говорю раздраженно. — Отец сказал притащить меня сюда? — Я сам так решил, — отвечает Стеван. — Тебе двадцать пять, Мило, пора образумиться уже. Стеван — старый компаньон отца, и в отличие от него, никогда не был душным. Он старше меня вдвое, но мы всегда приятно проводили время вместе, он часто ходит на мои концерты, и я даже думаю, что пару моих “шедевров” тоже он купил, анонимно, конечно же. Не анонимно он поддерживает отца в том, что пора мне завязывать с мазней и включаться в жизнь по-серьезному. Снова закатываю глаза. — Ну что ты хочешь от меня? Чтобы я купил работника? Если куплю — пойдем наконец в бар? Стеван смотрит на меня насмешливо. — Да. Давай, выбери подходящего. И мы бродим по аукциону, и я чувствую, как внутри зарождается болезненное любопытство. Я впервые вижу жестокую работу этого места. Работники — бесправные существа в нашем мире. Все они — из далеких миров, и никто не задается вопросами об их прошлой жизни. Они служат всего для двух целей: те, кто покрепче — для труда, кто покраше — для службы. И мы стираем их — иногда полностью, иногда частично. Влезаем в их сознание и шуршим там, пока не остается только удобное, послушное существо. У отца на фабрике восемьсот тридцать работников. Я никого еще никогда не стирал. Я рассматриваю вереницы работников, таблички с номерами на их груди смазываются перед глазами. Черт, это грустно как-то — там, откуда эти люди, они были кем-то, у них была своя жизнь, которая просто пошла как-то не так, и они оказались здесь. Здесь они вскоре станут никем. Пожалуй, я напишу об этом песню. — Вон тот крепкий, — Стеван указывает пальцем на мощного темнокожего работника. Я нервно сглатываю, мне к такому громиле даже подходить стремно, как я буду его стирать? — Определяйся уже, Мило, не до вечера же нам тут торчать? Меня это почему-то злит. Он сам меня притащил сюда, чтобы я выбрал, а теперь торопит. И негра этого навязывает. Да пошел он. Несусь вперед, почти не глядя по сторонам, оставляя его далеко позади. Не хочу выбирать, демоны! И торможу неожиданно. — Первоклассный работник, господа! — распинается тучный аукционист с голосом, похожим на скрежет гравия. — Небольшой дефект зубов, но в остальном — только посмотрите на него. Красивый, послушный и бонусом — нетронутый. Абсолютно. Я вздрагиваю, застываю невольно. Перед помостом, где показывают работника — несколько человек, некоторых из них я знаю. Новака Гавриловича, например. И знаю, что он странный. Всю свою долгую жизнь он занимается тем, от чего в нашем обществе давно отказались, ставит эксперименты над своим телом, чтобы оно… было другим. И теперь он покупает работников, чтобы засовывать в них то, что предназначено для справления естественных нужд. Он, в общем-то, не один такой, и я совсем не понимаю, зачем люди с собой такое делают. Но знаю, что работники у Новака надолго не задерживаются, приходят в негодность, и он от них избавляется. — Покажи его зубы, — Новак определенно заинтересован именно в этом парне. И когда аукционер подталкивает его в спину, чтобы свет лучше падал на его лицо, я его наконец вижу. Его руки связаны спереди, на нем только льняные брюки, струящиеся вокруг его ног, как вторая кожа. И, демоны, да, он красивый. Он прекрасен своей первозданной нетронутой красотой, о такой в старые времена слагали поэмы, которые в наши дни мало кто может оценить по достоинству. Я могу. Я смотрю на его растрепанные светлые волосы, на темные брови с каким-то невероятным изгибом, на идеально очерченные губы. Аукционер толкает его еще раз, и он поднимает взгляд, в его глазах мелькает искра испуганного вызова, а затем губы приоткрываются в безмолвной мольбе. И тогда я вижу их. Его зубы. Они, несомненно, кривые, резкий контраст с его в остальном потрясающим лицом. Это его дефект. Из-за которого покупатели тут же хихикают и принимаются делать низкие ставки. Для труда он определенно не подходит, а слуг предпочитают брать без дефектов. Особенно те, кто использует их как Новак. Я не понимаю, что происходит. Но с каждой новой ставкой, немногим выше предыдущей, с каждым равнодушным или жестоким взглядом на него внутри меня вспыхивает горячая, собственническая волна, которой я не ожидаю. Так случалось со мной раньше, в саду, в школе, когда другие дети без спроса брали мои вещи. Так и сейчас иногда происходит — например, свой хронозвук я никому даже руками трогать не позволяю. Но этот работник — еще не моя вещь. А я все равно это чувствую. — Триста! — моя ставка звучит резко и ясно, прорезая гул толпы. Глаза аукциониста расширяются, хмурые взгляды покупателей устремляются на меня. Это гораздо больше, чем предлагали до меня, но мне не хочется участвовать в долгих торгах. — Триста динаров. Это почти все, что у меня есть. И я жду, что ставку все же перекроют — битва самолюбий, куда ж без нее. Но нет, работник с дефектом не настолько интересен, чтобы вываливать за него состояние, и моя ставка заставляет всех замолчать. Молоток падает. Он мой. После бюрократических процедур я подхожу к платформе, крепко сжимаю его руку. Он вздрагивает от моего прикосновения, все его тело гудит от ужаса. Он не произносит ни слова, но его прерывистое дыхание громче любых слов. Он знает. Знает, для чего он куплен, что будет дальше. И его душа кричит. — Я сказал “работника”, Мило! — Стеван едва сдерживается, чтобы не орать. — Хорошего работника, а не… — Ты сказал, я должен быть самостоятельным, — отрезаю. — И я его выбрал. — Он не сможет работать на фабрике, — качает головой Стеван, глядя на меня, как на дурака последнего. — Значит, будет слугой, — пожимаю плечами. Вообще-то я думал все же определить его на фабрику. Он не слабый вроде, и хотя я понятия не имею, как устроен труд там, и прекрасно знаю, что отец всегда выбирал тех, повыше и покрепче, ну и что? Может, он тоже справится. Может, он еще там лучше всех будет работать, и меня похвалят за мой выбор. В глубине души я понимаю, что не будет этого. Сломается он там. Или его сломают. И за такую растрату меня точно никто не похвалит. Но куда его еще девать-то? Мне не нужен слуга, я один живу и сам прекрасно справляюсь. — Это очень глупое решение, Мило, — Стеван смотрит на меня с осуждением. Еще бы он не осуждал, я такую сумму на ветер выбросил. — Но посмотрим, может, приноровится на фабрике. Сотрешь его и завтра сам отвезешь. И это то, о чем я отчаянно старался пока не думать. Мне придется стереть его. Чтобы работал. Сделать его послушным и удобным. Я никого никогда не стирал. Все бывает в первый раз. Самостоятельность. И ни в какой бар мы, конечно, уже не идем. Я привожу работника в свою квартиру. В уединенной тени студии наконец поворачиваюсь в нему. Дверь щелкает, запечатывая нас в новом мире. Он застывает, уставившись в пол, сгорбившись так, словно ожидает удара. — Посмотри на меня, — командую я тише, чем хотел. Медленно, дрожа, он поднимает взгляд. Его глаза поразительного прозрачно-синего оттенка, и они наполнены чистым, неразбавленным страхом. — Как тебя зовут? — спрашиваю, не зная, зачем. Мы не называем работников по именам, мы даем им номера, которые записываем в учетные книги. И он, определенно, в курсе. Потому что он смотрит на меня, словно не веря, что я в самом деле именно это спрашиваю. — Скажи, — я повторяю с нажимом. — Зачем? — это первое его слово, голосом, скрипучим после длительного молчания. Потому что мне не нравится, что он не отвечает? Потому что надо как-то звать его, пока он еще существует? Если б я знал. — Я Милорад, — говорю, думая, что так ему будет легче ответить на мой вопрос. — Но все зовут меня Мило. С чего я вообще так думаю? Я его хозяин и собираюсь стереть его личность, ему вряд ли вообще отчего-то сейчас может стать легче. — Ксандр, — он произносит на тихом выдохе и поправляется тут же. — Александр. — Ксандр, — я перекатываю слово на языке. Красивое имя. У нас Александрами тоже называют, но так никогда не сокращают. Оно звучит одновременно жестко и поэтично, и оно вписалось бы в текст одной из моих песен. — Как это происходит? — он произносит твердо, разрушая морок моей мечтательности. — Ты дотронешься? Или просто в глаза посмотришь? Как? И я вспоминаю сразу. Что да, я должен его стереть он для этого здесь. Так происходит всегда, это обычное дело. Я протягиваю руку, мой большой палец скользит по мягкому, полному изгибу его нижней губы. Он вздыхает тихо, напрягается весь. Как же он мучительно прекрасен. И он — живое, мыслящее существо. Красивое, живое, мыслящее существо. Которое я собираюсь превратить в вещь. Потому что так происходит всегда. Потому что от меня этого ждут. “Пора стать уже самостоятельным, Мило”. Ждут. Так. Происходит. Всегда. Он тихо, прерывисто ахает, когда я чуть надавливаю пальцем, его челюсть напряжена, но он повинуется. Его губы приоткрываются ровно настолько, чтобы обнажить неровный ряд зубов. Одни меньше, другие больше, это дефект, неправильность, неидеальность. Так. Происходит. Всегда. Я провожу по его зубам пальцем, чувствуя острые края и теплое дыхание. Всегда. Нет. — Ты прекрасен, — говорю, убирая палец и проводя им по его щеке. — И я не сотру тебя. Не знаю, что сбивает его с толку — комплимент или обещание, которое, как он знает, не должно исполниться. Он пристально смотрит на меня, выискивая подвох, жестокость. — Но… это невозможно, — он наконец произносит, недоверчиво, а глаза его отражают такую яростную надежду, что от нее становится больно. — А кто мне помешает? — хмыкаю. Потому что это правда. Пора стать самостоятельным, Мило. И вот я сам принимаю это решение. Потому что не хочу. Потому что так принято, но это не значит, что по-другому нельзя. И я не сотру его. Я, правда, пока не знаю, что вообще мне с ним делать. Но что-нибудь я придумаю.