Холодный расчёт: Кассиопея

Гермиона сидела за туалетным столиком в спальне, и уже десять минут, если не больше, её пальцы механически водили расческой по волосам. Движения были автоматическими, лишёнными всякой мысли. Вверх-вниз, вверх-вниз, бессознательная попытка навести порядок в том, что снаружи, в то время как внутри царил абсолютный, беспросветный хаос. На ней была шелковая ночнушка на тонких бретельках, струящаяся ткань открывала вид на её плечи, ключицы и зону декольте, где красовался, как ей до сих пор казалось, безобразный, уродливый шрам от пули, которым по роковой случайности её наградил отец двадцать пять лет назад. Муж запрещал ей прятать этот шрам. Каждый раз, когда она поправляла воротник или накидывала шарф, он подходил и отводил её руку. Целовал неровные, поблёкшие линии, проводя по ним губами с такой нежностью, будто это было не уродливое клеймо, а самое драгоценное украшение. С годами шрам затянулся и перестал быть таким пугающим, каким был изначально. Но Гермиона до сих пор не любила его вид. Он портил её зону декольте, напоминал о боли, страхе и, как ей тогда казалось, самом худшем моменте в жизни. Но в то же время... она испытывала к нему странный, противоречивый коктейль из гордости и печали. Гордости за то, что не задумываясь встала на защиту любимого человека. За то, что была готова отдать за него жизнь, чисто инстинктивно, не размышляя, не сомневаясь. И она бы сделала это снова. Не задумываясь. Если бы только могла. Гермиона почувствовала, как её горло сжалось. Она тонула в бездонном колодце безысходности и беспомощности. Кассиопея. Её милая, любимая, драгоценная доченька. Свет её жизни. Её звёздочка. Её маленькое чудо. Где она? Как она? Жива ли она? Эти вопросы стучали в висках, не умолкая ни на секунду, превращая каждый миг в бесконечную пытку. Почему похититель до сих пор не выходит на связь? Чего он добивается? Малфои, Забини, Нотты, Романовы, Сантосы, все дружественные кланы, до единого, бросили свои силы на поиски. Люди рыскали по городу, прочёсывали каждый уголок. Но всё это ощущалось как барахтанье в воде. Бесполезное, бессмысленное и безрезультатное. Хоть она и привыкла к законам криминального мира, научилась играть по ним, даже выигрывать, в глубине души Гермиона всё равно его ненавидела. Ведь в чём бы ни была причина похищения... зачем впутывать в это детей? Зачем трогать самую незащищённую, самую уязвимую часть семьи? Ей хотелось кричать. Кричать во всё горло, до хрипоты, до сорванных связок, до боли в горле, лишь бы кто-то услышал: «Возьмите меня! Заберите меня вместо моей дочери! Четвертуйте меня на глазах у всего чёртова мира, но отдайте мою маленькую девочку! Пусть я сгнию, пусть я умру, только бы она была в безопасности!» Сердце разрывалось как никогда в жизни. Гермиона чувствовала себя лишь оболочкой человека. Безжизненной, пустой, лишённой души. Без дочери ушёл и свет, и смысл, и желание просыпаться по утрам. Каждый новый день приносил только новую порцию боли и неизвестности. Она продолжала расчёсывать волосы. Всё быстрее, всё сильнее, волосок за волоском, прядь за прядью, вырывая некоторые с корнем. Не специально, но в то же время нарочно. Чтобы почувствовать хоть что-то. Чтобы, возможно, наказать себя за опрометчивость. Она расчёсывала волосы до красноты и ссадин на коже головы, но не останавливалась. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Её взгляд был устремлён в пустоту, застывшее отражение в зеркале смотрело на неё чужими, потухшими глазами. И только когда мягкие, сильные руки обхватили её запястья, она замерла. Драко подошёл сзади, бесшумно, как тень, и аккуратно забрал расчёску из её онемевших пальцев. Его движения были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть её. А затем невесомо поцеловал её в макушку. Гермиона подняла глаза. Их взгляды встретились в зеркале. Её — пустые, обезличенные. Его — тёмные и бесконечно уставшие. Её взгляд скользнул по его лицу, по шраму на щеке, что остался после той битвы с Советом Старейшин, когда Драко едва не лишился жизни, защищая их будущее. Затем опустился на собственный шрам. Израненные, поломанные, отмеченные клановой войной и кровью. Но они всё равно научились находить счастье. В каждом дне, в каждом взгляде, в каждой минуте, проведённой вместе. Они оставили прошлое в прошлом, научились жить со светом в душе. А теперь этого света их насильно лишили. Выкачали, обесточили, выдрали с корнем. И кто бы это ни был, кто бы ни посмел украсть их дочь, они за это заплатят. Гермиона чувствовала это каждой клеткой своего тела. Жажда мести, холодная и всепоглощающая, смешивалась с материнской болью, превращая её в нечто мрачное и опасное. Драко был единственной причиной, почему она до сих пор держалась на ногах. Если бы не он, она бы уже давно рухнула, провалилась в эту чёрную дыру, из которой нет выхода. Но она обязана быть сильной. Ради мужа, который почти не спал и не ел, который, словно гончая, метался в поисках их дочери. Ради Кассиопеи, которой наверняка сейчас в сотни раз хуже, чем им. Ради их семьи. Она не имела права разваливаться. Она обязана была взять саму себя за хребет и поднять с пола, на который она осыпалась мертвым грузом, когда узнала о пропаже дочери. Поднять себя и бороться, быть своему мужу опорой в поистине самый тяжелый момент их жизни. Она сглотнула комок, застрявший в горле, встала и сделала шаг к Драко. Её руки обвили его плечи, притягивая ближе, она уткнулась лицом в его шею, вдыхая родной запах. Драко обнял её в ответ, сильными руками прижимая к себе, и зарылся лицом в её волосы. Они стояли так, два израненных сердца, бьющихся в унисон, два человека, потерявших самое дорогое, но всё ещё держащихся друг за друга. Долгое молчание нарушил его хриплый, надломленный, полный боли голос, которым он позволял себе говорить только рядом с женой: — Я подвёл тебя, малыш... — прошептал он. — Подвёл нашу семью. Я... Гермиона резко отпрянула, вскинув голову. — Нет, — перебила она твёрдо. — Нет, Драко. Она взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя, и произнесла, чеканя каждое слово: — Не говори так. Ты не подводил нас. Ты потрясающий муж и самый лучший отец в мире. Что бы ни случилось… мы справимся с этим вместе. — Я найду её, — его уставшие глаза смотрели на неё с мольбой. — Слышишь? Мир вверх дном переверну, но найду. — Знаю, — она кивнула, и уголки её губ дрогнули в слабой тени улыбки. — Знаю, моя любовь. Они вновь заключили крепкие объятия. Каждый из них прятал горькие слезинки, тихо сказывающиеся по их щекам. Здесь, только наедине друг с другом, они могли себе это позволить. Минута общей слабости, общей боли. Чтобы потом, вытерев глаза и надев обратно свои доспехи из непробиваемой стали, снова вступить в бой.