Холодный расчёт: Кассиопея

Кассиопея Малфой разлепила глаза, медленно возвращаясь из спасительного сна в мучительную реальность, которая за последние три дня стала ее личным проклятием. Веки поднимались с трудом. Правый глаз еще кое-как подчинялся, но левый по-прежнему был заплывшим и горячим на ощупь, пульсирующим тупой болью. Касси не видела своего лица, но ощущала его как одну сплошную, опухшую гематому. Кожа на скулах была стянутой, губы сухими, потрескавшимися до крови, а язык распух и, казалось, занимал весь рот, лишенный влаги. Вонь затхлости подвала, собственной запекшейся крови и чужих выделений въелась в волосы, в одежду, в каждую пору её тела. Матрас, казалось, пропитал ее этой мерзостью насквозь. Тело болело. Все, от кончиков пальцев до макушки, было одной сплошной, ноющей болью. Мышцы, лишенные питания и воды, превратились в тяжёлые, непослушные жгуты. Каждый вдох отдавался тупым толчком в ребрах, каждый шевеление — протестом суставов, которые скрипели, как несмазанные петли. Барнабас сдержал слово. К ней не заходили, ни врач, ни его прихвостни, никто. Её оставили без каких либо средств для выживания, и это было худшим, что она переживала в своей жизни. Она понимала, что день сменяет ночь только из-за света из маленького окна с решеткой под потолком. Но в остальном эти дни превратились в один долгий нескончаемый ад. Какая же ты мразь, — думала Касси, глядя в серый, покрытый плесенью потолок. — Какая же жалкая, подлая ты тварь. Но внутри неё, под слоями отчаяния, страха и физического истощения, горело чувство, которое держало её на плаву. Злость. Лютая, всепоглощающая, выворачивающая наизнанку злость. Она подпитывала её лучше любой пищи, согревала лучше любого одеяла. Ублюдок Барнабас держит её здесь как скот, лишает еды и воды. Но по настоящему её заботило другое. Её родные. В каком состоянии они сейчас? Что они знают? Выдвинул ли Барнабас уже какие-то условия? Или они просто не знают, где она? Мама. Касси представила её лицо. Глаза Гермионы, полные слёз. Касси стиснула зубы от этого образа. Папа. Её защитник. Человек, который перевернул бы мир ради неё. Она была уверена, что он уже поднял всех своих людей, что он не спит ночами, что его лицо, наверняка, искажено гримасой ярости и боли. Она слышала его голос в своей голове: «Я найду тебя, доченька, только держись». Этот голос помогал ей засыпать, как когда-то давно в детстве, когда он читал ей сказки про принцесс и рыцарей перед сном. Фифи. Её сестра. Её вторая половинка. Фифи, которая, наверное, сейчас винит себя, плачет, проклинает тот вечер, когда осталась дома. Касси хотелось закричать: «Ты не виновата! Ты не должна была быть там, я сама во всё это влипла!». Но вместо этого лишь сухой, беззвучный кашель вырвался из её пересохшего горла. Алессандро. Мысль о нём обожгла лёгкие. Ищет ли он её? Знает ли, кто её похитил? В силе ли ещё их помолвка с Эмили? Если бы у Кассиопеи были силы, она бы рассмеялась с собственных мыслей. Насколько жалкой и отчаянно влюблённой она была, если даже в этом положении думает о его чёртовой помолвке? Касси зажмурилась, отгоняя эти думы прочь. Не сейчас. Сейчас выживание. Она вновь обвела взглядом свою камеру заточения, и ей захотелось кричать от злости и своей беспомощности. Если она не сама убьет старика, то с удовольствием на это посмотрит. Солнце давно село, и подвал погрузился в давящую темноту. Касси сидела, прислонившись спиной к холодной стене, когда прозвучал лязг засова. Она вздрогнула всем телом. Дверь с противным скрипом отворилась, и в проёме показалась знакомая коренастая фигура. Тот охранник с повязкой на лице. Тот, кто напал на неё на яхте, кого она успела полоснуть осколком бутылки. Его глаза осмотрели её с ног до головы, и в них заплескалось презрение, смешанное с извращенным удовлетворением. — Ну что, шавка? — издевательский голос разнёсся по подвалу. — Как тебе тут жилось? В одной руке он держал бутылку воды. Прозрачную, холодную, с капельками конденсата на пластике. Касси смотрела на неё, и её пересохшее горло сжалось в спазме. Он поднёс бутылку к губам, запрокинул голову и начал пить. Касси видела, как двигается его кадык, как журчит вода, стекая каплями по его подбородку. Она завороженно следила за этим процессом, не в силах оторвать взгляд. Внутри всё кричало от желания вырвать эту бутылку, припасть к горлышку и пить, пить, пить... Он пил долго, нарочито медленно, смакуя каждую каплю. Потом отнял бутылку ото рта, облизнулся и посмотрел на неё с победной, омерзительной улыбкой. — Ох, что-то я уже напился, — произнёс он, и в его глазах загорелся садистский огонь. — А воды тут ещё много осталось. Он перевернул бутылку. Прозрачная струя хлынула на бетон, разбрызгиваясь в разные стороны. Касси смотрела, как вода растекается по грязному полу, собираясь в небольшие лужицы, как впитывается в пыль, как стекает в щели между плитами. Влага, такая близкая и такая недосягаемая, уходила в никуда. На её глаза накатились слёзы. Она почувствовала, как горячая влага скапливается в уголках глаз, как щиплет разбитое веко. Ей хотелось кричать. Умолять. Встать на колени и лакать эту воду из лужи. Она представила, как встаёт на четвереньки, опускает лицо в грязную жижу и наконец пьёт, не думая о достоинстве, о гордости, о том, кто она. Но она заставила себя не двигаться. Она закрыла глаза и позволила одной-единственной слезе скатиться по грязной, опухшей щеке. Мужчина самодовольно рассмеялся. — Ну до чего же ты жалкая, Кассиопея Малфой, — произнёс он, издевательски растягивая имя. — Ты боссу должна ноги целовать за то, что он запретил тебя трахать. Иначе я бы уже давно нашёл применение твоему грязному рту. Касси вся сжалась. Её тело покрылось мурашками отвращения и страха. Ей хотелось плакать. Выть. Позвать папу. Наивно, по-детски поверить, что он тут же придёт и спасёт её, заберёт отсюда. Она крепко сжала зубы, проглотив всхлип, застрявший в горле. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, когда из-за его спины послышались тихие, шаркающие шаги. В проёме появилась женщина преклонных лет. Худощавая, сгорбленная, с седыми волосами, собранными в пучок. В руках она держала поднос, на котором стояла тарелка с супом, большая бутылка воды и медикаменты со стерильными бинтами. — Выйди вон, — произнесла старушка тихим, повелительным тоном. — Мне сказано привести её в порядок. Охранник, который казался раза в четыре больше этой хрупкой старухи, почему-то не посмел спорить. Он бросил на Касси последний, полный ненависти взгляд и, пробурчав что-то себе под нос, вышел, громко хлопнув дверью. Засов снова лязгнул. Касси дождалась, когда шаги затихнут в коридоре, а потом она сорвалась с места. Сил не было, но адреналин, выплеснувшийся в кровь, придал ей нечеловеческую энергию. Она бросилась к подносу, вцепилась в бутылку дрожащими, грязными пальцами. Крышка поддалась не сразу, руки скользили, не слушались, но она справилась. Вода хлынула в пересохшее горло. Каждая клетка тела трепетала от этого живительного нектара. Она пила жадно, захлёбываясь, не чувствуя вкуса, не замечая, как вода течёт по подбородку, по шее, заливает грязную одежду. Она пила и не могла остановиться. Старушка молча стояла рядом, не мешая. Она дождалась, когда Касси опустошит полбутылки, и мягко, но настойчиво отобрала её у неё. — Не торопись, а то хуже будет. Сначала по чуть-чуть, потом ещё. Слабость дала о себе знать и Касси села обратно на матрас. Она тяжело дышала, чувствуя, как вода растекается по желудку, как прохлада заполняет внутренности, как тело начинает понемногу оживать. Слёзы облегчения покатились по её щекам. Старушка опустилась на корточки рядом с ней, поставила поднос на пол и взяла тарелку с супом. — Ешь, — просто сказала она. Касси посмотрела на неё и несмело приняла из её рук ложку и тарелку. Первые глотки супа были даже болезненными для желудка, в котором давно ничего не было. Она прожевывала пищу неспешно, будто заново училась есть. Покончив с трапезой, Касси вновь взяла бутылку воды и сделала несколько больших глотков. Кажется, никогда в жизни она так не радовалась простому куриному супу и воде. Касси вновь взглянула на женщину, которая всё это время просто сидела рядом, и будто вовсе думала о чём-то своём. — Давай-ка тебя подлатаем, — сказала она, когда Касси отставила почти пустую бутылку в сторону. Женщина смочила ватный тампон какой-то жидкостью из маленькой бутылочки и принялась протирать её лицо. Было больно, но Касси была счастлива знать, что её кожу наконец-то обеззаразят, поэтому терпела, стиснув зубы. После этого старушка нанесла охлаждающую мазь на её веко и дала ей таблетку, в которой Касси узнала известное обезболивающее. Мысль о том, что она сможет уснуть без невыносимых мучений заставила её облегчённо выдохнуть. — Тебе надо быть умнее, девчонка, — вдруг разрушила тишину женщина. — Не дерзи боссу и его людям. Молчи или кивай и соглашайся. Дон Паркинсон не зверь и не садист. И, возможно, он даже позволит тебе жить не в этой старой псарне, — она наклонилась чуть ближе, — если ты будешь держать свой острый язык за зубами. Касси злило то, что бабка была абсолютно права. Неизвестно, сколько ей ещё здесь находиться. И она обязана выжить. Ещё трёх дней без еды и воды она просто не переживёт. Проглотив внутренний протест, Кассиопея согласна кивнула.