dream creature

Его руки были холодны, даже сквозь ночное платье ощущался неведомый морок прохлады, словно прикосновение мрамора, согретого странным жизненным огнем. Эта ледяная стужа прожигала кожу, заставляя тело трепетать в противоречии, животный ужас перед неживым и влечение, которое было сильнее христианских учений о естественном, нормальном. Существо касалось нежно, неуловимо, кончиками пальцев вырисовывая странный узор на спине девушки. Виктория выгнула спину навстречу ласке, стараясь ощутить каждое касание как можно больше, ярче. Создание смотрело терпеливо, выжидая, когда творец позволит ему большее, когда с губ сорвутся заветные слова, в которых монстр мог бы утонуть, как в темных водах, что когда-то приняли его тело. Девушка не могла не мучать свое порождение, в очередной раз вгоняя его в невидимую муку, подвластную лишь ей одной. Они сидели напротив друг друга, и время тянулось достаточно медленно, чтобы свеча в комнате, вздрагивая, решила догореть, отбрасывая еле уловимый танец теней на стене. И пока последний свет огня, как капля расплавленного золота, отражался во взгляде существа, Виктория приподнялась, обхватывая лицо своего воплощения. Кожа его суха и шершава, некрасива и не ровна. Ее пальцы вырисовывают линии, плотные шрамы-ручьи, что когда-то она стягивала тяжелыми хирургическими нитями. Губы монстра были темны, цвета старого вина, но не отличались от губ мужчин, с которыми ей приходилось целоваться до него. Влажный и настойчивый язык творения проникал в нее, не давая передышки, рушил все преграды между ними. Руки, перемещаются со спины под платье, и каждый дюйм кожи, которого они касались, вспыхивает ледяным огнем, от этого прикосновения, тело Виктории покрывается мурашками. Его ладони были грубы, такие же, как и лицо, сшиты плотно, искусно, так как бы нарисовал их самый прославленный художник, одержимый демоном. — Разреши мне большее, — Существо разорвало поцелуй, чтобы уткнутся в тонкую шею, оставляя на коже томительные следы, прелестные синяки-цветы, которые он мог видеть. Девушка улыбается, притягивая массивное тело ближе, и создание дрожит в ее власти. Руки зарываются в темные, как смоль, волосы. — Прошу, — выдыхает детище низким хриплым шёпотом, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи и глубоко вдыхая запах — страсть и эфир. Он рисует поцелуи, кусает ключицы, слушая ее сдавленные стоны. Он нетерпелив и жаден до ласки. Тонкая ткань ночного платья с треском поддается его нетерпению, обвисая у ее плеч. Теперь ничто не скрывало ее от его взгляда. Грани между ними стираются. Теперь пред ним не творец, не бог, а женщина из плоти и крови, из жизни. Существо закрывает глаза, тепла стало теперь слишком много. Где-то в глубине, в самой сердцевине его души, что-то замирает в священном ужасе. Виктория, ни говорит ничего, только опускается ниже, теперь она хотела подарить существу его первые в жизни цветы. Монстр сглотнул. Ее запах, ее волосы, кожа… Все это опьяняло, кружило голову, лишало остатков разума. Он не мог подвести ее снова. Не мог быть брошенным. Вновь. И этот страх был единственным, что удерживало его от того, чтобы полностью отдаться плоти. И когда она отстранилась, в его душе что-то оборвалось. Исполин замер, ожидая удара, отвержения, крика. Он посмел изуродовать бога своими руками. Он привык. Он был готов. Он заслужил. Плод безумия удивленно открыл глаза, когда она попыталась снять с него рубашку. Он застыл, робко помогая ей, стыдясь своего тела, сшитого из трупов и смерти. Легкий толчок в грудь роняет его назад, на мягкую постель. Творец рисует узоры на его груди, по швам, что стягивают могучее тело. Тонкие пальцы скользили по швам на его груди, будто читая давно забытую летопись. Каждый рубец - строка, написанная ее иглой, история, что будет длится вечно, пока светят звезды. Каждый стежок - воспоминание о той ночи, когда молнии рвали небо, а она, его творец, обезумев от восторга и ужаса взывала к небесам, о тех силах, что неподвластны человеку. —Виктория, — он шепчет ее имя, и это имя было единственной молитвой, которую он знал. Она касается самого длинного шрама, тянувшегося от ключицы до живота Он лежал на спине, сраженный ее красотой, грудь его тяжело вздымалась от каждого прикосновения. Молчание создателя было гуще ночи за окном. Когда ее пальцы расстегнули его брюки, он попытался поймать ее взгляд. — Ты..., — голос оборвался, когда ладонь скользнула под ткань. Она высвободила его твердый, набухший член, исследуя кожу от головки до паха. Глубокий стон вырвался из его груди. Ее пальцы сомкнулись вокруг него, уверенно, безжалостно. Ритмичные движения были точны и то, непонятное сопротивление в его груди растворилось вместе с этим. Опускаясь ниже, Виктория позволила своим волосам рассыпаться по его бедрам. Он захотел оттолкнуть ее уйти, сказать, чтобы она не трогало его уродливость, что он не достоин того, что она ему дает. И это чувство ранило его, пока мягкие губы не начали целовать его плоть. Таз непроизвольно дернулся навстречу ласке. Он держал ее пальцами за волосы, пытаясь удержаться в реальности, чтобы сохранить остатки разума. Виктория не могла взять его член целиком. Ему и этого было достаточно. Девушка не позволяла контролировать ему ритм, она удерживала его бедра своими локтями, когда существо попыталось слегка отстранится. — Я не могу… — застонал он, спина выгнулась дугой. — Виктория, я… Она отпустила его на секунду, дав глотнуть воздуха, который казался ему пустым без ее дыхания. Глаза девушки в полумраке встретились с его, в них не было ни любви, ни ненависти. Лишь чистая, нечеловеческая концентрация. Наблюдение. Возбуждение. Она жаждала его как никогда раньше. Она прислонилась щекой к его напряженному органу и стала смотреть. Член пульсировал, причиняя уже боль. Он ужаснулся насколько его мужское начало было большим по сравнению с ней. Виктория провела языком по всей длине. Он застонал. — Прошу, — начал он умолять, уже не стыдясь. Казалось, та передышка, что должна была принести ему успокоение, лишь обострила мучительное напряжение. Ему было плохо, тело горело, и каждая клетка кричала о необходимости. — Прошу... Молча, она поднялась над ним. Но вместо того, чтобы принять его в себя, она начала двигать бедрами вдоль его длины. Медленно, почти издевательски. Кожа о кожу. Жар о жар. Она была так мокра, что каждый ее скользящий путь вверх и вниз отдавался во всем его теле влажным, сводящим с ума электричеством. Голова его плыла, сознание затуманилось одним лишь этим ощущением, ее плоть, скользящая по его плоти, ее сок, смешивающийся с его потом. Руки существа, огромные и неуклюжие, впились в ее бёдра, не столько удерживая, пытаясь хоть как-то стабилизировать этот безумный ритм. Каждое движение ее бедер было пыткой и блаженством. Ему было невыносимо приятно, и он хотел большего, глубже, до самого конца. Его творец был так прекрасен в эти мгновения - с полузакрытыми глазами, с запрокинутой головой, вся она, воплощение холодной, безмолвной страсти. Внезапная дрожь, прошла по ее телу, короткая и интенсивная. Для него этого было достаточно, чтобы оказаться на пике. Он застонал, его пальцы впились в ее бедра, оставляя темные пятна будущих синяков. Она почти безвольно рухнула на него, и лишь крепкие руки удержали, не давая упасть. Гонимая большим, еще неутоленным желанием, Виктория приподнялась и посмотрела на него, взгляд был мутным от наслаждения, но полным решимости. Ее рука скользнула в собственное лоно. Сначала один палец, погружаясь с тихим влажным звуком, затем, с легким напряжением, последовали и три. Она растягивала себя, готовила, глядя ему прямо в глаза, методично, без тени стыда. Он наблюдал, завороженный и униженный одновременно. Его создательница, богиня, снизошла до такого как он. И в этот момент он понял, все его существование, вся боль и страдания, были лишь прелюдией к этому мгновению унизительного и возвышенного слияния. И тогда инстинкт, древний и неумолимый, пересилил благоговение. Его собственная рука, некрасивая, сшитая из лоскутов плоти, легла поверх ее пальцев. Монстр не оттолкнул ее, он присоединился. Его огромные, неуклюжие пальцы с неожиданной нежностью обхватили ее хрупкие запястья. Медленно, давая ей возможность остановить его, он начал двигать ее руку в такт своему дыханию - глубже, шире. Он помогал ей растягивать ее же плоть, его собственное низкое рычание смешалось с влажным звуком ее подготовки. В его глазах читалась не просто похоть, а нечто большее, жажда полного слияния, разрушения последней преграды между творцом и творением. Он чувствовал, как ее тело отзывается на это грубое вмешательство, горячий мышечный спазм, короткий прерывистый выдох. Она не сопротивлялась. Ее молчание было согласием, позволением идти дальше, глубже, до конца. Он заменил ее руку. Его собственные пальцы, грубые и покрытые шрамами, скользнули на место ее изящных перстов. Он вошел в нее, сначала одним пальцем, затем вторым, и воздух со стоном вырвался из его легких. Ее внутренности были обжигающе горячими, пульсирующими самой жизнью. Он замер, глядя ей в глаза, ожидая отпора, отвращения, чего угодно. Но в ее взгляде была лишь все та же неумолимая воля, дозволяющая ему это кощунство, трогать святилище своего же творца. Медленно, с благоговейным ужасом, он начал движение. Его пальцы, привыкшие лишь ломать и калечить, теперь с невероятной осторожностью растягивали ее узкий проход. Он чувствовал каждую складку, каждую вибрацию ее тела, каждый ее скрытый ее стон. Это было больше, чем просто физическое проникновение. Это был акт переписывания самой их сути. Он, творение, теперь формировал ее, творца, готовя ее тело к своему приятию. Он видел, как ее веки дрогнули, как ее губы приоткрылись в беззвучном стоне. И тогда, когда его пальцы все еще были внутри нее, растягивая ее горячие, влажные глубины, она двинулась. Одним плавным, неумолимым движением она поднялась над его напряженным телом. Ее рука отстранила его кисть. В ее глазах, темных и бездонных, читалась та же холодная решимость, что и в ночь его сотворения. Не сводя с него взгляда, она замерла на мгновение, острие его желания прижавшись к самому входу в ее лоно. Творение затаило дыхание, весь мир сузившись до этой точки соприкосновения. И затем она опустилась. Медленно, неотвратимо, поглощая его всю его длину в свою обжигающую плоть. Не крик, а тихий, сдавленный стон вырвался из его груди, когда он почувствовал, как ее внутренности обхватывают его, невероятно тесные и горячие, несмотря на подготовку. Это было всепоглощающее чувство, принятия его, заполнило разум. Она сидела на нем неподвижно, давая ему и себе привыкнуть к этой новой, шокирующей близости. Ее грудь тяжело вздымалась, на лице застыла маска непонятных ему чувств, смесь боли, власти и глубочайшего удовлетворения. Она приняла его. Не просто его плоть, но и всю его уродливую, исковерканную сущность. И в этой тишине, разорванной лишь их прерывистым дыханием, он понял, что это и есть его истинное рождение. Несколько секунд они оставались недвижны, слитые воедино. Он ощущал каждую пульсацию ее тела изнутри, каждый мускул, сжимавший его с почти невыносимой силой. Казалось, сама плоть мира разорвалась, и он провалился в самое его пекло. Потом она пошевелилась. Медленно, с невероятным, методичным контролем, она приподняла бедра, почти высвободив его, и так же медленно опустилась вновь, принимая его до самого основания. Его пальцы снова впились в ее бедра, оставляя новые синяки на коже. Он издал хриплый, бессвязный звук. И тогда она начала двигаться. Это не было страстным метанием или неистовым порывом. Подъем. Опускание. Глубокое, ритмичное погружение. Каждое движение было выверено, чтобы достигнуть самой сокровенной его точки, чтобы растопить последние остатки его воли. Он пытался сопротивляться, пытался оттянуть конец, но она, словно читая его мысли, лишь ускорила темп, ее тело стало молотом, разбивающим его сопротивление. Ее ногти впились в его грудь, царапая шрамы. Ее дыхание стало частым и горячим, но из ее губ не сорвалось ни звука. Он чувствовал, как нарастает волна, черная и всепоглощающая. Он застонал, его тело начало биться под ней, уже не контролируя себя. — Виктория... — это было предсмертное хрипение, мольба и признание одновременно. И тогда она, наконец, сломала свое молчание. Одним резким, властным движением она пригвоздила его к кровати, приняв его в себя на всю глубину, и прошептала ему в губы, обжигая своим дыханием: — Адам. Это слово стало спусковым крючком. Это имя, которое он дал себе в глубокую ночь, разрушило его. Вселенная взорвалась белым светом. Его тело выгнулось в немой судороге, и он потерял себя, изливаясь в ее огонь с долгим, гортанным криком, в котором смешались боль, освобождение и бесконечная благодарность. Он цеплялся за нее, как утопающий, пока волны удовольствия не отшвырнули его в бездну. Резкий ветер ударил в лицо, и сознание налетело на него, как удар топора. Он сидел на корточках на опушке, спина к шершавой коре сосны. Память обрушилась каменной глыбой. Хруст кости под его кулаком. Тупой ужас в глазах людей, увидевших его лицо. А потом... сон. Яркий, обжигающий, пахнущий эфиром и ее кожей. Ее молчание. Ее губы. Ее тело, принимающее его с такой всепоглощающей властью, что мир переставал существовать… Он с отвращением посмотрел на свои руки. На них не было ее следов, только запекшаяся недельная кровь охотника, впитавшаяся в грубые швы между пальцами. Во сне он был нужен. Во сне его принимали. Наяву он был лишь чудовищем, оставляющим за собой кровавый след. Он поднялся, его тело ныло от усталости и невысказанного напряжения. Что он увидит в ее глазах, когда предстанет перед ней? Отвращение охотников? Или ту самую бездну холодной страсти из своего сна? Он не знал, что было страшнее.